Руднев В.П. Философия языка и семиотика безумия

Подождите немного. Документ загружается.

441

2'*0*2 ¯2*-[/22

стала возможна концепция синдрома диффузной идентичности, которым

и определяется пограничное расстройство). Именно по причине господ-

ства психоанализа чуть ли не во всей послевоенной психиатрии XX века

диагноз did на несколько десятилетий оказался под негласным запретом,

и до сих пор многие психиатры не верят в его реальность (хотя наличие

его в международных классификациях заболеваний указывает на его при-

знание международным психиатрическим сообществом). <…>

Теоретическая проблема заключается в том, что ни Жане, ни после-

дующие теоретики диссоциативного континуума не оперировали поня-

тием Self, введенным лишь в психоанализе Мелании Кляйн. Но фактиче-

ски в настоящее время, после многих лет удачного использования опыта

динамической психиатрии психоаналитического типа (то есть основан-

ной на явлениях переноса и контрпереноса) для лечения пациентов с did,

дело обстоит так, как будто did представляет собой альтернативный спо-

соб интеграции Self.

У младенца до 3 лет (согласно Кернбергу; Кляйн и Винникотт считали,

что и вовсе до 1 года) еще нет интегрированного Self. Вместо этого у него

имеются расщепленные субъект-объектные репрезентации. Если инте-

грации Self так и не произойдет, или она окажется очень непрочной (то

есть подвергнется регрессии), то возникнет синдром диффузной идентич-

ности (пограничное расстройство). «Пограничники»

—

это такие люди,

которые, будучи взрослыми, ощущают свою субъектность лишь в такой

степени, в какой это доступно младенцам до 3 лет.

Но, оказывается, возможен особый путь интеграции Self, когда вместо

одного интегрированного Self получаются несколько. Это и есть did. Обыч-

но при этом имеется несколько личностей разного возраста, начиная

с самых маленьких (еще не владеющих речью и не обладающих поэтому

поддающимися вербализации воспоминаниями; они могут только «пока-

зывать» картинки) и кончая вполне взрослыми. Обычно у всех этих лично-

стей более-менее нормальные (соответственно их возрасту) состояния Self,

Ego и так называемой (в психоанализе) трехчастной структуры. «Более-

менее» тут означает то, что среди этих альтер-личностей могут найтись

и такие, которые, не будь они «виртуальными», должны были бы класси-

фицироваться как невротические.

Итак, можно сказать, что диссоциация и расщепление отличаются

друг от друга, главным образом, количественно: они образуют контину-

ум между did и bpd, то есть между разделением Self на несколько частей,

каждая из которых сама является достаточно полноценным Self (альтер-

личности), и разделением Self на мелкие фрагменты (субъект-объектные

репрезентации). Между этими двумя полюсами находятся так называемые

личностные фрагменты, которые могут мельчать до такой степени, что

442

X(+2Y -Z+/[X

лишь от индивидуальных пристрастий диагноста будет зависеть, говорить

ли тут об альтер-личностях с пограничной симптоматикой или же просто

о пограничном расстройстве с особенно ярко выраженной симптомати-

кой диссоциативной.

Диссоциативный континуум, который мы, вопреки его первона-

чальным теоретикам, сейчас довели до расщепления Self при bpd,

противостоит психотической симптоматике, которая связана с раз-

мыванием границ Я (Ego).

Так называемая продуктивная психотическая симптоматика

также основана на синдроме диффузной идентичности, то есть на

патологии Self, но представляет собой механизм психической за-

щиты, прямо противоположный диссоциации. Различия между

подлинно психотической симптоматикой и «псевдопсихотической»

симптоматикой диссоциативных расстройств давно уже описаны,

но для решительных утверждений о противоположности между пси-

хотической симптоматикой (то есть нарушением тестирования ре-

альности) и диссоциативной дело не доходило, поскольку имелись

экспериментальные данные об усилении диссоциативной симпто-

матики при шизофрении и других психотических расстройствах.

Однако <…> было показано, хотя пока что на очень малой группе

(менее 30 человек), что в возрасте, близком к дебюту шизофрении

(18–27 лет), диссоциативная симптоматика намного ниже, чем при

диссоциативных и пограничных расстройствах и едва ли не ниже,

чем для контрольной группы (здоровых). Существенные значения

диссоциативной симптоматики при психотических расстройствах,

о которых говорилось в прежних исследованиях, авторы связывают

с возрастом выборок психотиков (от 40 лет и выше). Для такого

возраста шизофрения (и другие психозы) имеют характер хрониче-

ских заболеваний, вызывающих, в свою очередь, другие расстрой-

ства, к числу которых авторы отнесли также и диссоциативные.

Психотическая симптоматика также образует континуум с погра-

ничными расстройствами, но этот континуум ортогонален конти-

нууму диссоциативному. Впрочем, в обоих случаях речь идет о пре-

одолении расщепления Self при невозможности его нормальной

интеграции. Путь диссоциативного расстройства

—

все-таки инте-

грация Self, но ненормальная. Путь психоза

—

отказ от интеграции

Self посредством частичного отказа от Self, то есть от собственной

субъектности (что соответствует регрессии на наиболее раннюю

стадию младенческой психологии; впрочем, такая же психология

считается нормальной для примитивных народов, которые также

443

2'*0*2 ¯2*-[/22

не различают между своей внутренней реальностью и реальностью

внешней, считая всякую реальность реальной одинаково). Отказ

от Self при психозе происходит через механизм проективной иден-

тификации, основанный на расщеплении Self.

В процессе развития психики младенца расщепленный прооб-

раз будущего интегрированного Self развивается по мере того, как

младенец научается различать между Я и не-Я, то есть между субъ-

ектом и объектами. Так появляются субъект-объектные репрезен-

тации, сначала расщепленные, но впоследствии интегрирующи-

еся в Self. Пока этой интеграции не произошло, младенец умеет

различать между субъектом и объектом, но еще не научается по-

нимать, кто из них кто, то есть кто из них «он сам». Умение раз-

личать между Я и не-Я появляется существенно раньше, чем мла-

денец запомнит, что Я

—

это именно он. Механизм проективной

идентификации позволяет ощущать различие между собой и внеш-

ним миром, но еще не позволяет твердо понимать, по какую сто-

рону от этой границы находится индивидуум. Дальше возможны

два пути: либо нормальное (или ненормальное, но «диссоциатив-

ное») взросление, при котором человек твердо осознает себя в ка-

честве субъекта (при «диссоциативной» интеграции

—

группы субъ-

ектов), либо регрессия к более раннему возрасту, когда граница

между внутренней и внешней реальностью исчезает (либо систе-

матически, либо навсегда; повторим, что одноразовые случаи не

являются основанием для психиатрического диагноза, так как воз-

можны вообще у всех людей).

Нарушение тестирования реальности у пациентов с did либо от-

сутствует вообще, либо встречается на уровне микропсихотических

эпизодов, как это имеет место и при bpd. «Голоса», столь характер-

ные для did, равно как и всякие «картинки», отнюдь не являются

проявлениями синдрома Кандинского

—

Клерамбо (псевдогаллюци-

нациями: то есть такими галлюцинациями, при которых сохраня-

ется понимание, что все это происходит у тебя в голове, а не сна-

ружи; это особенно характерный симптом при параноидной шизоф-

рении). При did все подобные явления принадлежат не каким-то

несуществующим субъектам, а реальным альтер-личностям, кото-

рые не были бы реальными, если бы не умели говорить, вспоми-

нать «картинками» и т. п. даже и в то время, когда общий контроль

над телом принадлежит другой альтер-личности.

Поэтому та симптоматика, которая почти во всем мире ведет

к едва ли не автоматической диагностике параноидной шизофре-

нии, при did вовсе не является психотической (и, что особенно

444

X(+2Y -Z+/[X

важно, не поддается лечению нейролептиками или электросудо-

рожной терапией; подобные методы, в лучшем случае, не помогут

пациентам с did, но очень часто способны ухудшить их состояние:

ведь это то же самое, что воздействовать таким же образом на здо-

рового!). Кроме того, при did совсем не встречаются кататония

и гебефрения. <…>

Из всего этого, между прочим, следует один интересный вывод.

Синдром диффузной идентичности является, похоже, наиболее де-

задаптивным состоянием, и человек стремится всеми силами его

избежать. На это направлены все дезадаптивные (но все-таки ме-

нее дезадаптивные) механизмы психической защиты: усиление

диссоциации, отказ от тестирования реальности, а также нарцис-

сизм в смысле Кернберга (имеются в виду, позволю себе вмешаться,

прежде всего, книги [Керберг, 1998, 2000]

—

В. Р.) (это способ, не

уходя от синдрома диффузной идентичности, кое-как функциони-

ровать поверх него

—

посредством создания псевдо-личности, гран-

диозного Я). Итого

—

три способа (помимо нормального развития)

преодолеть синдром диффузной идентичности: отказ от личности

(субъектности) вообще, множество личностей вместо одной и одна

личность, но не настоящая (симуляция личности

—

«личина», кото-

рой является грандиозное Я при нарциссизме).

Нет, я ничего не скажу тебе (он обращается к своему второму «я».

—

В. Р.),

ты не имеешь права расспрашивать меня о моих личных делах, тебе не

должно быть до той женщины никакого дела, не приставай, ты дурак, ты

больной человек, я не хочу тебя знать, я позвоню доктору Заузе, пусть он

отвезет тебя снова туда [Соколов, 1990: 55].

(Мы вкратце

—

хотя это имеет большее отношение к проблеме

имени

—

коснемся проблемы дейксиса, расселовских «эгоцентриче-

ских слов» [Рассел, 2001], как замены табуированных неприятных

имен: «туда » это, понятно, в дурдом, где, видимо, не раз бывал ге-

рой. Еще в диалоге с героем старик академик Акатов говорит: «они,

там, в заснеженных»

—

имеются в виду северные лагеря ГУЛага. Это

табуирование неприятного чрезвычайно напоминает то, как это де-

лал Даниил Андреев в «Розе Мира». Например, ему так было нена-

вистно имя Сталина, что он называл его

—

«это существо»)25.

Поэтесса Елизавета Мнацаканова, тоже продуцирующая шизодискурс, в пере-

писке со мной называла Сталина не иначе, как «мерзкий с.» (именно с малень-

кой буквы!»).

445

2'*0*2 ¯2*-[/22

На с. 170 мальчик говорит о другом Я как о Другом явно в том

значении, которое придавал этому понятию Лакан, в частности, в

семинаре «Психоз и Другой», где он рассказывает историю о том,

как мальчик побил другого мальчика и стал говорить: «нет, это не я

его побил

—

это другой меня побил». «Конечно, это был Другой»,

—

говорит Лакан. Это диссоциированный Большой Другой в маль-

чике (вряд ли стоит даже напоминать, что «бессознательное это

дискурс Другого») побил себя самого [Лакан, 2001].

Психоз героя «Школы для дураков» начался тогда, когда он сорвал

лилию Нимфея Альба и превратился в нее26. После этого с ним про-

исходит ряд значительных и катастрофических событий. Во-первых,

он, как он сам говорит, частично исчезает в эту лилию и отчасти ста-

новится ею. Во всяком случае, он принимает ее латинское название

в качестве своего имени (теперь он так себя называет

—

Нимфея). Во-

вторых, он сходит с ума, начиная страдать «раздвоением личности»,

и его на время помещают в клинику. Но это лишь наиболее поверх-

ностные следствия акта срывания цветка. По сути же этот акт имеет

глубочайшее сугубо символическое значение. Срывая цветок, маль-

чик вступает в контакт с миром природы и миром вещей. Это вме-

шательство в природу приводит к катастрофическим последствиям

(вспомним сказку «Аленький цветочек», где происходит примерно

то же самое). Источник этой катастрофы в том, что символически

срывание цветка, этот грубый, агрессивный контакт с природой,

есть не что иное, как сексуальный акт, при чем не просто сексуаль-

ный акт, а нарушение девственности мира природы. Не забудем, что

дословно срывание цветка девственности

—

deﬂ oracio virginitates

—

есть не что иное, как акт дефлорации. Суть же катастрофы состоит в

том, что герой получает имя в безымянном мире и становится чем-то

вроде поэта-шамана. У него открывается повышенный слух.

Я слышал, как на газонах росла нестриженная трава, как во дворах скри-

пели детские коляски. <…> Я слышал, как где-то далеко, может быть, в

другом конце города, слепой человек в черных очках <…> просил идущих

мимо перевести его через улицу. <…> Я слышал тишину пустых квартир,

чьи владельцы ушли на работу. <…> Я слышал поцелуи и шепот, и душное

дыхание незнакомых мне мужчин и женщин [Соколов, 128].

Проблема превращения как психотическая широко известна в i

—

 вв.,

начиная с «Носа» Гоголя, «Двойника» Достоевского, Грегора Замзы Кафки

—

героя рассказа «Превращение», и видимо не кончая книгой Элиаса Канетти

«Масса и власть [Канетти, 1999].

446

X(+2Y -Z+/[X

У него появляются способности к воображению, то есть с ним про-

исходит нечто вроде того, что произошло с пушкинским проро-

ком

—

обряд инициации, ритуал посвящения в избранные, в поэты-

пророки:

Моих ушей коснулся он,

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Однако обратной стороной этого процесса, то есть сердцевиной ка-

тастрофы, связанной с поруганием природы, становится обречен-

ность на виртуальный секс, вечное хождение по девяти кругам не-

разделенной любви к учительнице со всеми сопутствующими муче-

ниями и выдуманными фантастическими историями на эту тему.

Проблема имени начинается с самых первых строк романа:

«Река называлась». Как называлась река Нимфея не помнит, у него

избирательная память, что связанно с нелинейным шизофрениче-

ским временем в «Школе для дураков», но об этом позже. Отсут-

ствие имен

—

достаточно характерная черта психотического и око-

лопсихотического художественного мышления. Например, в мало

кому, к сожалению, известном замечательном романе Алексея Ма-

кушинского «Макс», чрезвычайно обсессивно-компульсивном, на

грани психоза, где все повторяется, в частности, все время по-

вторяется фраза «мир названий разбился» [Макушинский, 1998].

По-видимому, это происходит благодаря феномену «психиче-

ской смерти» (см. раздел 14 о психоаналитических взглядах на ши-

зофрению Вэйкко Тэхкэ),

—

у психического трупа не может быть

имени27.

Психически мертвый человек порывает с реальностью и Соб-

ственным Я и заодно

—

со всеми своими именами и дескрипциями.

Заметим, что в «Школе для дураков» только галлюцинаторные пер-

сонажи (не галлюцинаторными являются только мать и отец героя)

наделяются фамилиями, причем двумя сразу, что соответствует раз-

двоенности героя: почтальон Михеев (Медведев

—

ср. медведь, гово-

рящий ужасное «базовое» слово скирлы, о котором ниже), соседка

Вспомним приводимую уже нами цитату из поэмы «Кругом возможно Бог»

Введенского:

Мужчина, пахнущий могилою,

уж не барон, не генерал…

447

2'*0*2 ¯2*-[/22

(она же завуч) Трахтенберг (Тинберген), учитель Норвегов, кото-

рой называется то Павлом, то Савлом28. Образ учителя Норвегова

имеет галлюцинаторный характер, по нашему мнению, потому, что

он то умирает, то оживает, к нему на квартиру приходит женщина-

смерть29. (К тому же Норвегов соотносится с образом Вия: он про-

сит поднять ему веки

—

с. 141). Это оживание-умирание учителя свя-

зано с отрицанием линейного порядка времени:

Мне представляется, у нас с ним, со временем, какая-то неразбериха, пута-

ница, все не столь хорошо, как могло бы быть. Наши календари слишком

условны и цифры, которые там написаны, ничего не означают и ничем

не обеспечены, подобно фальшивым деньгам. Почему, например, принято

думать, будто за первым января следует второе, а не сразу двадцать восьмое.

Да и могут ли вообще дни следовать друг за другом, это какая-то поэтиче-

ская ерунда

—

череда дней. Никакой череды дней нет, дни приходят когда

какому вздумается, а бывает, что и несколько сразу [Cоколов, 1991: 27].

В соответствии с этой идеологией действие в романе происходит

нелинейно: то отскакивает назад, то забегает вперед.

Интересно, что примерно то же самое происходило в психоде-

лических экспериментах Грофа, когда испытуемый психотизиро-

вался при помощи  или холотропного дыхания:В одно и то же

время могут возникать сцены из разных исторических контекстов,

они могут выглядеть значимо связанными между собой по эмпи-

рическим характеристикам. Так, травматические переживания из

детства, болезненный эпизод биологического рождения и то, что

представляется памятью трагических событий из предыдущих во-

площений, могут возникнуть одновременно как части одной слож-

ной эмпирической картины. <…> Линейный временной интервал,

господствующий в повседневном опыте, не имеет здесь значения,

и события из различных исторических контекстов появляются

группами, если в них присутствует один и тот же тип сильной эмо-

ции или интенсивного телесного ощущения. <…> Время кажется

замедленным или необычайно ускоренным, течет в обратную сто-

рону или полностью трансцендируется и прекращает течение

[Гроф, 1992: 35].

Св. Павел, будучи еще Савлом, был гонителем христиан, преследователем, став

Павлом, он стал восхвалять величие Христа (две классические стадии шизоф-

ренического бреда).

Наподобие Марии Казарес-Смерти в фильме Кокто «Орфей».

448

X(+2Y -Z+/[X

В романе также отстаивается теория, в соответствии с которой

«время имеет обратный ход»:

…то есть движется не в ту сторону, в какую оно должно двигаться, а в обрат-

ную, назад, поэтому все что было

—

это все еще только будет, мол, истинное

будущее

—

это прошлое, а то, что мы называем будущим,

—

это уже прошло

и никогда не повторится [Соколов, 1990].

Чрезвычайно интересна десемиотизация имен виртуальных возлю-

бленных женщин героев

—

мальчика и учителя: Вета Акатова, ко-

торая превращается в ветку акации, и Роза Ветрова (роза ветров

—

учитель Норвегов преподавал в школе для дураков географию; при

этом явно, что Роза Ветрова реминисцентно связана с Розой Люк-

сембург, тоже умершей виртуальной возлюбленной одного из глав-

ных героев «Чевенгура» Андрея Платонова

—

Копенкина (см. раз-

дел 15 о «Чевенгуре»).

Это пятая зона. Стоимость билетов тридцать пять копеек <…> ветка спит,

но поезда симметрично расположенные на ней воспаленно бегут в тем-

ноте <…> плачь и кричи обнажаяcь в зеркальных купе как твое имя меня

называют веткой я Ветка акации я Ветка железной дороги я вета беремен-

ная от ласковой птицы по имени Найтингел я беременна будущим летом

и крушением товарняка вот берите меня берите я все равно отцветаю это

совсем не дорого на станции стою не больше рубля я продаюсь по биле-

там хотите езжайте так бесплатно ревизора не будет (неожиданная реми-

нисценция к другому психотическому, но не шизофреническому, а делири-

озному русскому интеллектуальному бестселлеру

—

«Москве

—

Петушкам»

Венедикта Ерофеева.

—

В .Р.) он болен погодите я сама расстегну видите

я вся белоснежна ну осыпьте совсем осыпьте же поцелуями никто не заме-

тит лепестки на белом не видны <…> я не хочу быть старухой милый нет

не хочу я знаю что скоро умру на рельсах я я мне больно отпустите когда

умру отпустите отпустите эти колеса в мазуте («Анна Каренина»?

—

В. Р.)

ваши ладони в чем ваши ладони я сказал неправду я Вета чистая белая

ветка в цвету не имеете права я обитаю в садах не кричите я не кричу это

кричит встречный тра та та в чем дело тра та та кто там та том там Вета

ветла ветлы ветка там за окном том тра та том о ком о чем о Ветка ветлы

о ветре тарарам трамваи т р а м в а и вечер добрый билеты билеты чего

нет Леты реки Леты (подтверждение нашей идеи

—

только река мертвых

может иметь название.

—

В. Р.) ее нету вам аи цвету ц Вета ц Альфа Вета

Гамма [Соколов, 1990: 15–16].

449

2'*0*2 ¯2*-[/22

Роза Ветрова

—

не только выдуманная девушка, но и мертвая девушка,

что подключает важность темы влечения к смерти как обратной

стороны полового акта в духе идей Сабины Шпильрейн 1911 года

[Шпильрейн, 1995] и «По ту сторону принципа удовольствия»

Фрейда 1920 года [Фрейд, 1990].

О Роза, скажет учитель, белая Роза Ветрова, милая девушка, могильный

цвет, как я хочу нетронутого тела твоего! [Соколов: 25].

Соответственно идея смерти как любви соотносится с идеей деф-

лорации («как я хочу нетронутого тела твоего!») как умерщвления

цветка («могильный цвет»). В конце-концов, оказывается, что, воз-

можно, Роза Ветрова была той девочкой из класса, которую выду-

мал герой и которая, якобы, умерла и для похорон ее он вымани-

вает у матери денег «на венок».

Но подлинно шизофреническое имя десемиотизируется до такой

степени, что превращается просто в крик, «крик нового типа», как

остроумно замечает герой:

Необходимо совершенно особое новое слово. <…> Да, говоришь ты себе,

тут нужен крик нового типа. <…> Вот почему ты не желаешь больше раз-

мышлять о том, что кричать в бочку

—

ты кричишь первое, что является

в голову; я

—

Нимфея, Нимфея!

—

кричишь ты <…> бочка, переполнившись

несравненным галсом твоим, выплевывает излишки его в красивое дач-

ное небо <…> несется эхо

—

излишки твоего крика: ея-ея-ея

—

яяяяяя-а-а!

[Соколов: 110].

Здесь мы подходим к проблеме базового языка в романе. Психо-

аналитики писали о том, что шизофренический язык не просто

конкретен, но эротичен (см., например [Фенихель, 2004; Ференци,

2003]). Именно это доказывает анализ шизофренических слов ро-

мана Саши Соколова. Это, прежде всего, слово «констриктор», ко-

торое можно интерпретировать как «кастрированный конструк-

тор» (ср. вывеску «Ремонт детских констрикторов»

—

с. 128), то есть,

в духе сексуальной детской символики,

—

ремонт детских фаллосов.

Ну, и конечно, знаменитое слово «Скирлы » из страшной сказки про

медведя, который на одной фаллической ноге идет по лесу и по-

вторяет это бессмысленное слово, которое означает для героя

скрип кровати, на которой имеют его возлюбленную какие-то чу-

жие взрослые мужчины:

450

X(+2Y -Z+/[X

Когда я вспоминаю Скирлы

—

хотя я стараюсь не вспоминать, лучше не

вспоминать

—

мне мерещится, будто девочка та не девочка, а одна моя

знакомая женщина, с которой у меня близкие отношения, вы понимае-

те, конечно, мы с вами не дети, и мне мерещится, что медведь

—

тоже не

медведь, а какой-то неизвестный мне человек, мужчина, и я прямо вижу,

как он что-то делает там, в номере гостинцы, с моей знакомой. И прокля-

тое скирлы слышится многократно, и меня тошнит от ненависти к этому

звуку, и я полагаю, что убил бы того человека, если бы знал, кто он [Соко-

лов, 1990: 115–116].

Проблема ненавистного и, в то же время, притягательного взрос-

лого секса связана с семиозисом взрослого поведения, с симуля-

цией взрослого поведения, идеей, что «мы все станем инженерами,

в общем, с проблемой «ложной личности» (Г. И. Гурджиев, Рональд

Лэйнг). «Взрослая» «ложная личность» это, прежде всего, выдуман-

ное благополучие, которое герой, став воображаемо взрослым, вы-

думывает, рассказывая маме, что у него есть машина и т. д., и мать

сразу уличает его во лжи. Стремление к истерической pseudologia

phantastica соседствует у Нимфеи с правдивостью. Учитель Норве-

гов говорит о нем, что он не умеет лгать (ср. подобное же мнение

о шизофрениках у Лэйнга и Кемпинского; в то же время, Лэйнг сам

пишет (мы приводили эту цитату), что шизофреники симулируют

болезнь, обманывая врача. Видимо, истерическое начало в шизоф-

ренике как момент Воображаемого не противоречит серьезному

стремлению в правде как моменту Символического (см. об этих

понятиях Лакан в следующем разделе 13 о фильме «Малхолланд

драйв»). Взрослая ложная субличность Нимфеи рассуждает с до-

стоинством, вальяжностью и важностью взрослого человека («мы

же с вами не дети»

—

как в вышеприведенной цитате).

Черт возьми, я не могу так сразу. Нам необходимо побеседовать. Где-нибудь

посидеть, давайте поедем в ресторан30 [Соколов: 98].

Чрезвычайно колоритен эпизод, в котором герой представляет

себе как он, взрослый мужчина, приехал домой к жене (учитель-

нице Вете Аркадьевне):

Приглашение поужинать как субститут приглашения к последующим интим-

ным отношениям (что так важно для «взрослой» субличности героя)

—

атри-

бут поведения нормального взрослого мужчины (см., например, нашу статью

«Объяснение в любви» [Руднев, 2006а]).