Руднев В.П. Философия языка и семиотика безумия

Подождите немного. Документ загружается.

481

2'*0*2 ¯2*-[/22

стала ему нечаянно нужна. <…> А в наваждении Дванов глубоко возобла-

дал Соней [Платонов: 104]36.

И далее на той же странице убийца Дванова Никиток кладет ему

руку на голову:

Подошел Никиток и попробовал Дванова за лоб: тепел ли он еще? Рука

была большая и горячая. Дванову не хотелось, чтобы эта рука скоро ото-

рвалась от него, и он положил на нее свою ласкающую ладонь. Но Дванов

знал, что проверял Никиток, и помог ему:

—

Бей в голову, Никита. Расклинивай череп скорей!

Никита не был похож на свою руку

—

это уловил Дванов,

—

он закри-

чал тонким паршивым голосом, без соответствия покою жизни, хранив-

шемуся в его руке…

Таким образом, ладонь руки Никиты и остальное его тело диссоци-

ируются в сознании Дванова. Диссоциация образа тела

—

один глав-

ных признаков шизофренического ощущения телесности.

Невротическое Я доминирует над телом, шизоидное Я отрицает тело,

а шизофреническое

—

диссоциируется с ним [Лоуэн, 1999: 15].

Ладонь руки убийцы воспринимается Двановым, как нога коня, как

нечто теплое и «соответствующее» жизни, и диссоциируется в его

сознании с остальным телом Никитка, и главное, с его голосом, со-

ответствующим не жизни, а смерти. Голос

—

это Суперэго, как мы

знаем. Как говорил Славой Жижек в фильме Софи Файнс, кото-

рый мы уже упоминали, голос отчуждается от тела, и это происхо-

дит в диссоциированных шизофренических практиках. Например,

в фильме «Экзорцист» из нутра героини раздается голос дьявола,

который овладел ее телом. (Подробнее см. статью [Руднев, 2006b]).

Отношение к собственной смерти у Дванова похоже на отноше-

ние к чужой смерти, а убийцу он воспринимает скорее как отца,

по принципу гоголевского Тараса Бульбы: «Я тебя породил, я тебя

и убью». Отношение к смерти вообще у Платонова и особенно

в «Чевенгуре», который начинается с того, что отец-рыбак Дванова

специально утонул, чтобы посмотреть, как там на том свете, это не

обычное, обыденное отношение к смерти, замалчиваемое и попу-

О ноге как фаллическом символе см. подробно нашу статью «Тема ног в куль-

туре» в книге [Руднев, 2001].

482

X(+2Y -Z+/[X

стительское (см. чрезвычайно глубокие мысли о смерти в «Бытии

и времени» [Хайдеггер, 1997]). Ср.: «В глазах Дванова стояли слезы

от плача во сне. Он вспомнил, что сегодня умрет, и обнял солому,

как живое тело» [Платонов: 107]. (О восприятии природы как жи-

вого и сопричастного см. выше.) Понятие сопричастности конно-

тирует с Леви-Брюлевым понятием партиципации как пралогиче-

ской основы мифологического мышления [Леви-Брюль, 1994]. Это

сопричастие тел тоже характерно для феноменологии телесности

Платонова (не забудем, что шизофреническое мышление и мифо-

логическое

—

по сути, одно и то же).

Чувство телесно,

—

пишет новейший исследователь творчества

Платонова М. Михеев,

—

но не самодостаточно, не замкнуто в одном

человеческом теле: чтобы вполне осуществиться, оно должно быть

выражено и воспринято

—

желательно прямо через контакт с те-

лом другого (мы, памятуя Лакана, написали бы «Другого» с боль-

шой буквы.

—

В. Р. ). Примат чувства (дружбы и товарищества) по-

разительным образом господствует даже в сценах убийства у Плато-

нова

—

между расстреливаемыми «буржуями» и расстреливающими

их «чекистами» возникает что-то вроде любовных отношений [Ми-

хеев, 2003: 32].

А вот знаменитое место в «Чевенгуре» о маленьком зрителе, жи-

вущем в человеке, который является «мертвым братом» и «евнухом

души». Здесь мы имеем нечто противоположное мотиву слияния

диссоциированных шизофренических тел.

Чрез два дня Александр понял, зачем он живет и куда послан. Но в чело-

веке еще живет маленький зритель

—

он не участвует ни в поступках, ни

в страдании

—

он всегда хладнокровен и одинаков. Его служба

—

это видеть

и быть свидетелем, но он без права голоса в жизни человека и неизвестно

зачем он одиноко существует. <…>

Пока Дванов в беспамятстве ехал и шел, этот зритель в нем все видел,

хотя ни разу не предупредил и не помог. Он жил параллельно Дванову, но

Двановым не был. <…>

Он существовал как бы мертвым братом человека. <…>

Это евнух души человека. Вот чему он был свидетелем [Платонов: 113].

Вот что пишет по этому поводу Александр Лоуэн в книге «Преда-

тельство тела»:

Живость тела напрямую связана со способностью чувствовать. Когда тело

«мертво», человек с трудом воспринимает влияние среды, его способность

483

2'*0*2 ¯2*-[/22

откликаться на ситуации затруднена. Эмоционально мертвый человек обра-

щен внутрь себя: чувства и действия подменяются размышлениями и фан-

тазиями. Чрезмерно развитая ментальная активность, подменяющая кон-

такт с реальным миром, создает фальшивую живость [Лоуэн, 1999: 12].

Исследователи «Чевенгура» В. и Р. Сливовские пишут о раздвоенно-

сти Дванова, саму его фамилию этимологизируя как «раздвоенный,

двоякий» [Яблоков, 1991: 505]. Раздвоенность, расколотость

—

харак-

терные признаки шизофренического сознания (см. выше разделы

о книге «Расколотое Я» Рональда Лэйнга и о «Школе для дураков»

Саши Соколова).

Валерий Подорога в своей креативной статье о Платонове пи-

шет об этом «маленьком зрителе» внутри человека:

Он

—

тот, кто наблюдает, свидетельствует, движется в своем наблюдении

параллельно изображаемому, никогда не пересекаясь с ним, по определе-

нию, он лишен права на то, чтобы быть нормальным чувствующим суще-

ством [Подорога, 1989: 22].

Нечто подобное Юнг уже в своей первой книге 1907 года называл

«отщепленными комплексами», то есть частями личности, кото-

рые под действием травмы как бы начинают жить самостоятель-

ной жизнью [Юнг, 2000: 56].

Поскольку внутри человека идет непрекращающийся межполу-

шарный диалог или, если говорить в более привычных для психо-

лога терминах, диалог между Сверх-Я и Оно, то некий единый ха-

рактер в свете этого становится чем-то весьма сомнительным, про-

тиворечащим изначально бинарной модели человеческой психики.

Ср. мнение современного психолога:

Многие философы, психологи и психотерапевты сегодня решительно заклю-

чают, что представление о монолитной, «монологической» личности являет-

ся рудиментом эпохи рационализма, продуктом картезианско-ньютоновской

картины мира. Пожалуй, ни в какой другой области полифоническая модель

личности не показывает с такой силой свою эвристическую мощь, как в прак-

тике психотерапии и психологической помощи [Цапкин, 1994: 13].

Евгений Яблоков пишет:

Можно проследить автобиографические предпосылки раздвоения лично-

сти у Платонова. В одном из писем 1927 года к жене из Тамбова писатель

484

X(+2Y -Z+/[X

рассказывал: «Два дня назад я пережил большой ужас (ср. «арзамасский

ужас» Льва Толстого

—

В. Р.). Проснувшись ночью, <…> я видел за столом

у печи, где обычно сижу я, самого себя. Это не ужас, Маша, а нечто более

серьезное. Лежа в постели, я увидел, как за столом сидел тоже я и, полуу-

лыбаясь, быстро писал. Причем то я, которое писало, ни разу не подня-

ло голову, я не увидел у него своих глаз. Когда я хотел вскочить или крик-

нуть, то ничего во мне не послушалось. Я перевел глаза в окно, но увидел

там обычное смутное ночное небо. Глянув на прежнее место, себя там не

заметил» (цит. по [Яблоков, 1991: 566].

Ср. клинический пример из книги М. И. Рыбальского «Иллюзии

и галлюцинации»:

Больной Т. О. , 35 лет.

Диагноз: шизофрения с благоприятным периодическим течением и при-

соединившимся органическим специфическим заболеванием . <…>

Отмечает обман зрения: видит себя входящим в зал ресторана или комна-

ту (в которых он в данный момент находится). Галлюцинаторный облик

«двойника» одет точно так же, как он сам, жестикулирует, шевелит губами,

садится за ресторанный стол и т. д. [Рыбальский, 1986: 248–249].

Можно спорить о том, что это было: подлинная галлюцинация, гип-

нопомпическое видение (то есть видение при пробуждении, когда

человек еще не до конца проснулся), или же это просто все приви-

делось Платонову во сне

—

сон во сне. Однако налицо факт

—

во сне

или наяву

—

Платонов видел свое второе Я, как Нимфея, герой ро-

мана Саши Соколова «Школа для дураков», как видел свое второе Я

Юнг, о чем он писал в своей книге «Воспоминания. Размышления.

Сновидения» [Юнг, 1998] (см. выше).

Соня свернулась, чтобы чувствовать свое тело и греться им, и начала засы-

пать [Платонов 108].

Он (Сербинов

—

В. Р.) сжимал свое тело под постилкой, чувствуя свои ноги,

свою грудь как второго и тоже жалкого человека, согревая и лаская его

[Платонов: 374].

В сущности, герои Платонова несмотря на их тягу к срастанию тел

и душ, несмотря на весь их чевенгурский коммунизм,

—

люди чрез-

вычайно одинокие. Это относится не только к Дванову, но и к его

alter ego Сербинову, и даже к Чепурному и Копенкину.

485

2'*0*2 ¯2*-[/22

Критик конца 30-х годов так характеризовал платоновский уни-

версум: «Огромный и пустой мир и в нем одинокий ребенок, оди-

нокий человек

—

вот излюбленный образ Платонова. <…> Немое

отчаяние, одиночество Платонов неизменно видит затерявшимся

в бескрайней шири, в огромном пространстве мира» (цитируется

по книге [Яблоков, 2001: 38]).

В связи с этим может и в каком-то смысле даже должен быть по-

ставлен вопрос о нарциссизме как одной из составляющих харак-

тера героев «Чевенгура». Не забудем, что с психоаналитической

точки зрения шизофрения

—

это регрессия к нарциссизму [Фени-

хель, 2004]. В романе чрезвычайно часто встречаются такие поня-

тия, как «скучать» и «скучный», «пустота» (об этом пишут практи-

чески все исследователи «Чевенгура»), «холод» (наряду с теплом),

«одиночество» и «одинокий», «стыд» и «стыдно».

Это все слова, ключевые для нарциссического расстройства лич-

ности, как оно понимается основоположником современных психо-

аналитических исследований нарциссизма Хайнцем Кохутом (ниже

приводятся цитаты из его книги «Анализ Я» [Kohut, 1972] (или в не-

удачном русском переводе

—

«Анализ самости» [Кохут, 2003]; ссылки

даются по этому русскому изданию с указанием страницы):

Нарциссический перенос и контрперенос связаны с сильным чувством

стыда… Этот стыд более архаичный, доэдипов; испытывая его, хочется

«провалиться сквозь землю», исчезнуть, прервать контакты со всеми объ-

ектами, чтобы не «сгореть от стыда» (с. 8). Пациент будет описывать едва

уловимые, но вместе с тем постоянные ощущения пустоты (с. 33). Они

вызывают тревогу и вскоре опять сменяются хроническим ощущением

скуки и пассивности (с. 34). Страдать от одиночества и страстно желать отсут-

ствующего объекта (это сказано как будто прямо применительно к геро-

ям Платонова!

—

В. Р.) Ценности и цели пациента казались ему скучными

и банальными, а его успехи становились несущественными и оставляли

у него ощущение подавленности и пустоты (с. 80). Люди с нарциссиче-

скими нарушениями, как правило, не способны ощущать и сохранять тепло.

Они надеются, что другие обеспечат их не только эмоциональным, но

и физическим теплом. Их кожные покровы бедны кровеносными сосуда-

ми (с. 82) …болезненное ощущение пустоты… (с. 145). …чтобы избавиться

от тягостного ощущения внутренней пустоты… (с. 147). …архаичным чув-

ством стыда (с. 155). …застенчивость, чувство стыда и смущения (с. 162). …

ребенок нуждается в безусловном принятии всей его телесно-психической

самости и восхищении ею, т. е. примерно на поздней оральной стадии

развития либидо (с. 168) (то, чего лишены герои Платонова.

—

В. Р.). Он

486

X(+2Y -Z+/[X

может начать рассказывать об эпизодах из своего детства, когда он оста-

вался в одиночестве (с. 179). Он вспомнил свое одиночество, причудливые

фантазии о величии и власти (с. 214). Преобладают ощущения внутренней

пустоты (с. 218). Что проявляется в эмоциональной холодности пациента

(с. 218). Что, по-видимому, являлось причиной его тревожного одиночества

(с. 254). В такие периоды пациент чувствовал себя отвергнутым, опусто-

шенным и подавленным (с. 274). Ей казалось, что она не такая, как другие

люди, и она чувствовала себя одинокой (с. 305). Она внезапно начинала чув-

ствовать себя лишенной энергии и опустошенной (с. 315).

Пожалуй, из ключевых понятий, определяющих нарциссизм, для

героев «Чевенгура» совершенно не характерны презрение, надмен-

ность и грандиозность. Но ведь мы и не говорим, что герои Плато-

нова

—

нарциссы. Мы утверждали лишь, что их чувство одиночества

и вынужденное удовлетворение симбиозом с собственным телом

в поисках тепла, то есть в защите от холода, носит характер нарцис-

сической проблематики. Кстати, необходимо, по-видимому, отме-

тить, что расхожее представление о нарциссах как о самовлюблен-

ных холодных людях не совсем верно. Кохут описывает своих паци-

ентов как одиноких людей, нуждающихся в тепле и не могущих его

достичь, а это проблематика художественного мира Платонова.

Истоки нарциссизма

—

отвержение со стороны родителей: оди-

нокий, вынужденно, холодный, ищущий тепла и соединения с Дру-

гим человек, преисполненный скуки и тоски от невозможности

(или извращенности, как у героев Платонова) этого симбиоза, чу-

жой и одинокий в этом мире, преисполненный стыдом от пустоты

своего тела. Все это как нельзя более подходит к героям «Чевен-

гура», во всяком случае, характеризует некую важную составляю-

щую их психического склада.

Дванову снилось, что он маленький мальчик и в детской радости жмет

грудь матери, как, видел он, другие жмут, но глаз поднять на ее лицо боится

и не может. Свой страх он сознавал неясно и пугался на шее матери увидеть

другое лицо

—

такое же любимое, но неродное [Платонов, 140].

Мы выделили слова «другой» и «страх». Действительно, аффект

страха, испуганности, боязни чрезвычайно характерен для героев

«Чевенгура». Вспомним тот страх, даже ужас, который испытал био-

графический Платонов

—

это характерные черты психотического

приступа (ср. концепцию Людвига Бинсванера об Ужасе, который

охватывал его пациентку Лолу, пока она окончательно не обрела

487

2'*0*2 ¯2*-[/22

«омирения» в своем бреду, и тогда наступило некоторое облегче-

ние [Бинсвангер, 1999]). О страхе и ужасе писали также экзистен-

циалисты, начиная с Кьеркегора, одна из книг которого называ-

ется «Страх и трепет» [Кьеркегор, 1993] до Хайдеггера (см. эпи-

граф ко всему этому исследованию). Вот господство аффекта. Но

где же при этом исчезновение семиотического? У страха глаза ве-

лики, и страх уничтожает знаки, а тем более ужас (ср. концепцию

«Жуткого» у Фрейда [Фрейд, 1995]). Когда человек боится, он на-

чинает галлюцинировать (не всякий человек, разумеется!) или ис-

пытывать иллюзии, то есть, например пальто на вешалке будет ка-

заться ему фигурой преследователя. Вот почему страх десемиотизи-

рует! Он траснгредиентен по отношению к семиотическому. А там,

где трансгрессия, там уже не может быть семиотики (см. статью

Мишеля Фуко «О трансгрессии» [Фуко, 1994]). Ср. в известной эн-

циклопедии «Постмодернизм»:

Бланшо определяет трансгрессивный шаг именно как «решение», которое

«выражает невозможность человека остановиться

—

…пронзает мир, завер-

шая себя в потустороннем, где человек вверяет себя какому-нибудь абсолю-

ту (Богу, Бытию, Благу, Вечности),

—

во всяком случае, изменяя себе», т. е.

привычным реалиям обыденного существования. Традиционно исследуе-

мый мистическим богословием феномен откровения как перехода в прин-

ципе непроходимой грани между горным и дольним выступает очевидной

экземплификацией феномена Т., которую постмодернизм мог бы почерп-

нуть из культурной традиции. В этом плане Ж. Батай обращается к анали-

зу феномена религиозного экстаза (трансгрессивного выхода субъекта за

пределы обыденной психической «нормы») как феноменологического про-

явления трансгрессивного трансцензуса к Абсолюту. Традиционной сфе-

рой анализа выступает для философии постмодернизма также феномен

смерти, понимаемый в качестве трансгрессивного перехода. Столь же зна-

чимой для постмодерна предметностью, на которую была апплицирована

идея Т., был феномен безумия, детально исследованный постмодернизмом

как в концептуальном (аналитики Фуко, Делеза и Гваттари), так и в сугубо

литературном (романы Батая) планах [Можейко, 2001: 842].

Таким образом, можно сказать, что шизофрения это и есть транс-

грессия, во всяком случае, одна из сильнейших трансгрессивных

практик перехода за пределы семиотического в область постсеми-

отического духовного или сексуального опыта.

Валерий Подорога, рассматривая леви-стросовский анализ фе-

номена шаманизма, говорит о трансгрессивной необходимости для

488

X(+2Y -Z+/[X

шамана, излечивающего больного или помогающего роженице «от-

делить тело от боли»:

Шаман экстериоризует внутреннее состояние больной, располагая его

на сцене

—

матка роженицы проектируется в значительном увеличении на

внутренний психический экран сеанса. <…> Операция увеличения матки

(до космических размеров) позволяет больной «увидеть» свою боль в ее

проекции на мифический континуум [Подорога, 1995: 101].

При этом философ подчеркивает, что болезнь разрушает психоин-

дивидуальное и психосоциальное символическое единство, он го-

ворит (так же, как мы во введении к этому исследованию о постсе-

миотике шизофрении) о разрушении символа, о мертвых символах:

Мертвые символы могут быть хранителями психосоматической информа-

ции о некоторых событиях, по поводу которых была создана та или иная

архаическая система символов [Подорога: 103].

Иначе говоря, «мертвые символы это вырожденные символы, те

символы, о которых любят говорить психоаналитики, символы со-

знания, например «символы» (с нашей точки зрения это не сим-

волы, а чистые нефеноменологизируемые смыслы) сновидения

с отсутствующим планом выражения. Интересно, что Подорога

здесь придерживается традиционного представления о мифе как

о тексте, а не как о состоянии сознания, хотя и анализирует Леви-

Строса.

Подорога далее пишет:

Болезнь образует некие дыры (это уже очень близко к платоновскому

понятию пустоты

—

В. Р. ), <…> «сквозь которые идет утечка символических

содержаний; ее необходимо устранить, грубо говоря, необходимо «заделать

дыру», <…> ибо боль притупляет чувство символического, и больная пере-

стает различать символические ценности и нуждаться в них. Вот почему

в шаманистском сеансе речь идет об устранении этой дыры. <…>

Матка

—

символ мифической географии. Но символ действителен

в том случае, если больная находит в себе силы не только признать это

пространство, но и пережить его как особое психическое пространство».

<…> Победить боль

—

это, в сущности, «заштопать дыру», которую оста-

вило после себя тело, когда пыталось с помощью боли выйти за пределы

мифологического континуума, питающего внетелесные измерения тела

[Подорога:103

—

105].

489

2'*0*2 ¯2*-[/22

Герои «Чевенгура» от боязни, страха, усталости, измученности (еще два

ключевых понятия «Чевенгура», как правило, не галлюцинируют, а про-

сто внезапно засыпают. «Персонажи романа то и дело погружаются в сны,

они как будто путешествуют по ним» [Михеев, 2003: 265]. При этом, «в тех

измененных состояниях,

—

подчеркивает исследователь,

—

которыми пред-

стают у Платонова сны, человек часто приобретает сверхъестественные

способности. <…> Дванов <…> начинает вдруг слышать и как будто пони-

мать язык насекомых, даже то, что происходит внутри самого «вещества

земли» [Михеев: 263–264]. Вспомним сверхъестественные способности

светлого шизофреника Даниила Андреева, а также Нимфею, героя «Школы

для дураков», который тоже в измененном состоянии сознания приоб-

рел сверхъестественные способности («Я слышал, как на газонах росла

нестриженная трава»).

Но все же кто этот таинственный «Другой», «любимый, но нерод-

ной», которого так боится Дванов. Первое, что приходит в голову,

что это отец. Но отца Дванов очень любил, и отец погиб, нырнув

в озеро, чтобы понять, что происходит за границей смерти (трасн-

грессивность). Но он ведь вспоминает себя маленьким, когда только

мать

—

родная, а отец, который начинает играть роль в жизни ре-

бенка позже, даже если учитывать взгляды Мелани Кляйн о ран-

нем Эдиповом комплексе. Так или иначе, но отец не кормит мла-

денца грудью. Поэтому он все равно первоначально чужой человек,

единение с которым в позитивно развивающемся Эдиповом ком-

плексе представляется мучительным (ключевое слово «Чевенгура»)

процессом. Вспомним «маленького Ганса», героя работы Фрейда

«Анализ фобии пятилетнего мальчика» [Фрейд, 1990a]. Там тоже

отношения с отцом были достаточно проблемными. Фрейд пишет,

что мальчик Ганс все время стремился забраться к матери в постель,

чтобы разлучить их с отцом. Но бывает и так, что уже взрослые ши-

зофреники ложатся в одну кровать не с матерью (как героиня ро-

мана и фильма «Пианистка»), а именно с отцом, «не родным, но

любимым». Автор книги «Предательство тела» Александр Лоуэн

приводит такой шокирующий пример:

Отношения, сложившиеся между Хелен и ее отцом, были также кровос-

месительными. Вот ее описание: «Мой отец разрешал мне делать почти

все, что я захочу. Мы долго гуляли по ночам. Я была с ним постоянно. И,

конечно, спала с ним. Я помню, как я привязывала свою ночную рубашку

к его пижаме (вот оно, симбиотическое слияние платоновских героев!),

чтобы он не смог отодвинуться от меня посреди ночи [Лоуэн, 1999: 242].

490

X(+2Y -Z+/[X

Он (Захар Павлович, приемный отец Дванова.

—

В. Р.) обнял Сашу и запла-

кал, его любовь к приемному сыну все время увеличивалась. И Дванов,

держа за тело Захара Павловича, думал: что нам делать в будущем комму-

низме с отцами и матерями? [Платонов: 177].

Психотическая утопия «Чевенгура» не предполагала в начале ни

браков, ни рождений. Лишь в конце романа решили привезти

откуда-то издалека в Чевенгур для оставшихся одиннадцати жителей

женщин (остальные

—

«буржуи»

—

были расстреляны, а «полубур-

жуи» выгнаны в степь рядом с городом). Как известно, отношение

Платонова к психоанализу было амбивалентым и опосредованным

(он видимо, знакомился с учением Фрейда по книге В. Н. Волоши-

нова «Фрейдизм» [Михеев, 2001: 24] (этот автор,

—

скорее всего,

псевдоним М. М. Бахтина,

—

сам относился к психоанализу неодно-

значно). Видимо, эта амбивалентность отразилась в «Чевенгуре».

Так, между Двановым и Захаром Павловичем устанавливаются чрез-

вычайно нежные отношения в духе только что приведенной ци-

таты из Лоуэна. Такие же нежные отношения

—

между Двановым

и Копенкиным. С одной стороны, негативное прохождение Эди-

пова комплекса

—

любовь к отцу за отсутствием матери. С другой

—

идея, что с отцами и матерями надо что-то делать при коммунизме,

который мыслился вначале вне секса. Ну, что делать? Убить их, как

убили Отца сыновья фрейдовской первобытной орды (мы имеем

в виду, конечно, книгу Фрейда «Тотем и табу» [Фрейд, 1998а]). Но

отцов и матерей в Чевенгуре не убивали, а наоборот испытывали

к ним всяческую жалость и нежность.

Как же все-таки понять эту фигуру симбиотичности в «Чевен-

гуре»? Здесь нам, возможно, поможет понятие «ризомы», которые

ввели в философский оборот Жиль Делёз и Феликс Гватари и развил

Валерий Подорога в книге «Феноменология тела» (термин «ризома»

довольно трудно определить через genus proximum et differentia

speciﬁ ca, как и большинство постмодернистских терминов (см., на-

пример статью «Ризома» в энциклопедии [Постмодернизм, 2001]):

Под ризомой в ботанике понимают корневую систему растений, напри-

мер, клубень, корни и т. п. как независимую структуру жизнедеятельно-

сти, достаточно автономную, со своим развитием и принципом форми-

рования. <…> Излюбленная модель Делёза и Гватари

—

ризоматическое

функционирование экосистемы «оса

—

орхидея». Жизненная структура

осы отлична от подобной у орхидеи (хотя бы уже потому, что оса

—

насе-

комое, а орхидея

—

растение). Между тем, оса, перенося цветочную пыль-