Руднев В.П. Философия языка и семиотика безумия

Подождите немного. Документ загружается.

391

2'*0*2 ¯2*-[/22

тивную сферу. Получается, что обсессивные более склонны к дено-

тативной сфере, более заземлены, а так оно и есть на самое деле;

истерики же более склонны к фантазии, к сфере чистого смысла,

что тоже соответствует даже обыденному представлению об исте-

рике как о фантазере и вруне (барон Мюнхгаузен, Хлестаков). А что

происходит при шизофрении? Мы не знаем этого. Мы можем, по-

вторяем, говорить только о репрезентативной семиотической

сфере, а не о самой шизофрении. Все в той же беседе Александр

Сосланд критиковал меня за то, что я, говоря о «природе психиче-

ской патологии», говорю на самом деле о репрезентации. Потому

что семиотическо-вербальное

—

это только поверхность, а природа

—

это природа аффекта. Тогда же он сказал, что в основе шизофре-

нии, по его мнению, лежит не потеря денотативной сферы, а все-

объемлющий страх, бинсвангеровский Ужас ужасного [Бинсвангер,

1999a] (подробнее см. ниже). Мой критик находился по отношению

ко мне в той же диалогической позиции, в которой находился Дар-

вин в его полемике с Уильямом Джеймсом. Напомним вкратце, в чем

там было дело.

Дарвин (в работе «О выражении эмоций у обезьяны и человека»)

считал, что эмоция первична, а язык вторичен. Уильям Джеймс счи-

тал, что язык (там шла речь о языке тела, о жестах и мимике, но это

все равно невербальная семиотика) первичен, а эмоция, аффект яв-

ляется реакцией на языковой раздражитель. В отличие от Дарвина

Джеймс исходил из диалогической модели языка. По Дарвину ситуа-

ция такая: «Я испытываю боль и потом уже кричу: «Ай, как больно!»

Или вижу что-то приятное, и у меня появляется счастливый смех

или слова «Ах, как хорошо!». Джеймс считал

—

и я с ним согласен,

—

что ситуацию надо рассматривать более широко. Сначала я испы-

тываю какой-то семиотический стимул, потом появляется эмоцио-

нальная реакция. Мне говорят: «Ты больше ни на что не способен».

Мне делается душевно больно. Что здесь первично? Здесь перви-

чен языковой стимул, слова о том, что «я

—

плохой». Я реагирую

депрессивно на слова. Но это могут быть и не слова. Это может

быть не вербальный, но все равно семиотический стимул. Я уви-

дел раздавленную кошку, и мне сделалось тоскливо. «Раздавлен-

ная кошка»

—

это языковой стимул. Мне сама реальность сказала:

«Ты видишь раздавленную кошку». Или просто светит солнышко,

и я улыбаюсь. Я получаю сообщение от реальности: «Какая хоро-

шая погода»

—

в ответ изменяется моя эмоция. Это соответствует

гипотезе лингвистической относительности Э. Сэпира, Б. Л. Уорфа:

не реальность строит язык, но язык строит реальность. Язык пер-

392

X(+2Y -Z+/[X

вичен. Но он первичен в прагматическом смысле. В онтологиче-

ском смысле между языком и реальностью, между речью и эмоцией

существует «принципиальная координация» (выражение Эрнста

Маха, роль которого в формировании современного мышления мы

во многом недооцениваем).

Но предположим, что наш оппонент прав, и главное в шизофре-

нии

—

не утрата денотативной сферы, а страх, тревога, вообще аф-

фект. С целью выяснить это мы выбрали три концепции шизоф-

рении (обзор психотерапевтических подходов к шизофрении см.

в статье [Холмогорова, 1998]): концепцию Людвига Бинсвангера,

основателя daseins-анализа, и двух психоаналитиков

—

Отто Фени-

хеля (главу о шизофрении из его классической книги 1940-х годов

«Психоаналитическая теория неврозов») и современного финского

психоаналитика Вейкко Тэхкэ (главу о шизофрении из книги «Пси-

хика и ее лечение»).

5. £Z)[/ &'[±'[-

Эуген Блейлер, который ввел в культуру  века сам термин «ши-

зофрения», был директором знаменитой клиники для психически

больных Бургхельцли в Цюрихе. Во многом благодаря тому, что под

его началом работал молодой Юнг, между психиатрическим Цюри-

хом и психоаналитической Веной завязались тесные контакты (см.

подробнее [Эткинд, 1994]), и Блейлер испытал на себе определен-

ное влияние психоанализа (например, он, так же как и Фрейд, счи-

тал, что галлюцинации и бред суть исполнения желаний); однако

этот замечательный психиатр во многом сохранил свою уникаль-

ную позицию в учении о шизофрении, некоторые аспекты кото-

рой мы изложим по его «Руководству по психиатрии», впервые из-

данному в 1921 году и выдержавшему 15 переизданий, из которых

пять вышло на русском языке; последний репринт 1993 года, на ко-

торый мы и будем ссылаться. Для Блейлера шизофрения это, пре-

жде всего, расстройство ассоциаций

—

характерно, что с самого на-

чала главы о шизофрении Блейлер начинает говорить о языке, точ-

нее, о речи шизофреников.

Нормальные сочетания идей теряют свою прочность, их место занимают

всякие другие. Следующие друг за другом звенья могут, таким образом, не

иметь никакого отношения одно к другому. <…>

«Желуди

и это называется по-французски Au Maltraitage /

—



(я тебя так хорошо видел.)

Если на каждой линии что-нибудь написано,

393

2'*0*2 ¯2*-[/22

тогда хорошо! «Теперь ischt albi elﬁ grad. Другой4 Hü. Hü. Hüst umme nö

hä!

—

Союз каторжных: Burghölzli (пациент называет больницу, где он,

очевидно, содержится «союзом каторжных», то есть тюрьмой.

—

В. Р.)

—

Isch nänig à pres le Manger (первая половина фразы немецкая, вторая фран-

цузская

—

В. Р.).

В этом примере знак

обозначает места, где ход мыслей совершенно

прерывается; может быть, это происходит и в других местах. Он поэтому

в целом становится нелогичным и непонятным. Однако и формальная

связь нарушена. Французский и немецкий диалект и итальянско-немецкий

язык перемешиваются без видимых оснований. Больной слишком хорошо

знает французский язык, так что нельзя считать ошибки во французском

правописании описками; они соответствуют крушению всего мышления

[Блейлер, 1993: 305].

Далее Блейлер пишет:

Относительно последовательного хода мышления <…> «Брут был италья-

нец», где вместо древнего периода все отнесено к новому; или: испытывае-

те ли вы огорчение?:

—

«Нет»

—

Тяжело вам?

—

«Да, железо тяжело». Слово

«тяжело» вдруг употреблено в физическом смысле, истинное соотноше-

ние не принято во внимание. Таким образом, мышление и способ выра-

жения приобретают чудаковатый характер (Verschroben

—

шизофрениче-

ская чудаковатость.

—

В. Р.) [Блейлер: 306].

Далее Блейлер пишет о шизофреническом символе (М. Е. Бурно

сказал бы

—

«эмблема» [Бурно 2005, 2006]), употребляя этот термин

в психоаналитическом смысле:

Частый случай замещений (словечко из фрейдовского «Толкования сно-

видений» [Фрейд, 1991]

—

В. Р.) представляет символ, играющий большую

роль в dementia praecox: больной, сам того не замечая, ставит его на место

первоначального понятия; он видит огонь, его жгут. И эти вещи, кото-

рые для здорового представляют символ любовных мыслей, он галлю-

цинирует, как реальность. <…> Вследствие отсутствия цели мышление

с такой легкостью сбивается на побочную ассоциацию, что иногда руко-

водящими моментами становятся одни звукоподражания. <…> Из-за всех

этих расстройств мышление становится нелогичным, неясным, и даже

разлаженым, бессвязным. <…> Когда идеи, между собой несвязанные, обра-

Удивительным образом сразу появляется лакановский Большой Другой! (cм.

[Лакан, 2001; Жижек, 1999; Салецл, 2000]).

394

X(+2Y -Z+/[X

зуют всевозможные сочетания, результаты всегда получаются неверные5.

[Блейлер: 307–308].

А вот об аффекте! (То, в чем нас упрекал А. И. Сосланд,

—

что мы не

придаем должного значении аффекту):

В более тяжелых формах шизофрении наиболее резким симптомом явля-

ется «аффективное отупение». В больницах можно постоянно видеть боль-

ных, которые десятками лет не обнаруживают никакого аффекта, что бы

ни случилось ни с ними, ни с окружающими. <…> Даже там, где мы видим

живые аффекты, все поведение носит на себе отпечаток равнодушия6. <…>

Вообще одним из наиболее надежных признаков болезни является недо-

статок аффективных модуляций, аффективная неподвижность: если аффекты

существуют, они долго не держатся. В острых стадиях случается по каким-то

внутренним побуждениям, что больные плачут, стонут радуются и бра-

нятся, одно за другим, и неизвестно почему. <… > Радость шизофреника

<…> не увлекает, выражение его страдания оставляет холодным7 [Блей-

лер: 309–310].

Вслед за Фрейдом Блейлер говорит о шизофренической амбивалет-

ности (мы в этих случаях употребляем слово «схизис», то есть «рас-

щепление», от чего, собственно и пошло слово «шизофрения», ко-

торое и по-русски звучало ранее как «схизофрения»)8.

Блейлер не читал Хлебникова, Хармса и Введенского, что дало бы ему основа-

ние сказать, что шизофрения может стать в руках гениального человека весь-

ма эффективным оружием (см. главу «Поэзия и психоз» книги [Руднев, 2005],

где анализируется мистерия Введенского «Кругом возможно Бог»).

«Равнодушие»

—

один из главных аффектов нарциссизма. Он встречается на каж-

дом шагу в основополагающей книге по нарциссизму Хайнца Кохута «Анализ

Я» [Kohut, 1972] (русский перевод [Кохут, 2003]); ср. в разделе данной статьи

об Отто Фенихеле психоаналитическую интерпретацию шизофрении как

регрессии к первичному нарциссизму.

«Радость» и «холодный» тоже ключевые термина из нарциссического лекси-

кона (см. [Руднев, 2007c]) (см. также анализ романа Платонова «Чевенгур»

в разделе 12).

См. также главу «Схизис и многозначные логики» нашей книги «Диалог с безу-

мием» [Руднев, 2005]:

Одновременный смех и плач составляет проявление шизофренической амби-

валентности. Благодаря шизофреническому дефекту ассоциативных путей

становится возможным сосуществование в психике противоречий, которые

395

2'*0*2 ¯2*-[/22

«Odi et amo», написал Катулл, который был не шизофрени-

ком, а эпилептоидом9. По-видимому, Блейлер не мог еще осо-

знать того, что он живет в принципе в шизофренической культуре

вообще говоря, исключают друг друга. Любовь и ненависть к одному и тому же

лицу могут быть одинаково пламенны и не влияют друг на друга (аффектив-

ная амбивалентность (больному в одно и то же время хочется есть и не есть;

он одинаково охотно исполняет то, что хочет, и чего не хочет <…> он в одно

и то же время думает «Я такой же человек, как и вы!» и «Я не такой человек,

как вы»! Бог и черт, здравствуй и прощай для него равноценны и сливаются

в о д н о понятие [Блейлер: 312

–

313].

Ср.:

1. Могу ли я представить, чтобы «здравствуй и прощай» были «равноценны»?

Видимо, имеется в виду, не равноценны, а равнозначны. Как ты себе это пред-

ставляешь? Он подходит к врачу и говорит ему: «Здравствуйте, господин док-

тор!», на что доктор отвечает: «Здравствуйте, господин N». И больной тут

же говорит: «Прощайте, доктор!». Потом, подождав секунду, он опять гово-

рит: «Здравствуйте, господин доктор!» Если бы не было повторения первой

фразы, можно было бы подумать, что они просто встретились на секунду

и тут же попрощались. Представим себе, что сумасшедший временно выздо-

ровел, он идет по улице и встречает того доктора, у которого он лежал в боль-

нице. Он говорит ему: «Здравствуйте, доктор!» и снимает шляпу. Врач отве-

чает: «Здравствуйте, господин N» и тоже приподнимает шляпу. Но посколь-

ку оба они торопятся, то N тут же говорит «Прощайте, господин доктор!»,

и они откланиваются.

2. В чем же состояло безумие в первом случае? В самом факте повторения пер-

вой фразы? Конечно, можно представить себе, что больной издевается над

доктором, просто симулирует. Но это доказывает только, что он правильно

симулирует. Но я все равно не понимаю, что значит здесь «шизофренический

дефект ассоционных путей», благодаря которому, согласно Блейлеру, проти-

воречия становятся возможны. Почему, если у человека расстроены ассоци-

ации, он должен повторять «Здравствуйте, доктор» и «Прощайте, доктор»?

Вероятно, имеется в виду, что у человека с нормальными ассоциациями встре-

ча с человеком ассоциируется с приветствием, а расставание

—

с прощанием,

а у шизофреника все спуталось в один клубок, у него появился «комплекс»

(это словечко придумали Блейлер с Юнгом («Психология dementia praecox»

[Юнг, 2000]). У него приветствие оторвалось от ситуации встречи, но не ото-

рвалось от своего семантического контрагента

—

от прощания. То есть у него

не расстройство ассоциаций, а другое направление ассоциаций. Не от семан-

тики к соответствующей прагматической ситуации и обратно, а от одной

семантике к другой, в данном случае противоположной. У этого

396

X(+2Y -Z+/[X

(об этом см. заключительный раздел данного исследования) и что

он сам является частью этого культурного шизофренического про-

екта. Амвивалентность

—

за этим словом стоит множество культур-

ных контекстов, в первую очередь, тартуский структурализм Лот-

мана и «инверсия двоичных противопоставлений» в теории карна-

вала М. М. Бахтина.

6. «Y['2± &[0» [+*-( 0*'*)Z&(:

*1 _(-(/*±2  ¯2*-[/22

Роман Сологуба является энциклопедией шизофренического созна-

ния на всех его стадиях. Уже в самом начале повествования Пере-

донов характеризуется всеми негативными признаками шизофре-

нического расстройства: он подавлен, угрюм, на лице его выраже-

сумасшедшего другая языковая игра. Он играет в игру, в которой, если произ-

носишь «плюс», после этого надо произнести «минус». Потом можно опять

«плюс». Здесь не расстройство, а перестройка ассоциаций. Семантика ста-

новится самодовлеющей. И в этом смысле по-своему сумасшедший говорит

вполне логично.

3. Но разве нельзя себе представить ситуацию, когда он не повторяет «Здрав-

ствуйте, доктор» и «Прощайте, доктор», а после «Здравствуйте, доктор» гово-

рит, например: «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет». Если же доктор

его спросит «Вы цитируете Пушкина?», он скажет вновь невпопад «Часов одно-

образный бой, томительная ночи повесть». Или лучше он скажет что-то совсем

из другой области, например, сформулирует первый закон Ньютона. Можно ли

здесь найти какую-то логику? Пусть ассоциации расстроены, но они все-таки

есть, иначе бы он вообще ничего не говорил. Можно сказать, что ассоциации

идут по каким-то другим законам, чем у здорового человека. Но, вообще-то гово-

ря, законы те же самые, скорее другое их применение. Что ты имеешь в виду?

Что у всех людей в голове что-то вертится, какие-то обрывки стихов, песенки,

какие-то разрозненные клочки воспоминаний, и они могут по произвольным

ассоциациям возникать в тот или иной момент разговора. Отличие больно-

го человека от нормального в том, что нормальный держит эти ассоциации

при себе. Когда Джойс писал «Улисса» он применил такой прием: он заставил

героя смешанно в одном потоке произносить и то, что он говорит и то, что он

обычно оставляет при себе. Это и было названо потоком сознания. Впервые

это применил, видимо, Толстой в «Анне Карениной», в монологе Анны на пути

в Обираловку

—

«Куафер Тютькин» и т. д. [Руднев, 2005: 7–9].

См. главу «Эпилептоидный дискурс» нашей книги «Характеры и расстройства

личности» [Руднев, 2002] (см. также [Бурно, 1990, 2006].

397

2'*0*2 ¯2*-[/22

ние тупости и скуки, которое сменяется механическим мертвенным

выражением в конце романа, говорит он со злобой, его охватывает

страх и ужас, для него характерны тоска, тупость, равнодушие, от-

рывистый инфернальный хохот, неожиданно и немотивированно

сменяющий тупое настроение. «Лицо у Передонова оставалось ту-

пым и не выражало ничего. Механически, как на неживом, пры-

гали на его носу золотые очки и короткие волосы на его голове»

[Сологуб, 1988: 47]. Он одновременно обессивен и паранойялен,

что нередко бывает при зарождении бреда преследования (превра-

щение обсессии в паранойю, навязчивых представлений

—

в сверх-

ценные, описано Л. Бинсвангером в работе «Случай Лолы Фосс»

[Бинсвангер, 1999]).

Передонов обсессивен, анален, все время подчеркивается его

грязность, и все вокруг его окружающее грязно, улицы, женщины.

Он ненавидит чистеньких гимназистов, питая к ним некое угрю-

мое садистическое вожделение. Он нарциссичен

—

равнодушен ко

всему, что не относится к его личности («он не принимал никакого

участия в чужих делах,

—

не любил людей, не думал о них иначе, как

только в связи со своими выгодами и удовольствиями» [Сологуб:

30–31]. Передонов

—

эротоман, думает, что все женщины в него влю-

блены и хотят выйти за него замуж. Он садист

—

любит, чтобы по-

роли гимназистов. Постепенно от бреда отношения он переходит

к бреду отравления и преследования, далее к галлюцинациям: мел-

ким визуальным (недотыкомка), характерным для алкогольного

делирия (он все время напивается), слуховыми и обонятельными.

Для Передонова характерна нарциссическая грандиозность и ме-

галомания: он думает, что, когда он станет инспектором, благодаря

покровительству княгини, все будут его уважать и восхищаться им.

У Передонова все вызывает страх и отвращение («гадость», па-

кость»

—

его любимые слова). «У него не было любимых предме-

тов, как не было любимых людей». Это отсутствие приятных эмо-

ций и хороших объектов финский психоаналитик Вейкко Тэхкэ (см.

о его взглядах на шизофрению в разделе 14) считает признаком ши-

зофрении («общей чертой для всех психотических состояний явля-

ется экспериментальная утрата хорошего (либидинального) внеш-

него объекта» [Тэхкэ 2001: 296]).

Проследим развитие болезни Передонова последовательно по

тексту.

В романе подчеркивается грязная атмосфера, окружающая са-

мого Передонова и его «близких». Они с Варварой и Володиным

обливают стены квартиры кофе и топчут их каблуками, чтобы сде-

398

X(+2Y -Z+/[X

лать «пакость» хозяйке. Передонов чрезвычайно скуп, и в романе

все время говорится о деньгах.

—

Да еще плати ей месяц, за такую-то гадость.

Передонов захохотал от радости, что выедет и за квартиру не запла-

тит (с. 32).

Передонов и сам знал, что два рубля, но ему приятнее было бы заплатить

только рубль (с. 146).

Передонов продолжал ставить свои условия:

—

Другие из скупости покупают тонкие обручальные кольца, серебряные

вызолоченные, а я так не хочу, а чтоб были настоящие золотые. Я даже хочу

вместо обручальных колец заказать обручальные браслеты

—

это и доро-

же и важнее (с. 209).

Смесь обсессии (золото в психоанализе приравнивается к испраж-

нениям) и бреда (обручальные браслеты).

Поцелуй мой кукиш, дам денег, не поцелуешь

—

не дам (с. 213). (Передонов

носит палку с набалдашником-кукишем.)

Недотыкомка бегала под стульями и по углам и повизгивала. Она была

грязная, вонючая, противная, страшная (с. 233). (Галлюцинация сочета-

ется с обессивным началом

—

восприятие галлюцинаторного объекта как

грязного.)

Давайте пачкать и в зале (с. 47).

Он боялся сквозняка,

—

простудиться можно. Поэтому в квартире было

душно и смрадно (с. 63).

Чисто вымытых гимназистов он презирал (презрение

—

нарциссический

аффект

—

см. [Кохут, 2003]; см. также нашу статью «Апология нарциссиз-

ма» в одноименной книге [Руднев, 2007d]) и преследовал. Он называл их

ласкомойками. Неряхи были для него понятнее (с. 37).

—

Чистые какие,

—

думал он,

—

даже в ушах ни грязинки… Пожалуй,

—

думал

Передонов,

—

их никогда не секут (с. 107). (Здесь сочетаются обсессия

и садизм.)

399

2'*0*2 ¯2*-[/22

Передонов боится черной книги, боится ходить по определен-

ной стороне улицы, он перевешивает в сортир то портрет Пуш-

кина, то портрет Мицкевича.

Наряжаться, чиститься, мыться. На все это нужно время и труд; а мысль

о труде наводила на Передонова тоску и страх. Хорошо бы ничего не делать,

есть, пить, спать да и только! (с. 249)

Только сравнить,

—

безумный, грубый, грязный Передонов

—

и веселая,

светлая, нарядная благоуханная Людмилочка (с. 285).

В сущности, Передонов окончательно сходит с ума оттого, что влю-

бляется в слишком чистого телом и душой Сашу Пыльникова, ко-

торого он хочет уличить в том, что тот девочка, и высечь. Садизм

это ведь вид извращения, а значит вид извращенного сексуального

наслаждения. Передонов совершает обссесивные обряды заговора,

граничащие с бредом, он «чурается»:

Передонов закружился на месте, плевал во все стороны и бормотал:

—

Чур-чурашки, чурки-болвашки, буки-букашки, веди-таракашки. Чур

меня. Чур меня. Чур, чур, чур. Чур-перчур-расчур.

На лице его изображалось строгое внимание, как при совершении важ-

ного обряда. И после этого необходимого действия он почувствовал себя

в безопасности от рутиловского наваждения (с. 60).

Обсессия сменяется у Передонова бредом отношения, отравле-

ния и преследования, причем эти бредовые идеи идут у него впе-

ремежку, в разрез с традиционными представлениями о развитии

шизофренического психоза

—

вначале бред отношения, затем бред

преследования, затем бред величия (см., например [Ясперс, 1997;

Рыбальский, 1991]).

Передонов так же внезапно перестал смеяться, и угрюмо сказал10, тихо

почти шепотом:

—

Донесет, мерзавка.

—

Ничего не донесет, нечего доносить,

—

убеждал Рутилов.

—

Или отравит,

—

боязливо шептал Передонов (с. 27).

Пунктуация Ф. Сологуба не совпадает с современной.

400

X(+2Y -Z+/[X

Передонов угрюмо взглянул на нее, и сказал сердито:

—

Нюхаю, не подсыпано ли яду.

—

Да что ты, Ардальон Борисыч!

—

испуганно сказала Варвара.

—

Господь

с тобой. С чего ты это выдумал?

—

Омегу набуровила!

—

ворчал он.

—

Что мне за корысть травить тебя,

—

убеждала Варвара,

—

полно тебе

петрушку валять.

Передонов еще долго нюхал, наконец успокоился и сказал:

—

Уж если яд, так тяжелый запах непременно услышишь, только побли-

же нюхнуть, в самый пар (с. 36).

«Еще подсыплет чего-нибудь»,

—

подумал он (с. 40).

Мурин громко крикнул:

—

Пли!

И прицелился в Передонова кием. Передонов крикнул от страха, и при-

сел. В его голове мелькнула глупая мысль, что Мурин хочет его застрелить

(с. 53).

А еще на кухне подсыплют ему яду,

—

Варя со злости подкупит кухарку (с. 59).

Верига подвинул Передонову ящик с сигарами. Передонов побоялся взять

и отказался (с. 103).

Тоскливо было на душе у Передонова. Володин все не пристроен

—

смотри

за ним в оба, не снюхался бы с Варварою. <…> У нее есть родня в Петер-

бурге: напишет, и, пожалуй навредит (с. 153).

Таких цветов, вспомнил Передонов, много в их саду. И какое у них страш-

ное название. Может быть, они ядовиты. Вот, возьмет их Варвара, нарвет

целый пук, заварит вместо чаю и отравит его,

—

потом уж когда бумага при-

дет,

—

отравит, чтоб подменить его Володиным. Может быть, они уже усло-

вились. Недаром же он знает, как называется этот цветок (с. 153).

«Еще отравят,

—

подумал он.

—

Отравить-то всегда легче,

—

сам выпьешь,

и не заметишь, яд сладкий бывает, а домой приедешь, и ноги протянешь»

(с. 182).

Передонову кажется, что все над ним смеются: «Надо мной смеетесь?»

—

спро-

сил он (с. 34). Ему кажется, что сама природа за ним наблюдает: «А вокруг

спустилась ночь, тихая шуршащая зловещими подходами и пошептами. <…>