Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права

Подождите немного. Документ загружается.

Об остальных (впрочем, не менее важных) пунктах, а именно о феодальной военной

организации (т. е. отсутствии народного ополчения и феодальной милиции под

начальством сеньора) Павлов-Сильвакский "пока ничего не говорит и (тем) оставляет

немаловажный пробел в картине феодальных отношений удельной Руси" (Тарановский,

стр. 35). Да и что же можно сказать об этом, когда у нас народное ополчение

(преобладающие над дворянскими полками) дожило до XVII в. и когда дворянские полки

выступали под начальством не каких-либо местных сеньоров, а воевод великого князя и

царя?

Таким образом, об одних из существеннейших пунктов истории феодализма мы ничего

незнаем, о других не имеем доказательных выводов. Вся теория является делом будущего,

а пока исследователям отечественной старины приходится только ждать, имея перед

собою громадное количество исторических фактов, не согласных с этой теорией или, по

крайней мере, еще не примиренных с ней. Мы вовсе не расположены заранее

предсказывать такую или иную судьбу какой-либо идеи; надо выжидать, когда она

осуществится *. Подобранные же теперь отдельные факты обозначают пока не феодализм,

знакомый нам по истории средневековой Западной Европы, а то всемирно-историческое

явление смешения государственных и частных начал права, которое наблюдается и в

дореформенной Японии, и в среднеазиатских тарханах, и в древнеримском клиентстве, и в

византийских поместьях **.

_______________________

* Очень извиняемся перед Павловым-Сильванским, что в настоящем издании (1908 г.)

нашей книги не можем становиться на его работе по истории феодализма на Руси с той

внимательностью, какой она заслуживает. Мы имеем в виду его этюд, помещенный в

сборнике "История Европы по эпохам и странам в средниевека". Спб., 1907. Здесь,

наконец, дана определенная схема основных явлений истории России (ее периодов) и в

ней указано место для господства феодализма, именно от XIII до середины XVI в. - целых

3,5 века времени, почти совпадающего с эпохой господства феодализма в Западной

Европе. Тогда уже признаки феодализма, относящиеся к 1-му периоду (IX-XII вв.) и к

Московскому государству (XVI и XVII вв.) сами собою отпадают, а с ними вместе и наши

замечания по поводу их, высказанные раньше и удержанные нами на предыдущих

страницах нашей книги. Теперь можно бы сосредоточить все свое внимание на одном,

вновь указанном периоде и сделать более определенные выводы. Но повторяем, что по

особым условиям настоящего издания ныне сделать этого не можем и переносим свою

речь на недалекий (как можно надеяться) будущий срок, когда, сверх того, автор сообщит

нам не схему, а полное изложение системы. Тогда уже не останется места ни для каких

недоразумений и недоказанных положений.

** Частно-правовая сторона теории Павлова-Сильванского (патронат) будет указана ниже,

в разделе о правоспособности лиц.

_______________________

И. О ФЕДЕРАТИВНОМ НАЧАЛЕ НА РУСИ

Проф. Дьяконов спрашивает: "Что же такое союз князей? Действительный факт или акт

идеального сознания? Если он весьма часто нарушается практикой, то значит он

существовал не в действительности, а лишь в сознании современников", и затем

заключает: "Это общественный идеал, факт из истории общественного сознания, а не из

истории" (I, с стр. 295-296). Сначала - насчет признака бытия учреждений: если что-либо

часто нарушается, то тут нет будто бы нормы. В наши времена ежедневно и даже

ежечасно нарушаются нормы уголовного права (ворами, разбойниками и даже

порядочными людьми из-за мести, самоуправства и пр.); отсюда не меньше того подлежат

возможности нарушения нормы обычного права; тем не менее они существуют. Итак, из

нарушения нормы никак нельзя заключать о небытии ее. Отвергнув этот отрицательный

признак, мы должны лишь иметь достаточные положительные основания для признания

бытия и нормы. Есть ли таковые у нас в данном случае? Текст нашей книги содержит в

себе немало указаний для полной достоверности этой мысли. Теперь мы вынуждены кое-

что добавить не к фактам, а к разъяснению их. Проф. Сергеевич полагает, что договоры (в

том числе междукняжеские; см. Лекции и исследования изд. 1903 г., стр. 35-36) создают

право; мы полагаем, что договоры выражают право (но могут и не выражать, а нарушать

его сообразно с другими источниками распознавания права; но теперь не об этом речь).

Согласимся на время с проф. Сергеевичем (что для проф. Дьяконова вовсе не трудно).

Перед нами факт (1177 г.), по которому князья состоят в договоре между собою

относительно следующего предмета: "Договор наш таков: если князь провинятся

(совершит преступление), то наказывается лишением власти, а боярин - смертью". Мы не

знаем, когда и какие князья заключили такой договор; но знаем, что такой порядок

установлен не в 1177 г. и не двумя тогдашними князьями - Киевским и Черниговским; мы

знаем, что именно такой порядок соблюдался в 1097-1100 гг., когда князья наказывали

князя Давида Волынского. По теории проф. Сергеевича, здесь договор создал новое право

(по нашему мнению, здесь выразилась норма, установленная обычным правом). Во всяком

случае - это норма. В чем же она состоит? Все князья признают, что обладают правом

наказания над кем-либо из князей, совершивших преступление, и над его боярами. Какие

же преступления князей и бояр могли подлежать суду прочих князей? Ни в каком случае

не преступления против права, господствующего в той земле, где преступный князь

правит: там вече судит его и смещает. Еще менее его бояре могли подлежать наказанию со

стороны каких-то чужих князей, когда над ними есть власть своего князя и народного

веча. Да и нет надобности делать какие-либо предположения и догадки, когда

приведенные факты ясно указывают, что дело вдет о междукняжеских отношениях. Итак,

в этой сфере существует норм (учреждение), установленная договором (по Сергеевичу))

или обычном правом (по нашему мнению), которая охраняется судом и санкционируется

наказанием; здесь есть власть, производящая этот суд и наказание, именно комплекс

(собор) прочих князей Sapienti sat.

Остается сказать, как мирится существование подобного учреждения с раздельностью

земель в государственном отношении. Если даже в настоящее время, при сравнительной

точности понятий государственного права, возможно существование союзных государств

и государственных союзов (Bundes-Staat и Staaten-Bund), если теперь возможно

существование нескольких королевств в одной империи и нескольких государств (штатов)

в одном союзе, - то нечего говорить о временах, когда еще только вырабатывалась идея

государства в нашем смысле слова, когда переходные оттенки между государственным и

международным правом были многочисленны и разнообразны. В нашей исторической

литературе давно заявлена мысль о федеративном начале древней России (Н.И.

Костомаровым). Историки права совсем умалчивают об этой идее, вероятно потому, что

находят ее несостоятельной. И мы находим ее несостоятельной в смысле обозначения

основной и главной формы древнерусского государственного устройства; кроме того, у

Н.И. Костомарова она и аргументирована шатко, без указания юридических основ ее. Еще

менее годится такая теория как идеал русского государства на все его времена (мысль,

которую некогда приписывали Н.И. Костомарову). Но мы не только не вправе

замалчивать эту идею, но можем и должны дать ей отдельное место в ряду пережитых

форм русского государственного порядка. Это переходная и временная форма, стоящая

между государственной раздельностью русских земель и наступившим за нею

единодержавием в двух русских государствах, наконец - в одном (империи). Нам казалось,

что такая схема эволюции форм государства в нашей книге представлена довольно ясно и

сознательно, а не по методологической ошибке, т. е. обмолвке. Судя по замечаниям проф.

Дьяконова, нам следовало и здесь дважды подчеркнуть мысль о переходной форме от

раздельности земель к единодержавию и даже создать особую рубрику для нее (в XII -

XIII вв.). Но, увы, другой наш сотоварищ по науке упрекает нас в излишнем якобы

множестве рубрик. Трудное положение!

Указанную переходную форму мы считаем временной и нетвердой. Идеальное

представление людей XII и XIII вв. о единстве национального государства далеко не

удовлетворялось такими суррогатами единства, каким был союз князей. Между тем проф.

Дьяконов полагает, будто мы к этому союзу и относим идеальные стремления передовых

людей того времени (например, автора Слова о полку Игореве).

а) Обычнее право и "дифференцирование индивидуальности"

К изложенной в тексте схеме образования обычного права некоторые, признавая ее в

общем правильной, желали бы добавить еще одно положение, именно;

"Индивидуальность еще не дифференцировалась, психическая организация всей массы

населения почти одинакова" (Л. Руднгв. "О дух. завещ." стр. 30). Необходимость такой

прибавки аргументируется тем, что, "как бы ни были однообразны причины и способ их

действия в приложении к разнородному материалу, разным психическим организациям,

они могут не дать сходных результатов, и общая для всех сознаний норма обычного права

не будет создана". Мы считаем и считали эту добавку излишней, ибо единство

психических (и физических) законов природы человека не теряется ни при каком

дальнейшем дифференцировании личностей, групп населения и наций; главные, основные

нормы остаются одинаковыми во всем роде человеческом; по нациям и частям их (но не

по лицам) видоизменяются лишь частности (в зависимости от местных и экономических

условий), без разрушения единства национального права (см. дополн. А.). Все это мы

предполагали достаточно известным, между тем проф. Дьяконов упрекает нас в

"намеренной" уклончивости от ответа.

б) Обычное право и договоры

Проф. Сергеевич признает договорные сделки не одним из способов выражения обычного

права, но особым источником, творящим новое право. Теперь договоры "определяют

отношения сторон на основании существующего уже права. Нового права они не

созидают. В древнее время роль договоров была гораздо шире: они не применяли только

известное уже право, а установляли его вновь". Это стоят в тесной связи с автономической

теорией происхождения права: "Обычай... идет от действий автономной воли частного

человека. Та же автономная воля во всех тех случаях, которые не определены еще

обычаем или относительно которых он не ясен или шорен, наконец, он ей не нравится, к

она желает отступить от него, - определяет свои отношения соглашением и этим путем

творит новое право... Даже отдельные лица, определяя свои частные отношения путем

договоров, творили для себя новое право, неизвестное обычаям и уставам" (Рус. юр. др.,

изд. 1903, стр. 34-35). О международных договорах (т. е. о том, что они не создают норм

для внутреннего, отечественного, права) было сказано в тексте. Что касается договоров

как источников внутреннего государственного права (договоров между князьями или

русскими землями и "рядов" князя с народом своей земли), то о первых сказано уже, что

они устанавливаются не произволом сторон, а на основании обычного права; договоры,

нарушающие это право, признаются недействительными; о "ряде" князя с народом

сказано в отделе о верховной власти в земле, что отношения князя к вечу устанавливаются

не частными условиями каждый раз, а опираются на известные устои государственного

строя: "Изначала новгородцы и вся власти на веча сходятся". Разумеется, фактические

частности, безразличные для права, устанавливаются произвольно, например, смена

тиунов Ратши и Тудора в Киеве в 1147 г. Что же касается договоров между частными

лицами, то само собою разумеется, что только те из них правомерны, которые возникли на

основании права; прочие или ничтожны, или даже преступны. Господин хочет продать

своего закупа в рабство другому; состоялась сделка купли-продажи, но такая сделка не

только ведет к уничтожению ее гражданских последствий, но и к высокому уголовном}'

штрафу в 12 гривен. Кто-то захотел купить заведомо чужого холопа; но зато "кун ему

лишену быти". Некто поймал вора с поличным и вошел с ним в соглашение - взять с него

деньги и отпустить на все четыре стороны; кажется, сделка правильная; однако нет, это -

"самосуд", подлежащий наказанию. Часть этих примеров взята из Русской Правды,

которая в главной основе своей есть сборник обычного права; другая часть - из

древнейших законодательных памятников, относящихся к эпохе обычного права. Вообще

договоры должны быть изъяты из числа источников права, которыми весьма резонно

признаются лишь обычай и закон.

К. ДОБАВОЧНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ПРИКРЕПЛЕНИИ КРЕСТЬЯН

1. Об основаниях прикрепления

В тексте нашей книги изложена краткая история литературы о прикреплении; там указано,

что:

а) старейшее и некогда господствовавшее мнение признает единственным основанием

прикрепления волю законодателя (царя Федора Иоанновича, т. е., точнее, правившего

тогда государством Бориса Годунова, и именно в 1596 г.). Этого мнения держались столь

авторитетные историки, как Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, Н.И. Костомаров, И.Д.

Беляев. В новейшие времена того же взгляда держится В.И. Сергеевич (с некоторой

незначительной поправкой даты).

б) В первый раз сомнение в правильности этого мнения высказано М.П. Погодиным в

статье, появившейся в 1858 г.: "Должно ли считать Бориса Годунова основателем

крепостного права"? В ней лишь отрицается прежний взгляд, но недостаточно решается

вопрос о других основаниях для прикрепления. В 1884 г. проф. Энгельман примкнул к

воззрению Погодина и присоединил к нему несколько новых веских соображений. В 1885

г. появилось исследование проф. Ключевского о том же предмете, в котором он также,

отвергая законодательное прикрепление в конце XVI в.. утверждает, что прикрепление

образовалось постепенно и раньше вследствие бытовых (экономических) условий жизни

крестьян или, как он сам выражается, "из кабального права, посредством приложения

служилой кабалы к издельному крестьянству", или "из принципа долгового холопства".

Фактическая сторона исследования Ключевского очень любопытна, но юридическая

конструкция его положений (смешение прикрепления с служилой кабалой и вывод этой

последней из долговых сделок) несостоятельна. К мнению проф. Ключевского примкнул и

Н.С. Лаппо-Данилевский, который, разбирая книгу проф. Дьяконова, упрекает его в том,

что он "довольно случайно в числе основных причин, вызвавших крестьянскую старину,

указывает на задолженность крестьян, сопряженную с личной зависимостью должника от

кредитора, и, следовательно, намекает на то (мы увидим ниже, что не намекает, а прямо

выражает), что самая старина, поскольку она зависела от задолженности крестьян, не

имела самостоятельного значения в процессе прикрепления" (стр. 59). Сам Лаппо-

Дашшевскнй, вопреки М. Дьяконову, на первый план ставит задолженность, а старину

(давность) считает "производным фактором".

в) В первом издании своего "Обзора" ист. рус. права", вышедшем в 1886 г., я имел перед

собою два упомянутых воззрения на предмет. Остановив свое внимание на том, что в

многочисленных случаях бытового прикрепления до Бориса Годунова речь идет о

"старинных крестьянах", или старожильцах, я пришел к убеждению, что здесь скрывается

ключ к разгадке. В то время я занимался вопросом о крестьянах Западной России, где, как

известно, никогда не было издано закона об общем прикреплении, между тем в XVI в. оно

стало повсеместным; закон (статут) определил, что крестьянин, проживший на земле

одного владельца 10 лет, теряет право выхода. Новым в этом законе было только

назначение 10-летнего срока давности. Сама же по себе давность существовала много

раньше: "отчичи" - наследственные владельцы крестьянских участков - издавна не

пользовались правом перехода. Закон лишь обобщил практику, не вводя ничего нового;

устав о волоках, т. е. об описании и измерении земель, середины XVI в., вполне

соответствующий московским писцовым книгам, рассматривает крестьянина, севшего на

волоку, как на вечного колона, не имеющего права уйти, разве найдется охотник сесть на

его место: но волочная система должна была распространиться на всю территорию

государства, следовательно, таких охотников неоткуда было взять. Такие факты (которые

для Северной России нельзя даже назвать аналогичными, так как они относятся к такому

же русскому народу и одинаковому быту в экономическом, культурном и прочих

отношениях), а равно и свидетельства московских памятников (о давнем бытовом

прикреплении) расположили нас прийти к такому выводу в первом издании нашей книги

(стр. 115): "Крестьянин, фактически не могший воспользоваться правом перехода долгое

время, становился исстаринным и терял это право навсегда". Почему он не мог

воспользоваться правом перехода, это (в приблизительных чертах) было тогда же указано

нами на стр. 111-115 нашего курса (1-го изд.). Но эти указания имеют, так сказать,

обстановочный характер: крестьянин мог засидеться и по другим причинам. Он мог быть

не только состоятельным, но даже богатым (как тот, которого митрополит пожаловал

целой деревней), но во всяком случае он "исстаринный". Юридическое основание

прикрепления есть только давность.

г) 12 лет спустя после выхода 1-го издания нашей книги появилось специальное

исследование проф. Дьяконова: "Очерки из истории сельского населения в Московском

государстве XVI и XVII вв.", 1989; эта книга была предварена его же брошюрой "К

истории крестьянского прикрепления", 1895 г. Новому автору предстоял выбор между

тремя вышеизложенными мнениями, ибо трудно допустить, чтобы явилась возможность

четвертого самостоятельного. Действительно, казалось, что он остановился также на

мысли о давности как основании прикрепления, отвергнув мысль о единовременном

законодательном прикреплении; в главной, первой части своей книга он трактует о

старожильстве как причине прикрепления и свой собственный общий вывод формулирует

почти буквально с нашим, а именно: "Крестьяне, лишенные возможности (вследствие

задолженности) воспользоваться правом перехода, стали рассматриваться как утратившие

это право в силу давности, или старины" ("Очерки", с. 95). Сличая это положение с

нашим, только что приведенным, находим разницу только в упоминании о

задолженности, остальное - сходно. При этом проф. Дьяконов говорит, однако, будто я не

решился предложить какого-либо определенного ответа относительно причин и условий

старожильства (с. 73). Хотя в нашей книге и содержалось, как упомянуто,

приблизительное, довольно подробное изложение экономических условий, но,

действительно, от определения всех условий возникновения давности мы и теперь

отказываемся, ибо внутреннее творчество обычных норм всегда скрыто от глаз историка.

Хотя сроки давности (до установления их в законе) могли быть очень разнообразны, но у

проф. Дьяконова (с. 48) отмечено: "Еще в XV в. перезванные крестьяне после 10-летнего

жительства приравниваются старожилам". Мы не доводили речи до такой точности. Итак,

казалось, что мы вполне согласны с проф. Дьяконовым: прикрепление является

результатом давности, а давность (между прочим) является последствием экономических

причин. Но в книге проф. Дьяконова содержится нечто и совсем другое: он не согласен

принять простое понятие о давности. По его мнению, от одной только давности

прикрепления произойти не могло. В виде возражения нам он (на с. 22-23) говорит: "Сам

по себе принцип давности не мог бы и найти применения в договоре аренды, если бы

этому не содействовали обстоятельства побочные, вроде, например, хозяйственной

зависимости (?), задолженности срочного арендатора собственнику земли". Надо помнить,

что в сделке между владельцем и крестьянином не владелец берет крестьянина в аренду, а

крестьянин - землю. Арендатор, конечно, не может сделаться собственником по давности;

но землевладелец не есть арендатор. Казалось бы, что исследователя., остановившийся на

признании давности как основе прикреплении, уже не может в то же время перейти к

признанию другого основания, противоположного ему. Если крестьянин попадает в

крепость потому, что не может заплатить владельцу долга, то, конечно, он может попасть

в кабалу и через год и менее того, т. е. отнюдь не будучи старожильцем; а главное, он

потеряет право перехода в силу долговой кабалы, а не давности. Наоборот, крестьянин,

просидевший множество лет на одном месте в не задолжавший, будет старожильцем; он

(согласно с первой половиной мнения проф. Дьяконова) станет прикрепленным. Надо

выбирать что-нибудь одно. Поэтому мы не можем признать удачным соединение нашей

мысли о давности с мнением проф. Ключевского о "холопстве долговом".

Справедливость требует сказать, что в последнее время мысль проф. Дьяконова

становится определеннее, склоняясь к пршнанию давности за единственную (правовую)

основу прикрепления и вместе с тем к признанию того, что эта давность могла возникнуть

не из одной задолженности; в статье "Заповедные лета и старина" (помещением которой

он почтил нас в "Сборнике статей по истории права" 1904 г., посвященном нам) он

проводит параллель истории закрепощения наших крестьян и закрепощения колонов по

Фюстен-Куланжу, Эсмену, Шультену, Бодуэну и др. Бодуэн, между прочим, указывая

причины, почему колон, будучи свободным, засиживался на земле владельца и допускал

образование давности во вред себе, говорит: "По закону (droil), конечно, колоны имели

право бросить эту землю, во в действительности их удерживали всякого рода

обстоятельства: привычка жить именно здесь, естественная привязанность земледельца к

земле, бедность" и т. д. Приводя такие выдержки, проф. Дьяконов заключает: "Итак, в

западном средневековом праве и давность и задолженность играют заметную роль в

истории прикрепления сельского населения. В литературе соотношение между этими

явлениями не вполне установлено. По крайней мере в числе условий для применения

давности к договору аренды (? см. выше), наряду с задолженностью, указываются и

другие моменты, так привычка к месту поселения, злоупотребления землевладельцев" и т.

д. (с. 120), Мы считаем большим несовершенством кашей историко-юридической

литературы, что она должна искать поучительных выводов в других литературах,

относящихся к странам, весьма отдаленными несхожим с нашей, тогда как под руками у

наших ученых огромная масса богатых параллелей в русской стране, жившей в условиях,

совершенно одинаковых. Киев, Полоцк, Витебск, Могилев, Минск не за горами, и

памятники истории этих земель изданы в большом числе на русском языке. Из них видно

ясно, что русские крестьяне, хладевшие наследственной землей со времен Витовта, е

может быть, и раньше - со времен дотатарских, зажиточные и не бродяги, когда их село

или волость были пожалованы в частное владение какому-нибудь дворянину или

монастырю, продолжали жить на собственных (как они думали) зекляк, ни у кого не брали

подмоги и ссуды, никому не должали, а в силу "заседелости" становились

прикрепленными. Элементы же легковесные, бездомные бродяги, пользуются правом

перехода.

2. Об отношении Уложения царя Апекс. Мих. прикреплению крестьян

вообще

Высказанная в тексте мысль об Уложении как действительном общем законе о

прикреплении крестьян встретила возражение со стороны одного историка русского

права. Проф. Дьяконов ("Очерки ист. селыж. сост.", с. 57) говорит, что, хотя ссылка на XI,

3 Улож. "обыкновенно выставляется в подтверждение окончательного прикрепления

крестьян по Уложению, но вывод оказывается неправильным". Значит ли это, что

Уложение само о себе говорит неправду, что до тех пор "государевы заповеди не было,

чтобы никому за себя крестьян не приимати", т. е. что уже до Уложения произошло

окончательное прикрепление? Или строгий, ясный закон Уложения не установит

окончательно прикрепления? Эти две мысли, хотя очень несходные, но обе принадлежат

проф. Дьяконову, как увидим ниже. Первая утверждается тем соображением, что и в 1-й

половине XVII в. случались взыскания владения за беглых крестьян и пени за держание

беглых. Но все предыдущие страницы киши проф. Дьяконова посвящены доказательству

той истины, что и до Уложения было немало прикрепленных крестьян; за них, если они

бежали и подлежали возвращению по закону, т. е. до истечения давности, конечно,

платились пеня и провлодение

В частности, а) по вопросу прикрепления Уложением подчиненных членов семьи, прoф.

Дьяконов говорит, что, по общепринятому мнению, мысль о прикреплении членов

крестьянской семьи впервые высказана в писцовом наказе 1646 г. и проведена в жизнь

Уложением. Однако на практике задолго до Уложения дети крестьян и бобылей

считаются "старинными" ("Очерки из ист. сельск. населения" стр. 40). Но акты, которые

приводит проф. Дьяконов, говорят нечто другое, а именно: из них оказывается, что жены

и дети крестьян, именуя себя старинными, заключают новые условия и делаются

крепкими не в силу своего "старинства", а в силу этих условий (стр. 40-41). В одном

случае (1623 г.) один "старинный" к-ин выдастся владельцу в крепость потому, что он,

"покинув в Троецкой вотчине отцовский двор и жеребей", жил, переходов Шуе,

Гороховце и Ярославле (стр. 42). Но он покинул отцовский двор, а не отца, т. е. ушел,

когда, по смерти отца, сам стал главой дома. Таковы же и другие факты, кроме одного

акта 1639 г. о "крестьянском сыне" Гавр. Афанасьеве, который "по прежнему отца его

бобыльству" отдан Снетогорскому монастырю. Но это исключение кажущееся: во время

своих похождений Таврило сам пришел к прежнему владельцу и "ему бил челом"; во

затем сбежал. Таким образом, выражение "по прежнему отца его бобыльству" оказывается

лишь фразой. Впрочем, автор сам замечает, что "было бы рискованно утверждать, что эта

практика (прикрепление детей до Уложения) не знала отступлений, или даже, что она

была господствующи" (стр. 43). Если так, то нельзя было сказать того, что сказано на стр.

40 книги того же автора.

Совершенно справедливо, что законы Уложения не выдуманы составителями его из своей

головы, но были подготовлены предшествующей практикой, как и все узаконения

Древней Руси. С этим, никто не спорит. Так, например, мысль о том, что следует

прикрепить без урочных лет детей, братьев и племянников крестьян, ясно выражается в

писцовом наказе за три года до издания Уложения. Важно, что закон окончательно

закрепил и определил известную норму. Почтенный ученый знает и утверждает, что после

Уложения крепостными или, как он выражается, "старинными" крестьянами "становились

не только записанные в писцовые книги, но и рожденные в крестьянстве" (стр. 46).

Сделаем общее замечание об исключениях из норм. Исключения бывают всегда, но они

предполагают норму. Как нет правила без исключений, так невозможны одни исключения

без правил. Жизнь без норм немыслима. Если мы ограничимся тем, что будем говорить:

было то-то, но было и то-то, то мы ничего не скажем, а повторим факты без особой

пользы. До Уложения были урочные годы - это норма, но были и исключения: после

Уложения давность отменена - это норма, но были и исключения.

б) О прикреплении бобылей Уложением царя Алекс. Мих. Что касается бобылей, то проф.

Дьяконов признает их всех прикрепленными до Уложения и, рассматривая (Журн, MIDI.

юст. 1900, III) наши выводы по этому предмету, говорит: "Последний тезис дает повод к

двум неправильным выводом: I) что бобыли не были тяглецами и 2) что они не

записывались в писцовые книги". Выводы, действительно, сделаны неправильно, и из

наших слов не следуют: несомненно, что и до Уложения многие бобыли почти были

тяглецами наравне с крестьянами (мы и указываем это там, где следует); здесь же

отмечаем таких бобылей, которые тяглецами не были и в книги не записывались. Что

такие существовали и после указов 1630-1631 гг. до Уложения, на это есть свидетельства.

Так, у проф. Сергеевича (Р. Юрид. Др., изд. 1902 г.; стр. 256) приведен акт 1634 г., по

которому "Петр Никитин, государев бобылек, пришлый человек, порядился жить в

монастырской вотчине в крестьянах". До записи своей в крестьянство этот "государев

бобылек" мог заниматься дворовой и даже полевой работой, но в книги, конечно, нигде не

записывался. Мнение проф. Дьяконова о том, что в XVII в. бобыли были уже все тяглецы,

не встретило признания: проф. Сергеевич правильно заключает, что и в XVII в. не все

бобыли были тяглые. Он же замечает, что речь может идти не о бобылях вообще, а лишь

об отдельных видах их. Вопрос остается только о том, какой вид бобылей надо считать

типическим, т. е. таким, которому в точном смысле принадлежит название бобыльства.

Это, конечно, не бобыли-тяглецы, которые в сущности уже перешли в крестьянство и

лишь по старой памяти носят название бобылей; это крестьяне на неполном тягле (о

смешении понятий "крестьянин" и "бобыль", причем и крестьянин мог быть непашенным,

и бобыль сидеть на пашне, см. у г. Шумакова: "Темные пункты истории русского права").

Истинный смысл бобыльства до сих пор жив в народном языке и быту: бобыль - человек

бездомный, безродный, бессемейный, неимущий. Шумаков делает сближение между

изгоем и бобылем: "бобыли - преимущественно пришлые, выбитые из своей колеи". Такое

же понятие дает и сам проф. Дьяконов в своих "Очерках", говоря: "бобыль непашенный,

безземельный человек... Дворовый бобыль - типическая и господствующая форма

бобыльства" (см. также его разбор сочинения Гурлянда, "Ямская гоньба", стр. 21). Многие

из бобылей примкнули к крестьянству, многие пошли в холопство, некоторые, при удаче,

в посадские люди и в служилые (низших служб: в казаки, солдаты); но немало их

оставалось в качестве вольных гулящих людей, не приуроченных к другим состояниям. Те

из них, которые проживали в селах, были прикреплены Уложением. Прежде в писцовые

книги попадали бобыли-тяглецы и этим теряли право перехода; теперь прикрепляются

бобыли в точном смысле, т. е. не занимавшие никакого тягла. О них и идет речь у нас

здесь. Понятие о бобылях как о "вольных людях", в положении, равном с подчиненными

членами семьи (до окончательного прикрепления тех и других по Уложению) не нами

измышлено: оно точно выражено в актах 1-й половины XVII в.; например, в наказе

обонежскому приказчику дворцовых волостей 1612 г. читаем: "Старых крестьян из тех

погостов никуда не выпущати и возити их из-за государя никому не давати, а за государя

в те погосты крестьян до государства указу, ни из-за кого не возити же опроче вольных

людей; а будет которые крестьяне - от отцов дети, и от братьев - братья, и от дядь

племянники, бобыли и иные какие вольные люди похотят взяти пустые выти в жило и на

лготу, - и ему тех людей на пустые выти на пашню в жило и на лготу сажати. Хотя этот

акт относится ко времени до указов 1630-1631 г. г., в нем перечислены те категории

вольных людей, на которых означенные указы простираться не могли.

в) По мнению проф. Дьяконова, давность исков о беглых крестьянах, уничтоженная

Уложением, отнюдь не имела безусловного значения и до его издания; здесь оно опять

говорит об исключениях, и прежде всего ссылается на следующее выражение челобитья

дворян 1642 г. "А в прежних годах и при прежних государех в тех беглых крестьянах

урочних лет не выбывало". Мы считаем такое заявление дворян неправильным (Хрест. по

истории рус. пр. III, стр. 154). Но автор спрашивает: "Как могли служилые люди в

челобитье на имя государя сослаться на небывалый и заведомо ложный факт?" (стр. 67).

Однако как же в самом деле? "Урочные годы" несомненно были установлены в 1597 г. и

существовали в 1641 г., а дворяне пишут, что их не было. Неужели они врут заведомо?

Если они лгут, то мы не виноваты. Но говорить (или писать) неправильно не значит

непременно заведомо лгать: можно и ошибаться добросовестно. В данном случае дворяне

не лгали, даже не ошибались. Они вспоминали догодуновскую старину, когда

действительно урочных лет, т. е. сроков, не было (это не значит, что не было давности), и,

говоря о "прежних государях", имеют в виду государей до Ив. Грозного включительно и

не оговариваются насчет преемников его. Старина не особенно большая: до 1641 г.

прошло только 44 года; помнить можно. Таким образом, этот факт вовсе не годится для

доказательства мысли о небезусловном значении давности до Уложения. Другие

приводимые автором факты также плохо служат для этой цели, но уже по другой причине.

Известно, что законы о давности устанавливали сроки владения, большей частью обхода

прочие условия давности. Между тем в практике ценились больше не сроки, а именно эти

другие условия как до издания законов о давности, так и после них. Так, Судебник

содержит закон о 40-летней давности выкупа родовых имуществ; между тем после

издания Судебника есть немало судебных решений, по которым люди, искавшие за 30 и

менее лет, не получили выкупа, а те, кто искал более чем за 40 лет, получили. Так и в

рассматриваемом вопросе: в отдельных случаях владельцы получали вывод крестьян за 8

лет, за 12 лет и т. д. (см. "Очерки", стр. 68-69). Из таких указаний следует, что сроки

давности, установленные в законе, не применялись безусловно, а не самая давность. При

этих фактах отнюдь не следует делать вывод, какой сделан проф. Ключевским и какой

принят проф. Дьяконовым, а именно, что "на старинных беглых крестьян, по-видимому,

не простирается давность побега" (там же, стр. 70). Если до Уложения прикрепленными

считались только "старинные" крестьяне, то на кого же простиралась давность иска о

беглых? Прочие, имевшие право перехода, беглыми быть не могли. Факт 1647 г., когда

велено дворцовых, записанных за дворцом в писцовых книгах, вывозить назад без сыска,

случился накануне Уложения и указывает только на ясную тенденцию правительства

уничтожить вовсе урочные года.

г) С другой стороны, проф. Дьяконов утверждает (стр. 63), что "Московское

правительство и с отменою урочных лет (в Уложении) вовсе не отказалось от применения

начала давности к искам о беглых крестьянах" Такое явное противоречие закона самому

себе (отмена давности и допущение ее) он видит в том, что Уложением запрещено давать

суд в беглых крестьянах и бобылях, если в писцовых книгах они записаны беглыми, ибо

владельцы "во многие годы о тех своих крестьянах ни на кого государю не бивали челом"

(XI, 5). В самом деле, неужели две статьи (2 и 5), стоящие почти рядом, так откровенно

противоречат одна другой? Конечно, нет. Новый порядок закрепления, начинающийся с

Уложения и им установленный, не мог получить обратного действия. Помещик, который

до издания Уложения провладел крестьянином более 10 лет вообще "до тех писцовых

книг" и признавал за собою полное право на этого крестьянина, с издания Уложения

тотчас терял бы это право, уже приобретенное им на основании прежних законов. Уже

Судебник царский знает, что закон обратной силы не имеет, а потому необходимо было

отделить в законе новый порядок от старого. О том и говорит ст. 5-я XI Уложения, отнюдь

не противореча ст. 2. Но это мера единовременная, а не установление вновь давности на

будущее время. Такая же единовременная мера устанавливается в XIX, 5, по которой при

отписке слобод к посадам допускается возвращение владельцам их старинных крестьян;

она вовсе не имеет отношения к делу, ибо такие крестьяне не бежали, а отписаны по

распоряжению правительства. Мало имеют силы и другие примеры отступления от начал

Уложения, а именно указ 1682 г. о невыдаче беглых крестьян, записавшихся в военную

службу в окраинных городах, и указ 1685 г. о невыдаче их из дворцовых слобод. Все это

специальные узаконения в изъятие из общего закона в интересах государства.

Л. О СУДЕБНИКЕ ЦАРЯ ФЕДОРА ИОАННОВИЧА

Несколько лет тому назад в Архиве министерства иностранных дел, в Москве, найден

памятник, носящий название Судебника Федора Иоанновича и признанный его издателем

за действительный кодекс, вышедший из рук законодательной власти (земского собора),

но неопубликованный, а другими признанный за проект кодекса, представленный

законодателю. Нами тогда же этот памятник был рассмотрен и результат нашего

исследования напечатан в особом сочинении; результаты эти таковы: 1) это не

законодательный памятник, т. е. не кодекс, рассмотренный законодателем, и не проект

кодекса; 2) это - памятник литературный, составленный в конце XVI в. неизвестным

грамотеем на севере России (в Двинской стране); 3) он составлен по Судебнику царскому

с добавлением двух дополнительных статей к нему без внимания к прочим

многочисленным законам, появившимся при Грозном (после издания царского

Судебника) и при царе Федоре Иоанновиче; 4) составитель принадлежал к числу

самоучек-начетчиков, которых было так много на севере России; он весьма часто не

понимал смысла своих источников и переводил статьи царского Судебника и

дополнительных указов на свое простонародное северное наречие, произвольно

распространял их текст; 5) целью работы было приближение языка законов к местному

народному пониманию и дополнение их тем, что казалось необходимым для тамошнего

крестьянского (вообще сельского) населения; 6) эти дополнения он брал из местного

обычного права. После издания нашего исследования появились в печати заметки о том,

что среди актов, относящихся к той же северной местности, нашлись судебные решения

(земских крестьянских судов) со ссылками на мнимый Судебник Федора Иоанновича, что

может навести на мысль об официальном (законодательном) значении этого памятника.

Для отстранения этой последней мысли достаточно сказать, что в правительственных

актах лет ни одной ссылки на него до самого издания Уложения; наоборот, когда в XVII в.

приказы один у другого справлялись о прежних законах, то получали, между прочим,

выписки из царского Судебника, буквально сходные с нынешним известным его текстом,

а не в том измененном (и искаженном) виде, какой находим в мнимом судебнике Федора

Иоанновича. Например, 28 декабря 1627 г. поместный приказ запрашивал Московский

судный о законах насчет родового выкупа и получил в ответ правильную и точную

выписку 85-й статьи царского Судебника, именно той статьи, которая совершенно

искажена составлением судебника царя Федора Иоанновича (см. Указы к. Пом. приказа

IV, 8 по нашему изданию). Каким же образом объяснить ссылки на этот памятник в

судебных актах? Повторяем, что судьи, пользовавшиеся им, - крестьяне Северной России

(ближайших местностей). Надо иметь в виду, то не только крестьянские судьи, но и

центральные приказы в Москве не всегда имели у себя все существенна важные законы

(иначе зачем было судному приказу посылать выписку из Судебника в поместный

приказ?): можно ли допустить при этом, что каждый земский судейка был снабжен

экземпляром Судебника царского? При тогдашней дороговизне рукописей и малой

распространенности юридического образования совершенно естественно допустить, что

крестьянин-судья, запасшийся по соседству рукописью своего земляка с названием

судебника, пользовался ею, нимало не сомневаясь, как книгой законной. Далее надо иметь

в виду, что ссылка на Судебник царя Федора Иоанновича касается таких положений,

которых нет в царском Судебнике, а есть в так называемом Судебнике Федора

Иоанновича, именно по вопросам, близко касающимся сельского хозяйства. При

недостатке же законов допускалось субсидиарное пользование всякими сторонними

источниками даже в центральных московских приказах: так, разбойный приказ выписывал