Руднев В.П. Философия языка и семиотика безумия

Подождите немного. Документ загружается.

361

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

И как не было нормального языка, так и не было нормальной

психики в нашем смысле, психика была насквозь патологичной,

и при этом не было тех многих болезней, которые есть сейчас; бо-

лезнь была примерно одна, та, которую мы сейчас называем пара-

ноидной шизофренией. Почему мы так уверены в этом?

Именно при шизофрении у человека мощно актуализируется ми-

фологические архаичные пласты сознания, и он лишается чувства

тестирования реальности, противопоставления внешнего и вну-

треннего, он опять может убивать и быть убитым словом. И он те-

ряет способность выражать свои мысли при помощи связных пред-

ложений, мысли и предложения вновь переплетаются у него друг

с другом. Главное отличие первобытной ситуации от современной

заключалось в том, что тогда не было разграничения на психиче-

ски больных и психически здоровых, так как все одинаково были

больными и здоровыми. Просто все люди, очевидно, оставались,

говоря достаточно метафорически, на шизоидно-параноидной по-

зиции. Теперь только один процент населения Земли болеет ши-

зофренией. Ну а как остальные 99 процентов? Среди них есть прак-

тически абсолютно здоровые, есть невротики, есть психопаты.

Но что такое абсолютно психически здоровый человек? Это, оче-

видно, человек, успешно прошедший все стадии психосексуаль-

ного развития, удачно разрешивший Эдипов комплекс, не подверг-

шийся психической «инфекции» в латентный и подростковый пе-

риод и сформировавший взрослую идентичность, способный, как

писал Людвиг Бинсвангер, «безмятежно пребывать среди вещей».

Среди вещей и знаков, добавим мы. Что-то в этой картине нари-

сованной нами нас самих не убеждает. Во-первых, преодолеть все

опасные точки фиксации чрезвычайно трудно, и поэтому невроти-

ков все-таки среди людей очень много. Во-вторых, в современном

психоанализе, например у Кернберга, не делается различий между

невротической и здоровой личностью. Почему? Потому что невро-

тики

—

обсессивно-компульсивные, истерики и другие

—

формируют

достаточно зрелую идентичность, они могут нормально функцио-

нировать среди других здоровых людей, нормально адаптироваться

к ним и делать свое социальное дело.

В-третъих, у каждого человека есть характер, через призму кото-

рого он смотрит на реальность. Характер определяется через пси-

хопатические, во всяком случае, через потенциально психопатиче-

ские черты. Например, мы говорим об истерическом характере или

об обсессивно-компульсивном характере. Нет такого характера, ко-

торый был бы не связан в своем названии с каким-то психическим

362

X(+2Y -Z+/[X

заболеванием. Эпилептоид связан с эпилепсией, шизоид

—

с ши-

зофренией, циклоид

—

с маниакально-депрессивным психозом, ис-

терик

—

с истерией. Есть ли такой характер, который ни с какой пси-

хопатологией не связан. Таких характеров не существует. А раз так,

что же такое психическая норма? Можно было бы сказать, что пси-

хическая норма это фаза спокойного состояния у циклоида, которая

именуется синтонной. Он принимает жизнь во всех ее проявлениях,

определенно именно он «безмятежно пребывает среди вещей», сме-

ется, когда смешно, и грустит, когда грустно. Таких людей довольно

много. Но если представить, что человечество определялось бы

именно такими людьми, то трудно было бы представить себе разви-

тие фундаментальной культуры, которую сформировали психопаты

и безумцы. Можно, конечно, сказать, что культура не имеет никакой

ценности, но мы говорим сейчас не о ценностях, а о феноменоло-

гии. Только вид homo sapiens создал культуру, то есть наследственно

не передающиеся духовные ценности. И синтонные люди сыграли

здесь весьма скромную роль. Культура есть всегда борьба с нор-

мой, в том числе и с психической нормой. Чем тяжелее отклонения

от нормы, тем новее культурное открытие. Вот тут возникает опять

парадокс: если рассматривать человечество просто как очередное

стадо, как просто биологический вид среди прочих биологических

видов, то тогда можно выделить здоровых и больных и больных от-

браковать. Но тогда придется отбраковать, прежде всего, всех ве-

ликих людей, которые, как правило, не давали нормального потом-

ства или не давали вообще никакого потомства, а занимались тем,

что создавали культурные ценности. Если же рассматривать чело-

вечество как совершенно особый биологический вид, уникальный,

каким он, как ни сопротивляйся этому, и является, то следует ско-

рее отбраковывать нормальных, которые не создают, а часто и не

потребляют фундаментальную культуру.

Но мы не будем никого отбраковывать, потому что, повторяем,

мы говорим не о ценностях, а о феноменологии. И эта феномено-

логия нам показывает, что не бывает суперхарактеров, что есть

определенное множество характеров и внутри этих характеров есть

люди почти здоровые и практически больные и что граница между

ними чрезвычайно условно и подвижна

—

сегодня здоровый, а зав-

тра, глядишь, заболел. Конечно, различные характеры в различ-

ной степени страдают риском психопатологии и разной степени

тяжести этой психопатологии. Ближе всего к психически больным

шизоиды и шизотипические личности, то есть малопрогредиент-

ные шизофреники, те, которые обладают мозаическим характером,

363

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

дальше всего от тяжелой психопатологии истерики и обсесивные

—

это неврозо-характеры.

Но что же это рассуждение дает для понимания языковой при-

роды психических заболеваний?

Что первично: характер (невроз, психоз) или язык? На этот во-

прос, по-видимому, нет ответа, так же как на вопрос, что первично

—

материя или сознание. Язык и характер, скорее всего, формирова-

лись одновременно. Первоначальный язык, был, по всей вероятно-

сти, шизофреническим, то есть в нем не было строгого отделение

предиката от субъекта и субъекта от объекта. Наиболее архаич-

ный язык такого типа это так называемый инкорпорированный

строй, сохранившийся у некоторых народов Севера. Семантиче-

ские основы в таком языке нанизываются механически одна за дру-

гой без всякого грамматического оформления. Например, фраза

«Охотник убил оленя» на таком или подобном языке звучала бы как

«Охотник-олене-убивание» (пример А. Ф. Лосева). В таком языке

нет противопоставления между предложением и реальностью, его

выражающей. Он в наибольшей степени подходит для первобыт-

ного шизофренического мышления. Что же такое в таком случае

нормальный язык, язык нормального современного человека. Это

аккузативно-номинативный строй. То есть высказывание «Охотник

убил оленя». Это язык, тестирующий реальность.

Но подобно тому, как нет «никакого» характера: это абстракция

—

«просто» человек, «просто личность», так и нет «никакого» языка.

Есть язык истериков, язык обсессивно-компульсивных, язык пара-

ноиков, язык шизоидов и т. д. Языки невротических характеров-

психопатий практически не отличаются от идеального языка

номинативно-аккузативного строя. И истерик, и ананкаст могут

сказать «Охотник убил оленя». Но каждый из них может привне-

сти в это высказывание что-то свое

—

истерик свою импульсивность

и экспрессию, ананкаст свою компульсивность и педантизм. Это не

изменит общего зрелого синтаксического оформления этого выска-

зывания, но добавит в первом случае к нему экспрессии, а во вто-

ром

—

пунктуальности. Так истерическая фраза будет звучать при-

мерно как «Бесстрашный охотник из свого великолепного ружья

убил огромного медведя». Компульсивный вариант этой фразы бу-

дет звучать как «В десять ноль-ноль часов пополудни охотник по

имени Джон Смит убил медведя, весившего 567 фунтов».

Конечно, эти примеры достаточно абстрактны и приблизи-

тельны, так как они не затрагивают прагматику высказывания.

Дело не только в том, что истерик будет нанизывать в своем выска-

364

X(+2Y -Z+/[X

зывании красочные эпитеты, а ананкаст уснащать его педантиче-

скими уточнениями. Дело еще и в том, что у истерика и ананкаста

разные речевые стратегии. Истерик будет этой фразой выражать

себя, демонстрировать себя, ананкаст будет показывать свое точ-

ное понимание сути дела. Для истерика охотник, убивший огром-

ного медведя, это будет он сам

—

самый бесстрашный и удивитель-

ный человек. Для ананкаста важно будет, например, отождествле-

ние медведя с отцом и жажда смерти этому отцу, что характерно для

обсессивно-компульсивных, как нам говорят психоаналитики.

Итак, наш первоначальный тезис о том, что психическое заболе-

вание есть искажение или порча языка, следует скорректировать.

По-видимому, психическое заболевание и язык связаны координа-

тивной связью. И скорее язык не из здорового превратился в про-

цессе исторической эволюции сознания в больной, а наоборот из

крайне несовершенного и нездорового эволюционировал к тому

языку, каким говорим мы, невротики современного мира. Об иска-

жениях и порче имеет смысл говорить в синхронном аспекте, когда

отдельный человек заболевает психически, его язык портится. На-

пример, при шизофрении человек (в остром, конечно, периоде не

может употреблять конструкции «Охотник убил оленя», он будет

регрессировать к более ранним, архаичным формам языка, воз-

можно, даже к наиболее архаическому «Охотнико-олене-убивание»

с отсутствием тестирования реальности. Ведь шизофрения

—

это

потеря реальности и потеря собственного Я. При такой психиче-

ской архаике человек перестает сознавать, что он что-то говорит

и что это говорит его Я. За него могут говорить и этим говорением

совершать определенные враждебные или наоборот привлека-

тельные действия его персекутивные враги, он может вновь за-

ставить зазвучать голос архаической галлюцинаторной шизоидно-

параноидной матери, или архаическое разрушительное, кастриру-

ющее Суперэго отца.

Важно при этом помнить, что так называемая реальность тоже

сформирована языком. То есть для первобытного сознания (и вряд

ли его вообще можно назвать сознанием в современном смысле) не

было разграничения языка и реальности, а был некий континуум.

Потом человек стал различать вещи и действия: охотник, олень,

убивать

—

но решающую роль в этом сыграло развитие языка. Если

бы не было языка, то не было бы реальности с охотником, оленем

и действием убивания. Поясним эту мысль подробнее.

Реальность

—

есть реальность вещей и знаков. Одни вещи без зна-

ков не существуют для нашего сознания. Поэтому реальность фор-

365

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

мируется вместе с языком. И язык в каком-то важном смысле опре-

деляет, какова будет реальность (гипотеза Сепира

—

Уорфа), а не на-

оборот. Реальность может состоять из многих языков, по-разному

описывающих реальность. И это всегда будет не одна и та же реаль-

ность, а разные реальности. Реальность годовалого ребенка, только

что прошедшего шизоидно-параноидную позицию, будет другой

по отношению к реальности четырехлетнего мальчика, напри-

мер, фрейдовского «маленького Ганса», активно проходящего Эди-

пов комплекс. Реальность развивается вместе с человеком и вместе

с языком. Люди, долго прожившие вместе, например, муж и жена,

во многом очень близко воспринимают жизнь, но все равно нельзя

сказать, что у них одна и та же реальность на двоих,

—

можно ска-

зать, что их реальности очень близко пересекаются. Нам могут воз-

разить, что мы говорим, не о реальностях, а о картинах мира. Мол,

реальность-то на всех одна, а картины мира разные. Я же утверж-

даю, что разными являются реальности, а какая-то одна реальность

это просто миф, это фикция, которую придумали люди, пользую-

щиеся более или менее похожим языком для того, чтобы им было

удобнее манипулировать с вещами-знаками. Конечно, чем ближе

люди в социально-психологическом плане, тем ближе их реально-

сти. Люди, живущие в одной деревне, имеют более близкие реаль-

ности, чем люди, живущие в другой деревне, находящейся по ту сто-

рону реки. Но все-таки создается некоторая, в общем, позитивная

иллюзия, что люди, живущие в одной деревне и даже в одном боль-

шом городе, в целом понимают друг друга; они пользуются одной

языковой системой и поэтому у них и возникает иллюзия, что они

разделяют одну и ту же реальность. И тогда люди говорят, что, на-

пример, мы, французы, смотрим на вещи по-своему, совершенно

по-другому, чем немцы или русские. И действительно, есть поня-

тие родного языка, которое подразумевает некую родную реаль-

ность. В чем же тогда специфика психических заболеваний, кото-

рые имеют свои очень сильно различающиеся между собой языки?

Разница, прежде всего, в том, что у естественных языков выявлена

и построена их грамматика, в то время как грамматика языков пси-

хопатологических не выявлена и не построена. И подразумевается,

что нормальные естественные языки можно выучить и переводить

с одного на другой, но никому не приходит в голову переводить

с языка шизофреника на язык истерика. Между тем проблема обуче-

нию языку сумасшедших и проблема обучения сумасшедшими языку

нормальных это вполне реальная культурная проблема. На этом по-

строен такой, например, феномен, как симуляция и диссимуляция

366

X(+2Y -Z+/[X

(когда безумный притворяется нормальным). Когда в «Золотом те-

ленке» бухгалтера Берлагу посадили в сумасшедший дом, он симу-

лировал бред величия, и ему сказали, что существует хотя бы одно

грамматическое правило: если уж ты назвался вице-королем Индии,

то держись этой версии. Это, конечно, не так,

—

у парафреников бы-

вает множество экстраективных идентификаций, которые они мо-

гут менять, как перчатки, но важно осознание, что у сумасшедшего

существует определенная грамматика, и она действительно суще-

ствует. Если взять, например, тех же парафреников, страдающих

бредом величия, то одним из важных условий функционирования

их языка будет отсутствие в их речи пропозициональных установок.

То есть они не могут уже пользоваться придаточными предложени-

ями, а только главными, как это удалось нам выяснить на приме-

рах, которые приводят ранний Юнг, Блейлер и Ясперс, изучавшие

речь своих больных. Напротив, речь параноидных шизофреников,

страдающих бредом преследования, будет наполнена различными

придаточными предложениями, образующими сложный нарратив.

Но только они будут соединяться между собой нелепо и несвязанно.

Последние наблюдения позволили нам высказать гипотезу, в соот-

ветствии с которой речь параноидного шизофреника больше похо-

дит на нарративное повествование, на бульварный роман, в кото-

ром действительно всегда бывает много преследований, а речь па-

рафреника больше походит на лирическую торжественную поэзию

(оду) в которой парафреник воспевает себя самого.

Наши знания о языке развиваются. Когда-то в 1978 году вышел

сборник записей русской разговорной речи, и люди осознали, что

их устная разговорная речь совершенно не похожа на письменную,

что ее отличают совершенно иные грамматические правила, они

были в шоке, они утверждали, что они так не говорят. Точно так

же можно составить сборники речи шизофреников, обсессивно-

компульсивных, истеричных, паранойяльных и других психически

больных. И тогда будет видно, что это речь, построенная по своим

законам, совершенно непохожим на законы построения речи нор-

мальных людей. Точно так же можно сказать, что дети на разной

стадии психосексуального развития и разной половой принадлеж-

ности говорят на разных языках и разделяют различные реально-

сти. У младенцев вообще нет речи и нет понятия о реальности, у го-

довалых на депрессивной позиции реальность совсем другая, чем

у четырехлетних детей, проходящих Эдипов комплекс.

У детей до года «реальность» ограничивается материнской гру-

дью, которая является довербальным объектом, с которым младе-

367

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

нец, согласно Мелани Кляйн, вступает в очень сложные досемио-

тические отношения. Это еще не собственно объектные отноше-

ния, так как в этот период господствует недифференцированность

Я, объекта и реальности. В соответствии с этим «реальность мла-

денца» больше похожа на страшное кошмарное сновидение, где

все инкорпорируется во все, где отрываются головы, где умирают

и воскресают, где кричишь и крика твоего не слышно. Грудь то вне-

дряется в тело младенца и жжет его дотла, то кормит его, принося

божественное удовлетворение; и даже нельзя сказать, как это де-

лала Мелани Кляйн, что он разделяет единую материнскую грудь

(собственно, на самом деле их две) на кормящую «хорошую» и фру-

стрирующую «плохую». Сами понятия «плохой» и «хороший»

еще не могут быть выражены в детском сознании. Скорее, это

что-то вроде «хорошая-грудь-вечное-блаженство» и «плохая-грудь-

незаслуженные-преследования». Нельзя сказать, что на этой ста-

дии формируются механизмы защиты, такие как интроекция и про-

екция, так как это тоже семиотические образования. Все меха-

низмы защиты предполагают хотя бы примитивное разграничение

Я и объекта; чтобы говорить о проекции, надо чтобы был проеци-

рующий субъект и тот объект, на который проецируются психиче-

ские содержания. Ничего этого у младенца нет, пока не сформиру-

ются первые начатки языка, отличного от реальности, и пока не

появится идея отдельного первообъекта

—

целостной материнской

груди, что происходит на депрессивной позиции. На депрессив-

ной позиции ребенок становится умнее и как бы расплачивается

за свой гнев и ярость предыдущей позиции. Он теперь понимает за-

дним числом, что заблуждался, приписывая материнской «плохой»

груди злонамеренные действия, и теперь он чувствует жгучий стыд

и вину за свой младенческий каннибализм (стремление проглотить

плохую грудь) предшествующей стадии. Он теперь может говорить

слово «мама», и он преисполнен печали оттого, что мама не всегда

с ним, что она уходит; другие объекты

—

погремушки, собачки, все

игрушки, окружающие его, начинают обретать постепенно смысл

только после преодоления депрессивной позиции, когда появля-

ется еще один значимый объект

—

отец, и с тех пор можно говорить

о более или менее развитых объектных отношениях. Здесь начи-

нают появляться психические инстанции, формируется структура

психики будущего взрослого человека; от Ид постепенно отделя-

ется Эго, а из Эго и родительских запретов постепенно вычленя-

ется Суперэго. Важнейшим завоеванием этого периода жизни (речь

идет об анальной фазе, то есть возраст 2–3 лет), является овладе-

368

X(+2Y -Z+/[X

ние примитивной системой модальностей, то есть не только пер-

воначальное «хорошее» и «плохое», которое закрепилось на ораль-

ной стадии, а теперь, с появлением Суперэго, у ребенка появляется

и актуализируется деонтическая модальность

—

«можно» и «нельзя».

Он начинает понимать, что нельзя делать по-большому, где попало

и когда попало, что можно играть в игрушки, нельзя кричать и вы-

сказывать иные виды агрессии. В сущности, две модальности, ак-

сиологическая и деонтическая, это уже система. То есть ребенок на

анальной стадии это уже в каком-то смысле

—

будущий здоровый че-

ловек. Все, что ему грозит, это истерия и особенно обсессия. Но это

уже зависит и от родителей. Объектная сфера ребенка постепенно

расширяется

—

появляются сиблинги (братья и сестры), появля-

ются чужие люди, на которых он раньше не реагировал, и посте-

пенно появляется третья модальность, эпистемическая

—

«извест-

ное» и «неизвестное». Эта модальность больше всего актуализиру-

ется на третьей, фаллической стадии развития, когда начинаются

вопросы в поисках половой идентичности, почему у папы пенис

больше, чем у меня, почему у мамы его нет и так далее. Формиру-

ется комплекс кастрации

—

одно из самых неприятных завоеваний

человека, который развил вербальный язык. Ему говорят, что если

он будет трогать свой пенис, то ему его отрежут. А девочка видит,

что у нее этого нет, а у папы и братика есть, и начинает завидо-

вать. Все это потом переходит во взрослые объектные отношение,

которые могут быть либо анально окрашены

—

«у кого больше де-

нег»; или фаллически окрашены

—

«у кого автомобиль больше или

жена красивее». Следующая модальность

—

алетическая: возможное

и невозможное

—

формируется в период активного Эдипова ком-

плекса. До этого согласно гипотезам почти всех психоаналитиков,

начиная с Ференци, для младенца в принципе не было ничего не-

возможного, он испытывал иллюзию всемогущества, то есть вто-

рой член модального алетического двучлена для него был не актуа-

лен. Теперь он понимает, что есть вещи в принципе невозможные:

невозможно убить отца и невозможно вступить в половую связь

с матерью, иначе это угрожает кастрацией. То есть ребенок теперь

понимает, что он чего-то не может

—

он становится гораздо более

реалистичным. За это он может расплатиться детскими неврозами,

например фобией (тревожной истерией), как маленький Ганс из

знаменитой работы Фрейда. Но взамен этого, пройдя Эдипов ком-

плекс, он начинает сублимировать свои похотливые детские жела-

ния, и его модальный мир расширяется. Теперь он понимает, что

можно обратиться к другим объектам

—

детишкам во дворе, девоч-

369

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

кам, которые любят, когда их дергают за косички, и так далее. То

есть актуализируются две последних модальности

—

пространства

и времени: ребенок осознает, что вокруг большой, даже невооб-

разимо огромный мир, о котором он узнает благодаря развитию

языка из книжек и телевизора, и еще он впервые понимает, что он

—

маленький и зависим от родителей, которые больше не нужны ему

для отправления фантазматических сексуальных нужд, и вообще

эти нужды приглушаются, сублимируется

—

это так называемый ла-

тентный период, в котором реальность и язык 8

—

10-летнего чело-

века почти не отличаются от реальности и языка взрослых.

В подростково-юношеский период, когда сексуальность уже

взрослого типа начинает бурлить в молодом человеке, его подсте-

регают те фиксации, которые были гипотетически осуществлены

в раннем возрасте, и юноша или девушка именно в возрасте от 14

до 18 лет могут вторично приобрести острые психопатологические

черты, претерпевая временно черты инволюции. Развитие мо-

жет пойти как бы в обратном порядке. Вначале могут появиться

признаки истерии или обсессии, или и того, и другого вместе. До

этого гармонично развивавшийся подросток вдруг начинает пре-

терпевать личностные искажения, которые, прежде всего, сказы-

ваются в модальных искажениях. Взрослая модальная система, си-

стема взрослого человека, описывающая реальность и состоящая

из шести модальностей

—

аксиологии, деонтики, эпистемики, але-

тики, пространства и времени

—

может вновь сужаться за счет раз-

бухания одной или нескольких модальностей за счет других. Пре-

жде всего, может заметно редуцироваться эпистемическая сфера

—

юноша или девушка престают обращать внимание на учебу, она им

надоедает. В случае истерического развития начинает преобладать

аксиологическая сфера, пробуждаться желание и вместе с ним язы-

ковые истерические черты. Подросток может начать выражаться

высокопарно, цветисто, выбирая причудливые, вычитанные ранее

из книг слова и языковые обороты, описывающие, как правило,

сферу чувств. Он может начать врать, придумывать сложные фанта-

зийные истории о себе и своих сексуальных подвигах, то есть у него

может появиться комплекс Хлестакова или барона Мюнхаузена. Его

речь становится более ювенильной, он с большим, чем в латентный

период, трудом выражает свои эмоции отчасти потому, что эмоции

стали сложнее; он проявляет делинквентное поведение

—

стремится

к наркотикам, ранней половой жизни (которая его, однако, не удо-

влетворяет), отворачивается от родителей

—

в общем, с ним проис-

ходит все то, что обычно происходит в семьях «неблагополучных

370

X(+2Y -Z+/[X

подростков». Родители могут описывать его теперь как надменного,

мрачного, одинокого, опустошенного, то есть всеми теми словами,

которыми описывается патологический нарциссизм.

В случае обсессивного развития подросток становится крайне

замкнутым в себе, критичным по отношению к другим, сексуаль-

ную жизнь отвергает как нечто грязное и разговоры о ней с дру-

гими подростками не поддерживает, он может заняться коллекци-

онированием или математикой

—

всеми теми сферами, в которых

нужна точность; его речь становится педантичной и не выражает

никаких чувств; он внешне корректен с родителями, но его отно-

шения с ними приобретают несвойственные ранее черты, напри-

мер, он может настаивать на том, чтобы ему выдавали больше кар-

манных денег и, если этого добивается, может начать их копить не-

известно на что. Его поведение может прибрести ряд реактивных

черт

—

повышенную чистоплотность, пресловутое бесконечное мы-

тье рук, требование от родителей, чтобы они чаще убирали квар-

тиру. Он (или реже она: обсессия

—

традиционно мужской невроз,

так же как истерия

—

традиционно женский) становится неснос-

ным педантом, занудой, с которым невозможно разговаривать, ко-

торый во всем видит неуважения к проявляемому им гипертрофи-

рованному чувству долга. Его ведущей модальностью становится де-

онтика

—

можно и нельзя, которое все более склоняется к «нельзя».

Он становится «человеком в футляре». В то же время обостряются

черты алетического всемогущества, характерные для компульсив-

ных, он может начать предсказывать события, видеть во всем тай-

ные связи, обращать внимание на приметы.

Третий путь психопатологического развития

—

это депрессия.

Здесь система модальностей еще больше сужается

—

подросток ста-

новится безразличным и к ценностям, и к долгу; он забрасывает

эпистемическую сферу

—

учебу, интересы прежних лет, алетическое

его тоже не волнует. Даже пространство и время сужаются. Он мо-

жет молчаливо лежать часами на диване, то есть проявлять все при-

знаки взрослой депрессии. С родителями он может быть либо холо-

ден, если депрессия идет по нарциссическому типу, или, наоборот

чувствовать вторичную зависимость от матери, если депрессия идет

по анаклитическому типу. Дело может закончиться маникально-

депрессивным психозом.

Шизофрению недаром называли dementia praecox

—

ранее сла-

боумие, поскольку очень часто она начинается именно в подрост-

ковом возрасте. Это может быть простая шизофрения с чувством

опустошенности и тоски, это может быть гебефрения, когда под-