Руднев В.П. Философия языка и семиотика безумия

Подождите немного. Документ загружается.

351

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

спать и его долгий сон со сновидениями

—

это желание вновь про-

никнуть в утробу матери. Что такое депрессия? Это отрицание же-

ланий и долга. В то время как истерия это отрицание долга во имя

желания, а обсессия это отрицание желания во имя долга. В этом,

как и в любом другом смысле, депрессия являет собой более арха-

ичное состояние. Состояние без модальностей

—

это безжизненное

состояние. Бог умер. И этот Бог

—

утраченная мать. Состояние без

модальностей

—

это мертвое состояние. Депрессия есть временная

смерть. Но депрессивный человек все-таки формально жив, хотя он

может лежать неподвижно и не справлять неделю большой нужды.

Но все-таки малую нужду он должен справлять. Это истерическое

начало в депрессивном

—

возможность справлять малую нужду

—

это

начаток желания. Он не может этого не делать, иначе он погиб-

нет. Он не может не дышать. Хочет ли он дышать? Он не может

не дышать. Но раз в неделю, даже если он почти ничего не ест, он

должен будет сходить по-большому. Это актуализирует анальную

сферу и тем самым сферу долженствования. Когда депрессивный

разрешает сделать себе клизму или принять слабительное, он де-

лает послабление своей деонтической сфере. Ему говорят «Ты дол-

жен». Он отвечает «Но я не хочу». Но его желание не имеет здесь

никакого значения. Обсессия может играть весьма конструктив-

ную роль в депрессии средней тяжести. Например, как только че-

ловек просыпается, в его голове начинает звучать навязчивая му-

зыка. Она якобы мешает ему в его и без того тяжкой жизни. Но

на самом деле она не мешает, а помогает

—

это музыка долга, а не

желания. Когда у него в голове поет хор «Вставай, страна огром-

ная!» или «Взвейтесь кострами синие ночи», то это означает «Ты

должен жить». К желанию это не имеет никакого отношения. Не

надо думать, что мир депрессивного это сплошная дезорганизация,

сплошное отрицание и деструкция. Дайте депрессивному человеку

его Желание, и он станет счастливейшим из смертных. Дайте ему

его Долг, и он станет самым усердным ананкастом. Итак, депрес-

сия это фрустрирование, депривация фундаментальных модаль-

ных свойств человеческой жизни

—

Желания и Долга. Мир сверше-

ния каждодневных потребностей

—

жалкие осколки этих модально-

стей. Если депрессивный заставляет себя чистить зубы

—

это уже

большое достижение в плане деонтики. Но было бы не точно го-

ворить, что в модальном или, скорее, амодальном мире депрессив-

ного вообще отсутствует аксиологическая модальность. Она при-

сутствует, но не целиком, есть только оператор «плохо» и «безраз-

лично», но нет оператора «хорошо», ценно». Весь мир окрашен

352

X(+2Y -Z+/[X

в серые тона, в мире все плохо. Но и это не будет совсем точно. Хо-

рошее есть in potentia. Хорошее

—

это утраченный объект желания.

Он может быть утраченным реально, в виде умершей матери или

жены, или же виртуально, когда нечто утрачено, но не осознается

как таковое; может быть, это утрачены радости творчества, про-

фессиональные навыки. В общем, некий утраченный объект при-

знается хорошим. Чего нет, так это невротической игры хорошего

и плохого, что и формирует структуру желания

—

модальная диалек-

тика. Например, при истерии, в которой актуализирована аксиоло-

гическая шкала, диалектика желания присутствует в очень сильно

выраженной форме. Это диалектика «хочу» и «не хочу». Истерик

хочет то одного, то другого. То одно ему хорошо, а как доходит до

дела, так и плохо. Вот основной принцип неврозов отношения

—

их нарративность. Они похожи на роман с острым сюжетом. Возь-

мем, например, «Случай Доры»

—

это настоящий любовный роман,

даже с элементами криминального детективного жанра, где в каче-

стве Шерлока Холмса выступает аналитик, а в качестве улик фигу-

рируют сновидения пациентки. И вот, как мы уже давно показали

в своей книге «Морфология реальности» (1996), в центре любого

типа нарративности, ее зерном, является смена модальных опера-

торов, qui pro quo, «одно вместо другого». Дора скрывает от себя

свою любовь к господину К. Любовь притворяется ненавистью. Но

за любовью к господину К., даже когда она осознается, лежит еще

более глубинная Эдипова любовь к отцу. Вообще там, где Эдипов

комплекс, там всегда роман или новелла

—

и аналитику приходится

разобраться, кто кого любит и кто кого ненавидит. Нарративный

характер носит также невротический перенос

—

пациенту кажется,

что он любит аналитика, но на самом деле он поставил его на место

отца. И так далее. Модальный сюжет характерен в принципе для не-

врозов переноса, в том числе и для обсессии, хотя не в такой яркой

форме, как для истерии. Но здесь все равно имеет место яркое про-

явление принципа qui pro quo. Например, компульсивная чисто-

плотность скрывает за собой инфантильную анальность. Компуль-

сивное почитание отца скрывает за собой инфантильную Эдипову

ненависть к отцу и желание его убить. Здесь активно действуют ме-

ханизмы защиты, которые и передвигают модальные операторы.

В случае компульсии это реактивное образование. В случае исте-

рии это, прежде всего, вытеснение. Вот всей этой динамичной ди-

алектической картины при депрессии нет, нет смены модальных

операторов, нет сюжета qui pro quo. Все монотонно и неинтересно.

Это, конечно, определяется доэдиповой психодинамикой депрес-

353

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

сивного невроза. Он созрел на инфантильной стадии, когда ребе-

нок только-только осознал целостность личности матери и зафик-

сировал свою идентичность по отношению к ней (Мелани Кляйн).

Итак, в целом можно сказать, что одного объекта мало для по-

строения объектных отношений и одной оппозиции мало для по-

строения образа реальности. Почему? Число один это еще не число,

потому что если есть только что-то одно, то это значит, что его не

с чем сравнивать; два

—

это тоже не число, потому что это просто

два раза по одному. Первое число

—

это три, потому что здесь воз-

никает фундаментальное понятия неравенства: два больше, чем

один. Вот почему появление третьего персонажа

—

отца, форми-

рует зрелые объектные отношения и прибавляет к аксиологиче-

скому модальному оператору еще один важнейший

—

деонтический:

должно

—

можно

—

нельзя. Почему же отношение неравенства мо-

жет формировать зрелые объектные отношения? Потому что есть

из чего выбрать: можно оставаться верным матери и противопо-

ставлять себя отцу, можно примкнуть к отцу и составить с ним ко-

алицию против матери. По моему мнению, в этом и состоит сущ-

ность, важность и универсальность Эдипова комплекса

—

в испыта-

нии объектных отношений, с которыми ребенку, когда он вырастет,

придется сталкиваться ежедневно. Ведь у взрослого человека нака-

пливается много таких объектных треугольников, например, у него

может быть мать и жена, и он обычно выстраивает союз с женой

против матери или наоборот. У него есть начальник, подчиненные

и сослуживцы, и опять-таки он должен и имеет возможность вы-

брать, к кому примкнуть и против кого, кого любить, а кого нена-

видеть, кому приказывать, а кому подчиняться. Именно это важно

в Эдиповом комплексе в свете объектных отношений, а не то, что

мальчик вожделеет к матери и хочет убить отца.

И вот истерическое возникает на фоне достаточно зрелых объ-

ектных отношений. Да, отношения зрелые, это так, но пользуется

будущий истерик ими незрело. Как именно? Он не устанавливает

какой-то определенности в отношениях с матерью и отцом, он при-

мыкает то к матери против отца, то к отцу против матери. На это

можно возразить, почему обязательно нужно вступать в конфликт

с кем-то, почему нельзя всем троим жить дружно? По-видимому,

это универсальный социально-психологический закон. Например,

в политике, для того чтобы возможна была демократия, необхо-

димо минимум две партии, которые вступают в конфликт между со-

бой, в борьбу за избирателя и за власть

—

потому что конфликт это

развитие. Между республиканцами и демократами может не быть

354

X(+2Y -Z+/[X

большой разницы, но жизненное пространство утроено так, что

они должен конфликтовать в борьбе за избирателя. И вот две пар-

тии

—

это аналог отца и матери, а избиратель

—

аналог нашего ма-

ленького субъекта. Он все время голосует, и ему нужно сделать вы-

бор, потому что жизнь так утроена. Избиратель не может голосо-

вать одновременно за демократов и за республиканцев. Точно так

же ребенок не может одинаково любить отца и мать, он должен

сделать выбор. Это и есть то наименьшее зло, которое дает эта де-

мократия объектных отношений. Но если партия только одна

—

это ведет к тоталитаризму, аналогом чего служат диадные объект-

ные отношения. Когда выбирать не из кого, никакой демократии

не получится. Таким образом, тоталитарный режим

—

аналог пси-

хоза (недаром почти все тоталитарные лидеры были психотиками

или околопсихотиками), а демократический режим аналог невроза:

здесь все не гладко, но все-таки жить можно. И вот будущий исте-

рический невротик не знает, за кого ему голосовать, он примыкает

то к одной партии, то к другой. Другими словами, он при зрелых

объектных отношениях пользуется незрелой плавающей идентич-

ностью: он не знает определенно, чей он сын (или дочь) мамин или

папин (Поэтому неслучаен стандартный вопрос, который обычно

задают ребенку Эдипова возраста: «Ты кого больше любишь, маму

или папу?». За этим как будто бы внешне бессмысленным вопро-

сом стоит огромная психологическая проблематика.) Почему это

происходит? Потому что истерия формируется в период фалличе-

ской стадии, когда временно архаическая аксиологическая модаль-

ность вновь (после деонтических норм анального периода) зани-

мает первое место

—

любование своим фаллосом

—

аналог поздней-

шей истерической инфантильной позы, демонстративности, как

говорят характерологи. Истерик перескакивает через анальную

фазу, он как-то ее незаметно проходит и из аксиологической ораль-

ности сразу попадает в фаллическую аксиологию. Что же касается

анальной фазы, то здесь как раз наибольшую актуальность приоб-

ретают деонтические нормы «должно

—

нельзя»

—

здесь властвует

отец. Если ребенок зафиксируется на этой стадии, он станет об-

сессивной личностью и последующая фаллическая стадии прой-

дет для него незамеченной. Это будет человек нормы. И это пере-

гиб в другую сторону, как если бы избиратель всю жизнь голосовал

только за республиканцев, не вдаваясь в суть дела, просто потому

что так поступали в его семье. Это негибкая, вязкая позиция обсес-

сивного невротика противопоставлена сверхгибкой безответствен-

ной позиции истерического субъекта. Истерик голосует за того, кто

355

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

больше его любит. То есть предпочтения обсессивного

—

это пред-

почтения, диктуемые моралью; он так делает, потому что так надо,

а истерик поступает определенным образом, потому что ему так хо-

чется. В результате и то и другое является ненормальным переги-

бом

—

мы знаем, как страдают истерики и как страдают ананкасты.

Но что же можно предложить взамен? Что означает зрелую пози-

цию? Что такое нормальный человек, в конце концов? Нормаль-

ный человек

—

это такой человек, у которого деонтические нормы

не перевешивают аксилогические удовольствия, другими словами,

это такой человек, у которого Суперэго (совпадающее со сферой

норм) и Ид (совпадающее со сферой удовольствий) живут в согла-

сии и гармонии. Конечно, такое положение вещей

—

идеал. Всегда

в каждом человеке есть либо истерический перегиб, либо обсессив-

ный, либо и того и другого понемножку. Но если того или другого

самую малость

—

это и есть не идеализированная, а реальная зрелая

личность

—

у нее есть и нормы, и аксиологические радости. Такие

люди проходят испытание в детстве Эдиповым комплексом, разре-

шают, избывают его и уходят дальше в своем развитии, не зафик-

сированные ни на том, ни на другом, ни на третьем. Или, что чаще,

зафиксированные, но только слегка, на всем понемножку.

Итак, в противоположность депрессии и шизофрении истерия

и обсессия располагает как смыслом, так и денотатом, то есть исте-

рики и ананкасты достаточно свободно могут перемещаться в среде

вещей и событий. Но они относятся к вещам и событиям принци-

пиально по-разному. В целом можно сказать, вспоминая Лакана,

что у невротиков означающее преобладает над означаемым, то есть

смысла в речи обоих типов невротиков всегда больше, чем денотата.

Но что это за смыслы? Истерик существует в среде осуществлен-

ных и неосуществленных (неосуществимых) желаний, обсессивно-

компульсивный существует в среде выполненных и не выполнен-

ных предписаний. То есть речь истериков и ананкастов организуют

принципиально разные, даже, можно сказать, противоположные

модальности. «Я хочу это» или «Я не хочу этого»

—

вот типичное

высказывание истерика. «Я должен сделать это» и «Я не должен

делать этого»

—

вот типичное высказывание ананкаста. В чем раз-

личие семиотики желания (или в более общем смысле, ценности)

и семиотики нормы, деонтики? И та и другая направлены на объ-

ект, управляются мнением Другого. Но если истерик все время не-

достижимо желает этого Другого, то ананкст все время подчиня-

ется этому Другому. В обоих случаях сфера смысла превалирует над

сферой денотата, но по-разному. Истерики, как известно, склонны

356

X(+2Y -Z+/[X

к вранью. Вот здесь и происходит подмена денотатов и раздувание

смыслов

—

огромный арбуз в монологе Хлестакова. Этот арбуз чисто

фантазматический, но не иллюзорно-шизофренический, не галлю-

цинаторный. Возможно, Хлестаков действительно видел где-то та-

кой арбуз, а потом экстраполировал его на себя. Таким образом,

в семантике истерика господствует преувеличение, что исходит из

психодинамического уринального соперничества

—

кто дальше по-

мочится. Ананкаст, наоборот, склонен все преуменьшать. Ему надо

сделать выбор, выполнять норму или не нарушать запрет. Или во-

обще ничего не делать. И он выбирает вообще ничего не делать,

ибо так спокойнее, так, ничего не делая, меньше риска нарушить

норму. Так, ананкаст Акакий Акакиевич Башмачкин в гоголевской

«Шинели», который всю жизнь переписывал бумаги, когда ему пред-

ложили должность повыше, сказал, что он будет лучше, как и пре-

жде, переписывать.

Противоположными являются у истериков и ананкаств меха-

низмы защиты, соответственно, вытеснение и изоляция. Меха-

низмы защиты

—

суть семиотические образования. При вытесне-

нии просто нечто семиотическое забывается, а потом вылезает как

иконический псевдосоматический знак: например, вытесняется по-

лученная когда-то пощечина и вылезает невралгия тройничного не-

рва (пример Абрахама Брилла). При изоляции человек говорит то,

чего не чувствует. Ананкаст вообще плохо выражает и чувствует аф-

фекты. Так он, по сути, находится вне любовного дискурса, боится

секса и открыто выражает к нему презрение и ненависть, так как

секс связывается у него с чем-то грязным, анальным. Истерик очень

сильно привязан к сексу, он помешан на сексе, но в последний мо-

мент увиливает, ему важно просто продемонстрировать свои теле-

сные иконические знаки, соблазнить, а потом в последний момент

уйти на попятный. Таким образом, вот еще одно различие между зна-

ковостью истерической и знаковостью обсессивной. Истерический

знак

—

это иконический знак. Он расположен на теле истерика, и его

надо уметь читать

—

это знак недостижимого желания. Обсессивно-

компульсный знак

—

это индексальный знак

—

метонимия, он но-

сит, как правило, запретительный, во всяком случае, всегда норма-

тивный характер, как система уличной сигнализации. «Кирпич»

—

«ехать нельзя»

—

вот наиболее типичный знак-индекс ананкаста.

Итак, при шизофрении больной регрессирует к той стадии раз-

вития, когда язык еще не сформировался

—

и он соответственно те-

ряет его либо почти полностью, либо остаются какие-то бредовые

безденотативные остатки, как во сне. При депрессии больной ре-

357

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

грессирует к той стадии своего развития, когда язык уже сформи-

ровался, но из-за работы скорби утрачивается сфера смыслов и по-

лученная после шизоидной позиции сфера денотатов становится

временно ему не нужна

—

депрессивный склонен вообще не пользо-

ваться языком, хотя потенциально это уже возможно. При невро-

зах переноса мы имеем уже хорошо сформированный язык, и здесь

мы можем говорить лишь о некоторых искажениях, о преоблада-

ния сферы смысла над сферой денотата, то есть невротикам пере-

носа важнее не то, о чем они говорят, а как они об этом говорят.

Но до сих пор мы исходили из предпосылки, что язык создан

и функционирует для того, чтобы адекватно передавать информа-

цию между субъектом и объектом. Но язык это скорее игра, где есть

победитель и побежденный. Языковая игра во многом похожа на

игру в теннис. Говорящий старается своей речью-ударом сделать так,

чтобы партнер не смог ему ответить тем же, чтобы мяч ударился

об землю на территории игрока-противника. Говорение

—

это состя-

зание двух или более языковых субъектов. И это касается практиче-

ски всех языковых игр. Когда общение становится полностью по-

нятным, когда утрачивается агональная функция обмена репликами,

говорить становится неинтересно

—

это депрессивная языковая по-

зиция. Когда двое людей говорят, напротив, на языках, которые им

совершенно непонятны, то им тоже становится неинтересно

—

это

шизофреническая позиция; тогда они начинают находить общий

язык, построенный на других, более универсальных основаниях.

Например, язык жестов. Витгенштейн писал в «Трактате»: «Речь

маскирует мысль. И так, что по внешней форме этой маскировки

нельзя заключить о форме замаскированной мысли; поскольку

внешняя форма маскировки вовсе не имеет целью выявить форму

тела». Человек говорит. Но зачем он говорит? Можно заключить,

что человек говорит не для того, чтобы передать адекватную ин-

формацию о мире, это был бы слишком тривиальный и никому не

нужный язык. Человек говорит, прежде всего, чтобы удовлетворить

свое желание, чтобы прорваться к Другому. Даже в самом коротком

и примитивном обмене репликами мы можем усмотреть это невы-

сказанное, но подразумеваемое желание.

—

Какая сегодня погода?

—

Сейчас 17 градусов тепла.

Было бы слишком наивно думать, что говорящие обмениваются

репликами о погоде, чтобы узнать погоду. Разговор о погоде, один

из примеров «пустой речи», по Лакану, нужен для того, чтобы за-

полнить пространство коммуникативной неловкости. О погоде

358

X(+2Y -Z+/[X

люди говорят, когда больше нечего говорить. Или когда хотят за-

говорить в принципе, потому что речь о погоде это принципиаль-

ная речь ни о чем. «Определенно хорошая сегодня погода». Так ска-

зал некий субъект булгаковской Маргарите, сидящей на скамейке

в Александровском саду, полной предчувствиями о неизвестной

судьбе своего Мастера. И Маргарита совершенно справедливо по-

нимает, что эта реплика о погоде является первым этапом соблазне-

ния. Второй этап «Давайте поужинаем вместе». Это означает «Я не

прочь с вами вступить в интимную связь». Третий этап

—

«Давайте

я вас провожу до дома». Четвертый: «Можно мне подняться и вы-

пить у вас чашечку кофе?» Все время речь идет не о том; денотатив-

ная сфера присутствует здесь лишь формально. И только шизоф-

реники говорят о том, о чем они действительно хотят сказать. Так

герой фильма «Beautiful mind», гениальный ученый-шизофреник,

прямо говорил девушке: «Я хочу с вами переспать». Это образец

полной речи, но ненормальной именно потому, что она прямо на-

целена на истину, потому что она не маскирует мысль. Здоровый че-

ловек живет в пространстве маскировки своих мыслей. Зачем это

нужно? Это указывает на адекватное понимание им социальной си-

туации и требований Суперэго. Говорят не то, что думают. Пред-

ставим себе, что человек вышел на кафедру, но вместо того чтобы

прочесть блестящий доклад, он говорит слушателям: «Вы все здесь

полные придурки, я вас глубоко презираю, вы ничего не поймете

в том, что я мог бы рассказать вам». Это была бы речь, нацеленная

на истину, но так говорить не принято. Психическое здоровье, та-

ким образом, это речь, нацеленная на то, чтобы избегать истины,

которая состоит в том, что субъект полон неконтролируемых уста-

новок. Очень редко, почти никогда человек не говорит того, что ду-

мает. Это было бы антисоциально. Почти каждый человек склонен

думать про себя: «Я лучше всех. Я никогда не умру» Но он даже себе

боится в этом признаться. И поэтому человек постоянно врет даже

самому себе. Депрессивные люди в этом смысле ближе к истине.

Потому что ближе к истине вообще ничего не говорить. Кто мол-

чит, тот говорит правду. Именно потому, что депрессивному ничего

не интересно, он и не врет. Врет тот, кто заинтересован в объектах.

Поэтому депрессивный никогда не позовет девушку поужинать, ему

не нужны сексуальные контакты. А если он скажет «Давайте вместе

поужинаем», то это будет просто другая ложь, и девушка его может

понять неправильно, потому что он будет иметь в виду «Я одинок,

побудьте со мной хоть немного». Возможно, он даже знает о здоро-

вом смысле этой фразы «Давайте поужинаем вместе», но она ему

359

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

неинтересна, ему все равно. Если бы он был шизофреником, он бы

сказал «Я ужасно одинок сегодня, и мне совершенно все равно, кто

будет со мной ужинать, но вы первая, кто мне попался под руку, по-

этому давайте поужинаем вместе». В ответ на такую реплику никто

поужинать не пойдет. Разве только если второй собеседник тоже

окажется шизофреником.

Мы упираемся в парадоксальный феномен

—

что нормальная

коммуникация подвергается еще большим искажениям, чем пато-

логическая. Что язык употребляется не для того, чтобы передать

какую-либо непосредственную информацию, но либо для того,

чтобы наоборот ее скрыть, либо исказить, либо представить по-

средством этой исходной информации метафорически совсем дру-

гую информацию. «Давайте поужинаем вместе» означает «Я хочу

с вами иметь интимные отношения». В случае же патологического

развития мышления наоборот язык используется непосредственно.

Отчего так происходит? Отчасти, как мы уже подчеркнули выше,

из-за самой особенности языка, которая заключается в том, что он

призван не раскрывать, а маскировать мысли. Отчасти из-за другой

особенности патологического мышления, которая состоит в том,

что безумцы не умеют врать, шутить и использовать язык метафо-

рически, то есть адекватно его способностям. В этом смысле без-

умец ближе к истине, чем нормальный человек. Нормальный че-

ловек склонен скрывать истину, свой скелет в шкафу, в то время

как шизофреник наоборот склонен говорить о себе правду. Правди-

вость шизофреников давно известна. Депрессивные тоже довольно

правдивы, им трудно скрывать истину о своем заболевании, потому

что им вообще трудно говорить о чем-либо. Чем ближе к нормаль-

ному дискурсу, тем язык становится адекватнее. Обсессивный чело-

век лишь неадекватно точен. Если вы будете с ним договариваться

о встрече, он назовет точное количество часов и минут и пункту-

ально опишет пространство, где должна будет произойти встреча.

Это искажение никак не повлияет на общую информативность

его высказывания, оно исказит его в сторону большей точности

—

в этом и будет состоять патология его высказывания. Нормальный

человек скажет «Ну, встретимся где-нибудь около семи возле метро

Октябрьская». И этого будет вполне достаточно. Потому что если

он опоздает, он сможет сослаться на неточность договоренности,

или он будет стоять слишком далеко от метро или наоборот внутри

метро. Обсессивно-компульсивный так не сможет, ибо любая нео-

пределенность вызовет у него приступ тревоги или даже паники.

Истерический человек наоборот будет вопиюще неточен, он мо-

360

X(+2Y -Z+/[X

жет забыть или вытеснить назначенное время, прийти на полчаса

раньше или наоборот опоздать на полчаса или вообще не прийти.

Но все это у нас получается парадоксально. Получается, чем

больше искажений в языке, тем адекватнее он используется, а чем

больше в нем точности, тем менее он адекватен. Как это понять? По-

чему язык маскирует мысли? Какой в этом смысл? Здесь мы должны

были бы углубиться в историю языка, вернее даже в историю созда-

ния и становления языка, но это не входит в нашу задачу. Мы можем

сказать только, что первоначально язык был совершенно иначе

устроен, чем язык современных нормальных людей. Первобытный

человек, который начал пользоваться языком, не отличал реально-

сти от собственного Я. Он жил в мифологическом мире, где все ото-

ждествлялось со всем и все соответствовало всему. В таком языке

предложения-высказывания одновременно были и частью языка,

и частью реальности. Язык был магическим средством влияния

на реальность. Поэтому сказать «Я убью тебя» было равносильно

тому, чтобы действительно убить собеседника. То есть первобыт-

ные люди были сходны с современными шизофрениками, и их

язык был сугубо бредовым. Они сами не понимали, что говорили.

Конечно же, они не умели скрывать своих мыслей, а говорили всю

правду, но в чем заключается правда, они не понимали. Для них

правдой были всякие духи, добрые и злые, на которые можно было

влиять различными заговорами (заговор

—

эквивалент обсессии),

крики и рыдания были частью ритуальных действ (что дает истери-

ческую картину мира). Пожалуй, депрессивный человек появился

позднее всех (обсессия и истерия были инкорпорированы в общую

шизофреническую картину мира подобно тому, как они инкорпори-

рованы в обычную шизофрению). Как маленькие дети не страдают

депрессией, так и первобытные люди не страдали депрессией. То

есть, возможно, у них были тоска и меланхолия, но это были не то-

ска и меланхолия в современном смысле как следствие потери лю-

бимого объекта и чувства вины из-за этой потери. Это были скорее

демоны тоски или демоны меланхолии, которые овладевали чело-

веком извне, то есть опять-таки налицо было отсутствие тестиро-

вания реальности, разграничения внешней реальности и собствен-

ного Я. Современный язык появился тогда, когда мифологическое

мышление начало распадаться, и из шизофренического синкрети-

ческого высказывания-действия вычленились, например, истерия

и обсессия, когда человек пережил и преодолел депрессивную по-

зицию. Тогда он смог больше не пугаться фразы «Я убью тебя». Это

были теперь уже только слова.