Руднев В.П. Философия языка и семиотика безумия

Подождите немного. Документ загружается.

421

2'*0*2 ¯2*-[/22

нарушения согласованности естественного опыта, его несогласованность.

Несогласованность подразумевает именно эту неспособность «позволить

вещам быть» при непосредственной встрече с ними, другими словами,

безмятежно пребывать среди вещей. <…> Элен Вест деспотически рас-

поряжается «вещами» вокруг себя, словно диктуя им, какими они долж-

ны быть

. <…> Расщепление согласованности опыта на альтернативы, на

жесткое или или (курсив автора.

—

В. Р.) <…> Dasein <…> отдает себя в руки

экзистенциально чуждых ему сил. <…> Мы вынуждены сказать о таком

человеке, что он жертва, игрушка или пленник в руках чуждых сил [Бинс-

вангер, 1999: 219–225].

Остановимся пока на этих фрагментах. Заметим, что Бинсван-

гер говорит здесь о вещах (то есть денотативной сфере), которые,

с точки зрения А. М. Пятигорского, являются онтологическим осно-

ванием семиотической теории:

Это свойство я полагаю «свойством вещей», свойством, которым вещи обла-

дают имманентно и независимо от психологических особенностей субъ-

ектов, использующих знаки <…> Иначе говоря, я думаю, что живые суще-

ства могут использовать вещи в виде знаков именно потому, что какие-то

заложенные в вещах <…> свойства объективно дают возможность такого

использования. Это своего рода

—

онтологическая предпосылка семиотиче-

ской теории [Пятигорский, 1996: 30].

Таким образом, в Daseins-анализе, как мы видим, имеет место фак-

тически семиотический подход к шизофрении. Ни о каком страхе

в этом предисловии пока нет. Рассуждения о страхе, Ужасе и Жут-

ком

—

Uncheimliche (в английской традиции uncanny) Фрейда (см.

статью Фрейда «Жуткое» в сборнике его избранных трудов [Фрейд,

1995]) будут представлены Бинсвангером в главе «История болезни

Лолы Фосс»15. Но и анализ случая Лолы начинается с семиотиче-

ского, в сущности, описания того, как Лола обращалась с вещами,

вещами в прямом бытовом смысле этого слова:

Все, что было связано с ее матерью, она считала «заколдованным», и все

что исходило от ее матери, должно было быть уничтожено. <…> Она даже

Случаю Элен Вест посвящена одна из глав книги «Введение в Schizophrenie»

[Бинсвангер, 2001].

Мы подробно анализировали эту работу Бинсвангера в статье «Педантизм

и магия при обсессивно-компульсивных расстройствах» [Руднев, 2006х].

422

X(+2Y -Z+/[X

отказывалась носить одежду, которую приносили из прачечной вместе

с бельем матери16. Она выбросила ручку и чернила, которыми пользова-

лась ее мать; она даже не стала писать письмо за тем же столом, за кото-

рым сидела ее мать. [Бинсвангер, 232, 282].

Итак, у Бинсвангера пока речь идет о том, что и у нас: об обрете-

нии чистых безвещных (то есть безденотативных) смыслов при

шизофреническом расстройстве. Так что же страх? Вначале своей

болезни у Лолы Фосс был обсессивный психоз, то есть ее мышле-

ние было повышенно семиотичным, она загадывала на «языковом»

оракуле (подробно см. текст Бинсвангера [Там же: 234]), то есть за-

нималась обсессивно-компульсивным загадыванием на конкрет-

ные события: выходить ли ей из дома или оставаться. Если гадание

было благоприятным, она выходила, если нет, оставалась дома. Та-

кой двоичный семиозис чрезвычайно характерен для обсессивно-

компульсивных расстройств (подробно см. главу «О сущности безу-

мия» книги [Руднев, 2005], а также статью «Педантизм и магия при

обсессивно-компульсивынх расстройствах» [Руднев, 2006c]. В даль-

нейшем обсессивный психоз через паранойяльный бред отноше-

ния, который также имеет заостренно семиотический характер

(например, при бреде ревности все предметы означают для боль-

ного, в сущности, один смысл

—

измену жены; подробно см. главу

«Язык паранойи» книги [Руднев, 2002]) перешел бред в параноид-

ный преследования (о трех стадиях шизофренического бреда см

книгу М. И. Рыбальского «Бред» [Рыбальский, 1991]; ср. также нашу

статью «Бред величия» [Руднев, 2001, 2001а, 2002]. < …> Наступил

черед Страха, Ужаса и Ужасного, «Dasein отдало себя в руки чуж-

дых ему сил»:

В случае Лолы мы могли наблюдать в крайней степени феномен того, что

можно назвать омирением [Verweltlihung], процесс, в котором Dasein отка-

зывается от самого себя с своей актуальной, свободной потенциальности,

возможности быть-самим-собой и передает себя особому проекту мира.

<…> Существование спасается от тревоги в бездействии душевной смер-

ти. <…> В случае Лолы существование дезертировало от самого себя. <…>

Существование в данном случае полностью капитулировало перед Жут-

ким и Ужасным, оно больше не может осознавать тот факт, что Ужасное

появляется из него самого, из самого его собственного основания. Сле-

довательно, от такого страха не убежать; человек пристально вглядывает-

Нечто вроде негативной партиципации Леви-Брюля [Леви-Брюль, 1994].

423

2'*0*2 ¯2*-[/22

ся, пораженный страхом, в неизбежное, и все его счастье и боль зависят

единственно от возможности умолить Ужасное. Его одно-единственное

желание

—

как можно лучше познакомиться с Ужасным, Страшным, Жут-

ким и освоиться с ними [Там же: 244

—

246, 250–251].

Здесь как будто бы действительно сознание больного транссеми-

отизируется: Страшное, Жуткое, Ужасное

—

это уже не знаки. Но

вот что пишет Бинсвангер уже после того, как он описал Ужасное

и Страшное в шизофреническом проекте мира Лолы Фосс:

Мы должны понять, что для Лолы «вещи» означают воспоминания, т. к. «вос-

поминания проникают в вещи» (своеобразный транзитивизм, характер-

ный для шизофрении феномен, когда в тело больного проникают другие

тела

. <…> Следовательно «ужасающее», «страшное» чувство «никогда

не кончается, пока вещь где-то рядом». Вещи, следовательно,

—

не только

носители воспоминаний, они и есть воспоминания [Там же: 261].

Итак, вещи неким особым образом остаются, но это уже постсеми-

отические квазивещи-символы (в психоаналитическом понимании

термина «символ», критику которого см. в разделе 2 этого исследо-

вания). В бреде преследования, когда семиотизированный мир раз-

рушается и тем самым десемиотизируется, человек может противо-

стоять Жути Ужасного, если он «имеет ключ к системе знаков и уде-

ляет ей должное внимание».

Жуткий «мир» превратился в мир тайных преступлений, в ко-

тором все имеет свои жуткие знамения [Vorbedeutungen],

—

в мир

тайных значений. Таким образом, сцена жизни стала местом раз-

вертывании драмы, даже трагедии [Там же: 265].

Мы видим, что и здесь отдается предпочтение чистым смыслам

(«знамения», тайные значения»). Сопоставление шизофрениче-

ского мира с драмой и трагедией еще больше подчеркивает его при-

зрачную квазисемиотичность18. Далее Бинсвангер пишет:

Вещи больше не функционирует в соответствии с их собственным

Ср. [Ясперс, 1996]

—

случай психической болезни молодого философа, в тело

которого вселялись боги и великие люди; этот случай анализируется нами

в статье «Бред величия» [Руднев, 2001, 2001а], вошедшей в книгу [Руднев,

2002].

В главе «Бред» книги [Руднев, 2006] мы сопоставляли бред преследования

с нарративным повествованием, а бред величия

—

с одической поэзией.

424

X(+2Y -Z+/[X

«объективным» смыслом, но функционируют исключительно для того,

чтобы выразить «высший смысл», смысл, переполненный судьбой

[Там же: 282].

Примерно это мы и имеем в виду, когда говорим, что при шизоф-

рении мир исполнен смыслов, но лишен денотатов (собственно

вещей). Анализ Бинсвангера показывает это со всей очевидно-

стью. Что касается Страха, Ужасного, Жуткого и т. д., то они, по

нашему мнению (в духе джеймсовской концепции выражения эмо-

ции; см. выше о полемике Дарвина с Уильямом Джеймсом), возни-

кают именно вследствие потери денотативной сферы. То есть че-

ловек начинает чего-то пугаться, страшиться или чему-то ужасаться,

когда этому предшествуют какие-то семиотические стимулы. На-

пример, при «иллюзиях», явлениях психопатологии, когда, напри-

мер пальто и шляпа в темной прихожей принимаются за пресле-

дующего врага. Это вроде бы противоречит «эндогенной» концеп-

ции шизофрении, согласно которой страх, или тревога, в общем,

то, что называется на английском языке anxiety, возникают сами по

себе, что они первичны, но это теория в духе Дарвина.

10. «µ((-02± 0'*X(-» Y2'*-(+( _(X2¿(

Это произведение, с одной стороны, является образцом шизотипи-

ческого дискурса, с другой

—

шизофренического19. Важнейшим ри-

торическим приемом шизотипического искусства  века является

такое построение дискурса, при котором он делится на несколько

частей (инстанций, текстовых «субличностей»), каждая из которых

излагает свою версию тех событий, которые произошли в тексто-

вой реальности.

Наиболее известные тексты этой традиции

—

рассказ «В чаще»

Акутагавы (и фильм Куросавы «Росёмон», сделанный по нему) и ро-

ман Фолкнера «Шум и ярость». В современной литературе самый

яркий текст такого рода, конечно, «Хазарский словарь» Павича.

Во всех этих случаях текст делится на несколько частей, и в каждой

излагается версия событий, противоречащая соседней. На чьей

стороне правда, так и остается неизвестным. В шизотипическом

расколотом мозаическом сознании происходит примерно то же са-

мое. Есть правда шизоида, есть правда ананкаста, есть правда исте-

О разграничении шизофренического и шизотипического см. нашу статью

«Шизотипический дискурс», вошедшую в книгу [Руднев, 2004].

425

2'*0*2 ¯2*-[/22

рика, но нет одной-единственной истины, на которую можно было

бы опереться. Огромную роль в актуализации шизотитипического

начала сыграл феномен постмодернизма, провозгласивший в каче-

стве одной из своих антидогм принципиальное отсутствие истины

и лишь возможность бесконечных интерпертаций. (Аналогом по-

стомодернизма в психотерапии было движение антипсихиатрии,

объявившее шизофреническое сознание не болезненным, а другим

и даже лучшим, по сравнению с сознанием homo normalis,

—

см. раз-

дел 11 о Рональде Лэйнге [Лэйнг, 1995]). Вопрос об исторических

корнях шизотипического дискурса, который мы традиционно ста-

вим в такого рода исследованиях (в основе обсессивного дискурса

лежит традиция заговоров и заклинаний; в основе истерического

—

свадебные и погребальные плачи, шире, вообще обряды перехода;

эпилептоидного

—

героический эпос [Руднев, 2002]), не вызывает

особых трудностей. Источником шизотипического сознания явля-

ется, конечно, мифологическое сознание, как оно было реконстру-

ировано в  веке, прежде всего К. Леви-Стросом с его учением

о мифологическом бриколаже

—

осколочном перебрасывании и пе-

реливании мифологических мотивов. Такое понимание мифа, ко-

торое предлагает Леви-Строс, безусловно, шизотипическое. Вот

что пишет он, например, по поводу мифа об Эдипе:

Наш метод избавляет нас от поисков первоначального или под-

линного варианта, что служило до сих пор одной из основных труд-

ностей при изучении мифологии. Мы, напротив, предлагаем опре-

делять миф как совокупность всех его вариантов. Говоря иначе,

миф остается мифом, пока он воспринимается как миф. Мы про-

иллюстрировали это нашим толкованием мифа об Эдипе, которое

можно соотнести и с фрейдистской его формулировкой, которое

вполне может быть приложено и к этой последней. Конечно, про-

блема, для которой Фрейд избрал «Эдипову» терминологию, не есть

проблема альтернативы между автохтонностью и двуполым вос-

произведением (по Леви-Стросу, это основная проблема архаиче-

ского мифа об Эдипе.

—

В. Р. ), но его проблема приводит к вопросу:

как двое могут породить одного? Почему у нас не один родитель,

а мать и еще и отец? Итак, мы можем отнести гипотезу Фрейда за-

одно с текстом Софокла к числу версий мифа об Эдипе. Их версии

заслуживают не меньшего доверия, чем более древние и на первый

взгляд более «подлинные» [Леви-Строс, 1985: 194].

Нет нужды говорить, что подобно тому, как в шизотипическом

сознании могут сочетаться шизоидное, обсессивно-компульсивное,

истерическое и эпилептоидное начала, миф может в себя инкор-

426

X(+2Y -Z+/[X

порировать заговоры и заклинания, обряды перехода и героиче-

ский эпос.

Основой сюжета «Хазарского словаря» () является рассказ о так

называемой «хазарской полемике». Хазарский каган решил принять

новую веру и вызвал на дискуссию трех мудрецов: православного, ис-

ламского и иудейского. В  три части

—

православная, исламская

и иудейская. В каждой из них утверждается и подробно обосновыва-

ется тот факт, что каган принял соответственно православие, ислам

и иудаизм. Таков постмодернистский шизотипический схизис. Вспо-

минается рассказ Акутагавы «В чаще», где излагаются три версии

убийства самурая, каждая из которых не более и не менее истинна,

чем другие (подробно о шизотипической основе этого рассказа см

статью «В чаще» в нашем «Словаре безумия» [Руднев, 2005]).

Однако  это не просто повторение гениальных шизотипи-

ческих новелл Борхеса вроде «Трех версий предательства Иуды»,

хотя, вероятно, именно Борхес больше всего повлиял на создателя

. Здесь огромную роль играет построенный на балканской ми-

фологии и иудейской талмудической традиции шизоидный и ши-

зофренический колорит, который и составляет непревзойденную

прелесть этого текста. Это знаменитые невозможные шизофрени-

ческие высказывания, описывающие невозможные с точки зрения

здравого смысла действия и положения вещей; шизофренические

представления о времени и смерти, сновидении и языке. Этим мы

в данной последовательности и займемся.

Первый род шизофренических высказываний в  представ-

ляют собой действия или положения вещей, которые в принципе

невозможны с точки зрения нормальной логики:

Каждая книга, так же как и каждая девушка, может превратиться в ведьму,

тогда ее дух выходит на свободу и губит и морит всех, находящихся рядом

[Павич, 2003: 16].

Этот Аверкие носит один глаз постным, а другой скоромным, а все мор-

щины его лица связаны в узел над переносицей (с. 34).

Пустой плащ подошел к нему и окликнул его голосом Калины (с. 43)

20.

У него только одна ноздря в носу, и мочится он хвостом, как положено

Сатане (с. 51).

Напоминает «Человека-невидимку» Герберта Уэллса и пустой пиджак, отдаю-

щий распоряжения, в «Мастере и Маргарите» Булгакова.

427

2'*0*2 ¯2*-[/22

Тут Бранковича прошиб пот, и две струи его завязались у него на шее узлом

(с. 56).

Где бы он ни сел, после него оставался отпечаток двух лиц, а вместо хво-

ста у него был нос (с. 72).

Выплакал все краски из глаз в монастырскую ступку для красок и со своим

помощником Феоктистом ушел из монастыря Св. Николая, оставляя за

собой след пятого копыта (с. 77).

Буквы, которые выписывали ловцы снов, становились все больше и боль-

ше, им с трудом удавалось повиснуть на их концах, вычерчивая их, в книги

такие знаки уже не помещались, и пришлось писать их на склонах холмов

(с. 120).

Он принял ислам, разулся, помолился Аллаху и велел сжечь свое хазар-

ское имя (с. 165).

Этот взгляд написал в воздухе имя Коэна, зажег его фитиль и осветил ей

дорогу до самого дома (с. 182).

Коэн однажды на глазах всего Страдуна съел левым глазом птицу, прямо

на лету (с. 185).

Можно возразить, что это не шизофрения, а просто мифология, но

что такое мифология, как не шизофрения, конечно, не та мифоло-

гия, которая пересказана в книге Куна «Мифы и легенды древней

Греции», а та, о которой писал А. Ф. Лосев в замечательной статье

«О пропозициональных функциях древнейших лексических струк-

тур» [Лосев, 1982], где он говорит о мифологическом мышлении

как не различающем высказывание о реальности от самой реаль-

ности и о всеобщем оборотничестве.

Можно также подвести первые итоги. В текст  нечто духов-

ное или чисто семиотическое

—

буквы языка, душа, морщины

—

ве-

дут себя как материальные предметы.

Другого рода пассажи в  представляют собой в логическом

смысле возможные, но крайне маловероятные и странные вещи

и поступки

—

их можно условно назвать «фершробен» (чудаковатое

шизофреническое поведение).

Хазарские женщины в случае гибели на войне своих мужей получали по

одной подушке для того, чтобы хранить в ней слезы, проливаемые по

погибшему ратнику (с. 12).

428

X(+2Y -Z+/[X

Она просила, чтобы он огрыз ей ухо и съел его (с. 40).

Мать профессора Исайло Сука говорит с ним, как будто это не ее сын, и все

время рассказывает ему о научных достижениях профессора Сука так, как

будто это кто-то другой (с. 84–87).

Современники говорят, что в Мустай-беке Сабляке еда не держалась, и он,

как горлица, и ел, и гадил одновременно (с. 158).

Он набивал ружье типографскими литерами и шел охотиться (с. 179).

Дело в том, что книги он держал на полу, читал их, стоя босиком и пере-

листывая страницы пальцами босой ноги (с. 184).

Мокадаса похоронили в могиле, имеющей форму козы (с. 213).

Наиболее интересным в  является проблема времени, тесно пе-

реплетенная с проблемой сновидения. Потому, прежде чем престу-

пить к анализу этих проблем в , необходимо обратиться к кон-

цепции многомерного времени у Джона Уильяма Данна, который

написал в 1920 году книгу «Эксперимент со временем», сильно по-

влиявшую на Борхеса и через Борхеса на Павича. (Подробно о тео-

рии времен Дж. У. Данна читайте в первой главе этой книги.)

Прошлое, настоящее и будущее перепутаны в мире  (нечто по-

добное наблюдаем мире шизофреников (см. раздел 12 о «Школе для

дураков»).

Время в  так же как и прочие ментальные сущности, наделено

материальностью:

С тех пор мальчик занемог от ужаса, у него начали выпадать волосы, и с каж-

дым выпавшим волосом <…> он терял год жизни. Клоки волос, запакованные

в юту, пересылали Бранковичу. Он приклеивал их к мягкому зеркалу, и таким

образом знал, насколько лет меньше осталось жить его сыну (с. 37).

Позже этот сон полностью овладел его жизнью, и во сне он становился

в два раза моложе, чем наяву (с. 45).

Это послание Никон для себя самого, когда через триста лет он вернется

в мир живых (с. 73).

На ней (на иконе.

—

В. Р.) он изобразил, как архангелы Гавриил и Михаил

429

2'*0*2 ¯2*-[/22

передают друг другу из одного дня в другой через ночь душу грешницы.

При этом Михаил стоял во вторнике, а Гавриил в среде (с. 75).

Принцесса Атех могла войти в сон любого человека, который моложе ее на

тысячу лет, любую вещь она могла послать тому, кто видел ее во сне (с. 118).

И время начало течь слишком медленно. Они старели за год так же, как

раньше за семь лет (с. 120).

Глядя на них, он думал, что для каждого мгновения его и их времени в каче-

стве материала использованы потертые мгновения прошедших веков, про-

шлое встроено в настоящее и настоящее состоит из прошлого, потому

что другого материала нет. Эти бесчисленные мгновения прошлого по

нескольку раз на протяжении веков использовались как камни на разных

постройках (с. 153).

Вначале, как говорит хазарское предание, все, что было сотворено

—

про-

шлое и будущее, все события и вещи

—

плавало растопленное в пламенной

реке времени, все существа, бывшие и будущие, были перемешаны, как

мыло с водой. <…> Он (хазарский бог.

—

В. Р.) разделил прошлое и буду-

щее, поставил свой престол в настоящем, но при этом посещает будущее

и парит над прошлым, озирая его (с. 167–168).

Сновидение наделено сюжетообразующей функцией в . Абрам

Бранкович все время видит во сне юношу Коэна (который видит

во сне Бранковича) и их будущую встречу, при которой ловец снов

Масуди должен будет войти в сон умирающего Бранковича и наблю-

дать за его тремя смертями.

Сны разных людей в  связаны между собой, то есть сновиде-

ние и реальность связаны в один сложный мир с различными су-

бреальностями внутри него.

Самое страшное было

—

неожиданно заснуть посреди улицы или

в другом неподходящем месте, будто этот сон не сон, а отклик на

чье-то пробуждение в тот момент (с. 46).

Если он видит во сне вас так же, как вы видите его, если он во сне созда-

ет вашу явь так же, как и его явь создана вашим сном, то вы никогда не

сможете посмотреть другу другу в глаза, потому что вы не можете одно-

временно бдеть (с. 54).

Они умели читать чужие сны, жить в них, как в собственном доме и, проно-

сясь сквозь них, отлавливать в них ту добычу, которая им заказана (с. 65).

430

X(+2Y -Z+/[X

Если соединить во сне все сны человечества, получится один огромный

человек, существо размером с континент (с. 131).

Такой же креативной силой обладает в  язык, данный человеку

Богом, причем не всегда понятно каким, хазарским, православным,

исламским Аллахом или иудейским Яхве.

Только тот, кто сумеет в правильном порядке прочесть все ча-

сти книги («Хазарского словаря».

—

В. Р.), сможет заново воссоздать

мир (с. 20).

В человеческих снах хазары видели буквы, они пытались найти в них пра-

человека, предвечного Адама Кадмона. <…> Они считали, что каждому че-

ловеку принадлежит по одной букве азбуки, и что каждая из букв представ-

ляет собой частицу тела Адама Кадмона на Земле. В человеческих же снах

эти буквы комбинируются и оживают в теле Адама. <…> Авраам принимал

во внимание глаголы, а не имена, которые Господь использовал при сотво-

рении мира. <…> А имена возникли только после того, как были созданы

твари этого мира, всего лишь для того, чтобы как-то их обозначить (с. 195).

Это противоречит гностической традиции и платоновскому уче-

нию, да и гипотезе лингвистической относительности Сэпира-

Уорфа, согласно которым язык первичен, а реальность под него

подстраивается.

Язык, на котором написан Хазарский словарь, чрезвычайно опасен, так

как издатель изготовил отравленный экземпляр и «кто бы ни отрыл книгу,

становится наколотым на свое сердце, как на булавку» (с. 15).

Язык в  представляется очень странным шизофреническим образовани-

ем, в нем особое расположение глаголов и имен, гласных и согласных:

В «Отче наш» вставляли свои варварские мужские и женские имена, так что

молитва разрасталась, как тесто на дрожжах, при этом одновременно исчезая,

так что каждые три дня ее нужно было пропалывать, потому что иначе она была

не видна и не слышна из-за диких слов, которые ее проглатывали (с. 64).

Глаголы в речи приобретали более важную роль, чем существительные,

которые при малейшей возможности вообще выбрасывались (с. 136).

Буквы, которые составляют глаголы, происходят от Элохима, они нам не

известны, и они суть не человеческие, но Божьи, и только те буквы, кото-