Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права

Подождите немного. Документ загружается.

подразумевались и многие другие имущественные преступления (разбой, грабеж). Однако

нет сомнения, что такое раннее запрещение мировых относилось преимущественно к

татьбе и притом только к преступникам "ведомым", как именно говорят об этом

последующие узаконения. Уставная книга разбойного приказа редакции 1566 г.

постановляет, что если кто начнет иск пред губными старостами против разбойников и

"татей ведомых", а затем предъявит старостам мировую, то такая мировая не имеет силы,

а обвиненных судить "для земских дел, чтобы лихих вывести". Редакция 1617 г. той же

книги назначила уже уголовное наказание за такие мировые (см. Уст. кн. разблрик., ст. 41

и УК. кн. зем. прик., IV). То же повторено в Уложении (XXI, 31) и в новоук. ст. 1669 г. По

отношению к преступлениям против личных , прав и к лицам, не имеющим репутации

заведомых воров и разбойников, мировые допускались долго (например, мировая 1560 г.

между Новинским монастырем и крестьянами Кириллова монастыря о

непредумышленном убийстве; 1684 г. между Дрошевым и Аникеевым об увечье и др.; см.

ак. юрид., № 270, 276 и др.). Во всяком случае, неполное запрещение мировых по

уголовным делам, хотя и составляет важную особенность эпохи судных и уставных

грамот, но указывает на продолжающееся значение частного лица в уголовном

преследовании, т. е. продолжающееся применение системы композиций.

______________________

* В том, что финансовые расчеты при этом имеют свое удельное (не исключительное)

значение, не может быть сомнений: древние цели наказания (см. выше) не скоро уступили

место карательным задачам государства.

______________________

ПЕРИОД II. УГОЛОВНОЕ ПРАВО МОСКОВСКОГО

ГОСУДАРСТВА

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА И РАЗВИТИЕ УГОЛОВНОГО ПРАВА В

МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕ

В Московском государстве русское уголовное право вступает в период устрашающих кар:

преступление окончательно понято как деяние противогосударственное; значение лица

(потерпевшего) и общины в преследовании преступлений и наказании постепенно

ограничивается государством. Но государство действует еще как частный мститель,

стараясь воздать злом за зло, по возможности, в равной, если не в высшей степени, имея в

виду и другую цель - устрашить еще не совершавших преступления; поэтому наказания

принимают вполне уголовный и весьма жестокий характер.

Эти общие черты являются, однако, не сразу и не остаются неизменными в течение всего

периода. В нем надо различить эпоху Судебников (XVI в.) и эпоху Уложения (XVII в.).

Судебник царский объявил закон единственным источником права (ст. 97), а потому

нужно было ожидать, что здесь установится понятие о преступлении как нарушении

закона и сразу получит силу принцип nuilum crimen sine lege. Однако в действительности

в самом законе определяется далеко не вся сфера деяний, признанных на практике

преступными и подлежащих наказаниям; такова почти вся область политических и

религиозных преступлений, множество преступлений против порядка управления -

финансовых и полицейских (например, подделка монеты, караемая со времен вел. кн.

Василия Ив.), несколько видов имущественных преступлений *. Кроме того, почти вся

уголовная сфера была предоставлена народной совести: преступниками собственно

признаются ведомые лихие люди, а такими людьми признаются, по договору общества,

люди, даже не уличенные ни в каком отдельном преступном деянии: "скажут в обыску

про них, что они - лихие люди, а лиха про них в обыску именно не скажут, - и старостам

тех людей по обыску пытати; не скажут на себя в разйве... и старостам тех людей по

обыску посадити в тюрьму на смерть" (Белозер. губн. грам. 1571 г.). В Уложении эта черта

отпадает (повальный обыск является одним из многих судебных доказательств). Таким

образом, уголовное право судебников (особенно 1-го) оставляет почти неприкосновенной

роль общин оценке преступных деяний. Преступление, лихое дело, совершаемое людьми,

не опороченными обществом, подлежит наказанию, но гораздо меньшему. В губных

учреждениях населению предоставлено преследование и казнь преступников как право и

как обязанность его перед государством. Этим, между прочим, объясняется полное

отсутствие в судебниках определения условий вменения, хотя само собою разумеется, что

осуждение людей, неуличенных ни в каком отдельном факте преступления, основывается

не на материальном вреде от их деяний, а на внутренней оценке их нравственной

испорченности. Напротив, в Уложении находим хотя и несовершенные, но обильные

указания на условия вменения.

______________________

* Круг деяний наказуемых определяется в судебниках шире, чем в Русской Правде и в

уставных грамотах; кроме преступлений частных, церковной татьбы и крамолы, сюда

включаются и несколько видов преступлений по службе: подлог, умышленное

неправосудие, взяточничество и несколько видов преступлений против порядка суда и

управления (лжесвидетельство, ябедничество). Среди частных преступлений

специализируются такие виды их, о которых молчала Русская Правда, именно:

мошенничество, грабеж, подмег, кража людей, убийство господина. Но только в

Уложении классификация преступлений является полной (включая преступления

религиозные, политические и др.).

______________________

В числе наказаний денежные штрафы, продажа и пени остаются в судебниках, хотя и

уступают преимущество уголовным, среди которых преобладает смертная казнь (почти за

всякое преступление, если преступник ведомый лихой", равно при 1-м рецидиве и при

поличном); здесь же в первый раз узаконена торговая казнь (битье кнутом), тюремное

заключение (большей частью как мера охранительная) и порука. Судебники не знают

членовредительных наказаний (хотя в современных км памятниках - губных грамотах -

они есть, а также - изгнание в форме выбытия вон из земли: (см. губн. гр. Кириллова мои.

1549 г.). В Уложении и новоуказных статьях система наказаний становится

исключительно карательной, направленной и к устрашению. Права потерпевшего на

вознаграждение с осужденного преступника хотя уступают в судебниках праву

государства на применение к нему наказаний (если преступник осужден на смерть, а у

него не будет имущества, чтобы вознаградить потерпевшего, то уже 1-й Судебник

запретил выдавать его истцу для отработки долга, а велел казнить его смертью; (Суд. 1497

г., ст. 8,11; Суд. цар., ст. 55), но еще принимаются во внимание: осужденный за первую

татьбу, при несостоятельности, выдается истцу головой до искупа (Суд. цар., ст. 55).

Уложение отменяет такую выдачу (XXI, 9). Право наложения наказания и освобождения

от него определяется в эпоху судебников (особенно 1-го) так же, как и в

предшествующую: преследование преступлений против личных прав (в частности,

убийства) вполне предоставлено частному потерпевшему, т. е. ведется обычным

обвинительным процессом, а следовательно, подлежит прекращению по мировой на всех

стадиях. Наказание за убийство ограничивается уплатой заголову в пользу родственников

убитого и пошлины в пользу наместника. В 1539 г. по делу об убийстве Пронякина

Нееловыми великий князь приговорил: доправить в пользу жены убитого за голову 4 руб.,

дожу убитого 1 руб. и заграбленных убийцами 2 руб., а судье великий князь велел взять с

ответчиков пошлину по их уставной - Медынской грамоте, а если нет грамоты, то по

Судебнику. В случае несостоятельности обвиненный отдается истцу головой до искупа,

как именно и было в данном случае. Само собой очевидно, что частный истец мог

простить долг, и тогда для обвиненного оставалась лишь обязанность уплатить пошлины

наместнику (см. Русск. истор. библиот., т. II, № 186). Б эпоху Уложения (Уст. кр. разб.

прик., ст. II; Улож. XXI, 69-72) за убийство умышленное полагается уже смертная казнь,

за непредумышленное - тюрьма (для детей боярских) и кнут (для крестьян и др.). О

мировых по таким делам закон молчит (о мировых по делам о татьбе и разбое см. выше).

Прочие черты различия двух эпох будут указаны при рассмотрении отдельных вопросов о

преступлении и наказании.

а) Преступление. Субъект преступного действия

С конца XVI и в XVII в. государство окончательно принимает на себя прежнюю роль

частных лиц и общин в преследовании преступлений, обращая те и другие в свои орудия

для означенной цели: соседи обязаны давать помощь жертве преступления (Уст. кн. разб.

прик., ст. 25); село и деревня, куда приведет след, обязаны его отвести под угрозой

наказаний (там же, ст. 26); обыскные люди обязаны указать воров и разбойников в своей

общине, если они есть, под угрозой битья кнутом, если после таковые сыщутся (там же,

ст. 27); если, поймав разбойника, сотня, улица, волость, село или вотчина не представят

его в губу (к суду), подвергаются имущественному взысканию (там же, ст. 28). Таким

образом, древнее соотношение карательных прав государства и общин переходит в

групповую ответственность общин перед государством. Это, однако, еще не может быть

признано одним из случаев применения наказания к людям невинным: общины несут

ответственность за действительную вину - неисполнение своих полицейских

обязанностей.

Взяв на свою обязанность преследование и оценку преступных деяний, государство

должно было в законе определить условия вменения, что оно и делает в Уложении и

новоуказных статьях, хотя крайне несовершенным образом.

а) Уголовная ответственность распространена на всех, в том числе на холопов (Устав, кр.

разб. прик., ст. 13); господин отвечает (отнятием поместья) за непредставление к суду

своих холопов и крестьян-преступников даже в том случае, если наложит на них

наказание сам (там же и Улож. XXI, 79).

б) Прямого закона о возрастем уголовном праве и теперь нет; но в новоуказных статьях

есть ссылка на постановление кормчей, по которому от уголовной ответственности

освобождаются отроки до 7 лет и "бесные", т. е. сумасшедшие (новоук. ст. 1669 г., ст.

108). Несовершеннолетние свыше 7 лет подлежали уголовному преследованию; но за

преступления, за которые полагалась смертная казнь, подвергались другим, смягченным

наказаниям.

в) Психические болезни и неправильное устройство органов сознания также не

определяются в законе (кроме сейчас упомянутого); практика, хотя и сознавала важность

этого условия вменения, допускала иногда суд и смягчение наказания для лиц, не

имеющих его: "Оска Мосеев пытан... он, Оска, глух и нем, дураковат и не в уме"; судья

приговорил: бить его кнутом и освободить на чистую поруку (угол, дело 1697 г.).

г) Степень участия в деянии сознания и воли деятеля уясняется в законе более

подробными чертами, чем прежде: так, имеющий "нарядные письма" (подложные

документы), не ведая того, что они сделаны воровски, не подлежит наказанию (Улож., IV,

4). Различие умышленного и непредумышленного деяния ясно выражено в отношении к

убийству: "убийца пытают: которым обычаем убийство учинилось - умышленьем ли, или

пьяным делом - неумышяеньем (в драке)", за первое полагается смертная казнь, за второе

- кнут или тюремное заключение (Уст. кн. разб. прик., ук. 1625 г.). Но неправильный язык

заимствованных источников иногда вводит Уложение царя Алекс. Мкх. в

непоследовательность, например: "А будет кто с похвальбы, или с пьянства, или умыслом

наскачет на лошади на чью жену, и лошадью ее стопчет или повалит, и тем ее обесчестит,

или ее тем боем изувечит...велеть его бить кнутом нещадно" (XXII, 17); если потерпевшая

от этого умрет, то его казнить смертью; но если "такое убийство учинится от кого без

умышления, потому что лошадь... разнесет и удержать ее будет не мощно, и того в

убийство не ставить и наказания... не чинить" (Ул. XXII 17,18). Здесь смешаны

умышленное деяние с неумышленным, а это последнее со случайностью; но такие

обмолвки закона не выражают действительного его смысла. К случайности применена

также неосторожность (ненаказуемая): "Будет кто, стреляючи из пищали или из лука по

зверю, по птице, стрелой или пулькой убьет кого за горою, или за городьбою, или кто

каким-нибудь обычаем убьет ненарочньш делом, без умышления: и за такое убийство

никого смертью не казнить и в тюрьму не сажать, потому что такое дело учинилось

грешным делом, без умышления" (Ул. VII, 20). Ненаказуемая неосторожность иногда

смешивается с умыслом по причине той же неправильной редакции заимствованных

источников: если кто произведет лесной пожар "по недружбе", или если такой пожар

произойдет "по небрежности" пастухов, раскладывающих огонь, то полагается пеня,

которая не взыскивается, если пожар произведен "без хитрости" (Улож., X, 223). Вообще

разделение деяний на "умышленные и бесхитростные" не выражает действительного

взгляда на предмет, изложенного московским законодательством еще в уст. кр. разб. прик.

Византийские источники, с которыми справлялись тогда постоянно, содержат в себе

следующее точное определение: "Убийства суть ОБО вольные (умышленные), ово

невольная (случайные), ово близ вольных" (непредумышленные).

д) Условия необходимой обороны изложены следующим образом в статьях,

заимствованных из Литовского статута (ст. 19): кто убьет другого, обороняя себя, а

прежде не был в ссоре с убитым, тот должен немедля известить в съезжей избе воеводе;

здесь, принеся присягу, освобождается от наказания. Уложение, не повторив этого, дало

свое определение: кто при нападении на его дом убьет кого-либо из нападавших, тот

должен представить побитых к судьям, которые производят сыск; результатом сыска

может быть безнаказанность деяния (Ул. X, 200). Кроме этого основного условия

(проверки судом), при обороне требуется настоятельность опасности, но не требуется

соразмерность средств обороны с целями нападения (если кто, в присутствии суда,

поссорясь с соперником, начнет его бить, а тот, обороняясь, его убьет, то не подлежит

наказанию; Ул. Ож, 105); допускается убиение при обороне как жизни, так и

собственности: позволяется убить вора с поличным в своем доме и во время погони за

ним, когда вор "учнет драться" и "изымать себя не даст" (Ул. ож., 88 и 89). Что здесь

разумеется не самоуправство, а оборона, доказывается тем, что, если кто, поймав вора,

станет его пытать, то платить татю бесчестье и увечье. Оборона чужих прав не только

дозволяется, но и вменяется в обязанность соседям и слугам (Улож., XXII, 16, 22), точно

также оборона прав государственных - всем гражданам (кто догонит изменника и убьет

его, тот получает награду; (Ул. II, 15).

е) К учению о состоянии крайней необходимости относится постановление о

безнаказанном истреблении чужих животных при защите от них (Улож., X, 283), причем,

как признак действительной крайности, указывается на то, что животное убито "ручным

боем, а не из ружья".

ж) Соотношение воли нескольких деятелей в одном преступлении излагается гораздо

полнее, чем в памятниках 1-го периода. В отношениях интеллектуального виновника

(подустителя) к физическому (исполнителю) различается приказание господина своему

слуге, которое не освобождает последнего от наказания, но смягчает его; слуги,

произведшие "наругательство по наученью господина", подвергаются битью кнутом, а

слуги, совершившие это преступление "собою, не по чьему научению", подлежат

смертной казни (Улож., XXII, 12). Во всех остальных отношениях исполнитель

наказывается или в равной мере с подустителем (там же, 7,26), или в высшей, хотя бы

подуститель был начальником исполнителя (У. X. 12: "который дьяк... велит судное дело

подьячему написать не так, как в суде было... дьяку учинить за то торговую казнь - бить

кнутом... а подьячего казнить - отсечь руку"). При сообществе ("скоп и заговор")

Уложение различает главного виновника - совершителя преступления и его "товарищей":

за убийство при наезде - смертная казнь, "а товарищей его всех бить кнутом" (Улож., X,

198). В таких преступлениях, которые могут быть совершены по способу разделения

труда (подделка монеты), закон уменьшает наказание каждого сообщника с той степенью

наказания, которой подвергался бы виновник, если бы он один совершил все составные

элементы преступления. Пособничество, г. е. указание средств для совершения

преступления ("подвод") и устранение препятствий при его совершении ("поноровка"),

наказывается наравне с совершением самого преступления; "указ им чинити так же, как

разбойником" (уст. кн. разб. пр. ст. 31; Ул. ц. A.M. XXI, 63). Прикосновенность в

некоторых своих видах также сравнена по тяжести с самим преступлением: так, "стан", т.

е. постоянное пристанодержательство, и "приезд", т. е. доставление временного убежища

разбойникам, караются наравне с разбоем (уст. кн. разб. пр., ст. 30); напротив, "поклажея",

т. е. прием на хранение вещей, добытых преступлением, и покупка таких вещей ведет

лишь к отдаче на поруки или к тюремному заключению (там же, ст. 32 и 34; Улож. XXI,

64). Различные виды укрывательства преступников от судебной власти переходят уже в

самостоятельные преступления (Улож., XXI, 19, 20, 77, 78, 79, 80, 83, 84): "А будет кто

таких воров (татей, игроков, грабителей), видя где, не изымает и в приказ Не приведет, а

изымать было их мощно... и на тех людях имати заповеди по полтине" (Улож., XXI, ст.

15). Недонесение о преступлении имеет огромное значение в разряде преступлений

политических, именно оно наказывается наравне с самим преступлением, если виновными

в нем оказываются ближайшие родственники преступника: жена, дети, отец, мать, братья

родные и неродные, дяди и др. (Улож., II, 6 и 9) - закон, идущий прямо вразрез с

психологическими началами уголовного права, но объясняемый полицейскими целями,

ибо замыслы преступника всего ближе известны его семье и родне.

Преступное действие

Учение о степенях осуществления преступной воли в действии принадлежит к числу

наименее развитых в московском праве; причина этого, по мнению одних, в том, что

закон, считая и теперь преступлением лишь внешний материальный вред, не мог признать

наказуемости действий, еще не нанесших никакого вреда (проф. Богдановский); по

мнению других, наоборот, в том, что при субъективном взгляде на преступление в

понятии "ведомого лихого человека" исчезали отдельные моменты осуществления

преступной воли Власьев). Во всяком случае, до Уложения закон молчал о покушении; в

Уложении (преимущественно относительно преступлений политических) различается:

умысел, быть может, выразившийся в каких-либо приготовительных действиях, ибо для

обвинения в нем требуется произвести сыск: "кто учнет мыслить на государево здоровье

злое дело... казнить смертию" (Улож., II, 1). Умысел несвободного человека на жизнь

своего господина наказывается (наравне с покушением) отсечением руки (Улож., XXII, 8).

Угроза (относительно поджога) ведет к сыску и затем отдаче виновного на поруки; если

пожар действительно произойдет, то угрожавшие подвергается пытке, и в случае

оправдания не получает удовлетворения за муку (Улож., X, 202). Угроза в убийстве

(похвальба) может вести к непосредственному применению наказания, если виновным

оказывается беспоместный человек, с которого впоследствии нечего будет взять; его

заключают в тюрьму; с поместного человека взыскивается "заповедь" (специальное

дополнение наказания - угроза, противопоставленная угрозе), если он действительно

совершил преступление, хотя бы и не достигшее цели (если ранит, а не убьет). Покушение

отмечается в Уложении относительно преступлений личных и государственных:

вынувший меч, но не ранивший, подвергается тюремному заключению (Улож., III, 5). В

преступлениях, требующих для своего совершения сложного и долговременного

приготовления (изготовление фальшивой монеты), отдельные акты приготовления

подлежат различным наказаниям; вообще же покушение в этом случае ясно отделено от

совершения преступления: если "деньга делать хотели, а не делали", то следует усечение

пальцев, а если делали, то усечение руки (указ 8 сентября 1661 г.). Не удавшееся

преступление не отличено от покушения (равно как действие, превысившее намерение

деятеля, сравнено с совершением преступления).

Объект и классификация преступных действий

Понятие об объекте преступления в праве Московского государства, сравнительно с

правом Русской Правды и судных грамот, изменяется: уголовный закон ограждает не

только права лиц физических, но защищает строй, установленный государством,

церковью, нравственным учением и кодексом бытовых приличий. Кроме того, уголовный

закон (в Уложении, но не в судебниках) создает немало новых видов преступлений путем

запрета безразличных деяний из целей полицейских и финансовых, чем понятие о

преступлении уже приближается (но еще не равняется) к понятию о нем как о нарушении

закона (усвоенному в период империи). Законодательство того времени не задается

мыслью об основаниях и правильности классификации преступных деяний; но Уложение

царя Алекс. Мих. дает понять свою классификацию той последовательностью, в какой оно

излагает свои уголовные постановления, а именно: оно излагает (хотя не без отступлений)

сначала преступления против религии (гл. I) и против государства (гл. II), потом против

порядка управления (гл. IV, V, VI, VII, IX) и суда (гл. X, XIV), против законов о

состояниях (XIX), наконец, против прав частных лиц (XXI-XXII). Этой классификации

будем держаться и мы.

Преступления против религии и церкви

Хотя Московского государство приняло в значительной степени теократический характер,

но, по сравнению его с современными ему католическими и протестантскими

государствами, отличается меньшим вмешательством в дело веры. По крайней мере

преступления против веры, вовсе не упоминаемые в судебниках, отмечаются лишь в

Уложении царя Алекс. Мих. с осторожной краткостью.

Богохульство. Так как государство ограждает лишь христианское вероучение, то

воспрещается хула на святыню христианскую (Христа, св. Богородицу, св. крест и

святых); однако это преступление могло быть совершено не только христианами, но и

людьми других вероисповеданий ("Будет кто иноверцы какая-нибудь веры, или и русской

человек возложит хулу на Господа... того сжечь"; 1,1).

Совращение (именно в мусульманскую веру - обрезание) из православия, "насильством"

или по согласию - "обманом", безразлично, ведет совратителя к смертной казни через

сожжение (XXII, 24). Закон умолчал о совращении в другие нехристианские религии

(буддизм, иудейство) конечно, потому, что не предвидел практической возможности

подобных случаев; но о совращении в другие христианские вероисповедания он мог

умолчать намеренно; между тем практика распространяла применение этой статьи и на

последний род деяний. Вероотступничество не подлежит уголовному суду государства:

совращенный отдается на суд церкви (там же).

Насильственное обращение в православие не предусматривается в кодексах, но

определяется в наказах воеводам (Астраханским, 1628 г.): "Наказати всякими мерами и

накрепко с угрозами, чтобы тайно в неволю не крестили". В этом выразился остаток

древней русской веротерпимости, которая постепенно ослабевала в Московском

государстве, но поддерживалась и тогда существом вещей: огромная масса подданных

принадлежала к нехристианским религиям.

Волхвование и чародеяние, на которые было столько обращено внимания в 1-м периоде (в

церковных уставах и в практике), теперь не так интересует государства; впрочем,

постановления Стоглава об этом были подтверждены особым указом: "к волхвам бы и к

чародеем и к звездочетцам волхвавати не ходили", под неопределенной угрозой царской

великой опалы и ответственности перед духовным судом (ук. 1552 г.). Это постановление

не принято в Уложении царя Алекс. Мих. По мере удаления от времен язычества

ослабляется внимание к преступлениям этого рода: в Московскую эпоху практика

указывает весьма мало случаев уголовного преследования волшебства сравнительно с

современной ей практикой Западной Европы и нашей собственной XVIII в., что может

быть объяснено тем, что с ослаблением языческих верований мысль о волшебстве

направляется на успехи научных знаний и изобретений, которых у наев то время вовсе не

было; но несомненно, что в этом имеет некоторую долю и практическое здравомыслие

русского права; рассказ Олеария о медике Квирине, обвиненном в волшебстве за

нахождение у него скелета, якобы двигающегося под звуки музыки, но помилованном и

высланном из России, доказывает вышеприведенные соображения.

Ереси и расколы также не входят в круг предметов уголовного законодательства (в

Уложении), но практика с XV в. заинтересована ими гораздо более: ереси стригольников и

жидовствующих подрывали глубокие основы христианства. Церковная власть (Геннадий

Новгородский и Иосиф Волоцкий) обвиняла светскую в послаблении еретикам-

жидовствующим и указывала на пример испанской инквизиции; но русский великий князь

(Иоанн III) был осторожен и долго не вмешивался в вопросы совести, пока собор 1504 г.

не вынудил его прибегнуть к казням (сожжению, урезанию языка, заточению).

Последующие преследования ересей (мнимых и действительных) объясняются иногда

посторонними мотивами (заточение Максима Грека при Василии Иоанновиче); наказание,

постигшее в 1554 г. еретиков Башкина и его товарищей, отличается мягкостью (их

заточили по монастырям; Косой бежал). Самое активное участие светская власть

принимает в цепе раскола XVII в., очевидно, по связи его с вопросами государственного

характера; фактическое преследование раскола узаконено статьями 1685 г., которыми

положены: за состояние в расколе - ссылка, за распространение его - смертная казнь, за

укрывательство раскольников, передачу их писем - кнут и ссылка.

Умышленный перерыв литургии, за который Уложение (I, 2) полагает смертную казнь,

есть не только преступление против церковного благочиния, но может быть и

проявлением фанатизма неверующих. Этим можно объяснить тяжесть наказания

сравнительно с деянием, определяемым следующей затем статьей Уложения (1,3), именно

оскорбление священнодействующих в церкви и произведенный этим "мятеж", т. е. тот же

перерыв богослужения, карается лишь торговой казнью; в последнем преступлении

объект сложный (против церкви и прав чести частных лиц).

Несоблюдение церковных обрядов признано деянием наказуемым в отдельных указах

после Уложения: указом 1674 г. предписано хождение в церковь, исповедь и причащение

под угрозой наказания, род которого не определен (П. С. 3., № 570).

Преступления против нравственности. В светских законодательных памятниках

Московского периода отражен довольно верный взгляд на преступления этого рода;

наказуемой безнравственностью признана общественная: в эпоху судебников - азартная

игра и общественный разврат (содержание притонов), в Уложении запрещается

сводничество (XXII, 25), но косвенно и блуд (там же, ст. 26). Еще в уставных грамотах

запрещалось скоморошество как в целях охранения нравственности, так и соблюдения

полицейского порядка. В законах, подтверждающих церковные постановления, круг

запрещенных деяний этого разряда распространялся на божбу, брань непотребными

словами (УК. 1552 г.). Из деяний безразличных закон воспрещал, как преступные, бритье

и обстрижение бород, подстрижение усов (там же), а в наказах воеводам запрещение

простиралось на пение народных песен, праздничные обряды и игры, катание на качелях и

пр. Ничто из этого, однако, не попало в Уложение *.

______________________

* Табакокурение было запрещено указом 1634 г., но в Сибири (см. А. ст. IV, 19) и после

этого была табачная регалия. Уложение (XXV, ст. 11 и 16) воспрещает табакокурение под

угрозой кнута, урезание ноздрей и ссылки.

______________________

Преступления государственные

Что касается политических преступлений, то в судебниках отмечаются только два вида

их: крамола (верховная измена, хотя крамольниками называются иногда и ябедники, см.

указ 9 октября 1582 г.) и земская измена (в форме сдачи города неприятелю; Суд. 1-й, ст.

9; Суд. ц. ст. 61). В то же время практика, особенно в эпоху Грозного, знала и карала все

виды деяний этого рода. Вообще царствование Грозного и Бориса Годунова, а равно

Смутное время представляли самую плодородную почву для практического развития

учения о политических преступлениях. Уложение довольно точно определяет три вида

политических преступлений: а) оскорбление величества делом (об оскорблении словом

оно молчит, но, по бытовым памятникам: "за поносные слова, бив кнутом, вырезывают

язык: Котошихин, стр. 92). В качестве объекта этого преступления признано не только

лицо государя, но и его "двор" - местожительство: общие преступления и проступки,

совершенные на государевом дворе, подлежат большему наказанию, чем когда бы они

были совершены в другом месте (Улож., III). Зато Уложение не рапространяет понятия

этого преступления на другие лица и предметы (например, подделку монеты), что нередко

можно встретить в законах других народов. Верховная измена определяется как

покушение на ниспровержение власти (заговор и бунт), реализованное составлением

сообщества и собором вооруженных людей (Улож., II, 2); но здесь Уложение отступает от

своей осторожности и разумеет как нападение на верховную власть, так и на подчиненные

органы управления (думу, воевод; II, 20, 21): недонесение о замысле такого рода карается

смертью (там же, 18, 19). Земская измена определяется, во-первых, как передача

неприятеля) части территории, во-вторых, как помощь неприятелю и для этой цели

сношения с ним, в-третьих, как побег в неприятельскую землю или армию (Улож.., II, 2,

VII, 20). Все три вида Уложение иногда соединяете один под именем"измены", что

соответствует римскому понятию "pordueffio", перешедшему к нам через статут, но также

соответствует и состоянию государственного права в Московокий период, когда

государево и земское дело совершенно отождествлялось. Преступления по службе. В

эпоху кормления не было почвы для образования понятия об этих преступлениях:

"обида", причиняемая управляемым от наместников, могла возбудить лишь частный иск

первых против последних (уст. Бел.грам. 1488 г., ст. 23). Однако преступления этого рода

проникают в законодательство уже в эпоху судебников, когда кормление, и прежде

заключавшее в себе государственный элемент, начинает превращаться вполне в

государственную службу. Из них в особенности правительство и закон боролись с

лихоимством. Посул (плата судье или правителю от заинтересованных лиц) был сначала

деянием дозволенным (Губ. Моск. зап. ст. 4); затем закон таксировал эту плату и запрещал

взимание лишка (сверх таксы; отсюда и термин "лихоимство"); наконец совсем запретил

посуды (Суд. 1497 г., ст. 1). Но такой переход частноправовых понятий в государственные

совершался нелегко: по свидетельству Герберштейна, в Москве все правосудие (в начале

XVI в.) было продажно; когда господствовало мнение, что человек, давший больше, есть

человек более богатый и знатный, а потому ему нужно более верить, чем бедняку (пер.

Аноним, стр. 84-85). Уличенного в лихоимстве подвергали телесному наказанию,

навязывая ему при этом на шею кошелек, или мягкую рухлядь, или соленую рыбу -

словом, ту вещь, которой он взял взятку. Судебники принимают чрезвычайные меры

против подкупа и взяточничества, приказывая прокликать по торгам в Москве и во всех

городах и по всем волостям заповедать, чтобы истцы и ответчики не давали посула ни

судье, ни приставам (Суд. 1-й, 67, Суд. ц., ст. 99). Самое взяточничество наказывалось в

связи с преступными деяниями, происшедшими из него (умышленным неправосудием,

подлогом, выкупом преступников: "посул возмет и обвинит кого не по суду"; Суд. ц., ст.

3; ср. ст. 4 и 53). Подобным же образом рассматривает взяточничество и Уложение (X, 5-

8). Независимо от лихоимства складывается понятие о следующих преступлениях:

умышленное неправосудие вследствие мести или дружбы (Суд. 1-й, ст. 1); отказ в

правосудии (Суд. ц., ст. 7); медленность суда - "волокита"; доставление средств

преступнику уклониться от суда. Что касается злоупотреблений администрации, то

наказуемость их определяется лишь в Уложении (X, 150): если "приказные люди учнут...

людям чинить продажи и убытки", то следует денежное удовлетворение истцов и пеня.

Преступления граждан против порядка управления. Выше было указано, что "бунт"

против административных властей сравнен с верховной изменой, в частности, к этому

разряду отнесены нарушения карантинных постановлений и устава о проезжих грамотах

(Улож. 1632 г. и Улож., VI, 4). Но законодательство более интересовалось

преступлениями против финансовых прав государства. Дальнейший вид их есть

корчемство, которое, впрочем, сначала рассматривалось в основном как преступление

против нравственности: церковная власть, а за нею и государственная запрещали его

потому, что "в корчмах беспрестанно души погибают без покаяния и без причастия",

потому в уставных грамотах оно рассматривалось наряду с душегубством, разбоем и

татьбой. В XVII в. (в Улож., XXV) заметна уже двойственная точка зрения на это

преступление с преобладанием финансового элемента, так как винная продажа стала

окончательно регалией государства. Ответственными лицами признаются "корчемники"

(самовольные продавцы спиртного), винопроизводители, сбывающие питье в незаконные

корчмы, и "питухи", т. е. потребители в таких корчмах; наказания постепенно

усиливается, смотря по повторению преступления до 4 раз (когда, наконец, следовала

ссылка в дальние города и конфискация имущества). В XVII в., с установлением

запрещения к вывозу некоторых товаров ("заповедных"), появляется понятие

контрабанды: так, запрещен был вывоз за рубеж соли, льна, сала, юфти и др. под угрозой

смертной казни (указы 1662 и 1681 г. г.). Ввоз некоторых товаров запрещался в целях

карантинного ограждения от морового поветрия, причем в постановления закон а

вкрадывались суеверные понятия, свойственные тому времени: в 1632 г. царь уведомлял:

"Писали к нам из Вязьмы воеводы наши: посылали они за рубеж лазутчиков, и те

лазутчики пришед сказывали им, что в литовских городех баба-ведунья наговаривает на

хмель, который из Литвы возят в наши города, чтобы тем хмелем в наших городех

навести на люди моровое поветрие"; поэтому царь запрещает ввоз хмеля под страхом

смертной казни без всякой пощады (А.А.Э. III, 197). Но это уже относится к

преступлениям против полицейской власти государства, а не финансовых прав его. Из

этих последних важнейшая - монетная регалия, а потому подделка монеты была

тягчайшим видом преступлений этого разряда. Памятники 1-го периода не знают такого

преступления, ибо монетной регалии тогда не существовало (орудиями обращения были

металлы по весу); можно предположить тогда только особый надзор государства за

частными производителями денег, которые и подвергались наказанию за выпуск их ниже

установленной пробы. Исключительное производство монеты государством

устанавливается только в XVI в. и только с того времени начинаются практические

исследования и узаконения о подделке монеты: при вел. кн. Вас. Иоанновиче (1533 г.)

"казнили многих людей в деньгах, а казнь была - олово лили в рот да руки секли". При

Елене карали за подделку и за обрезку монеты; Михаил Федорович смягчил было

наказание, установив вместо залития горла расплавленным металлом вечное тюремное

заключение; но подделка монеты чрезмерно увеличилась, и царь в 1637 г. восстановил

смертную казнь в ее прежней форме для "пущих воров" (главных виновников) и простую

для пособников, укрывателей и сбытчиков (ак. арх. эксп., III, 266); при царе Алексее

Михайловиче пособников карали различно: отсечением руки, урезанием ноздрей. Учение

Уложения об этом предмете, заимствованное из статута, весьма ошибочно: правда, оно не

смотрит на подделку монеты с точки зрения статута (как на оскорбление величества), но

полагает одну казнь - залитие горла оловом, не различая пособничества и укрывательства,

и ставит рядом с этим преступлением мошенническую примесь в вещи из благородных

металлов мастерами золотых и серебряных дел (Улож., V, 1-2). В 1654 и следующих годах

неудачная финансовая мера правительства (уменьшение веса серебряной монеты и выпуск

медной в одинаковой стоимости с серебряной) вызвала массу преступлений: в числе

подделывателей были и высшие правительственные лица, и казенные денежные мастера,

и простые граждане: тогда (в течение 9 лет) было наказано 22 тыс. фальшивомонетчиков.

Это привело к изданию полного и точного закона о подделке монеты 1661 г. К

преступлениям против монетной регалии относятся: выделка монеты, равной по

достоинству с казенной, частными лицами; посеребрение медной монеты для обмана и,

наконец, выделка монеты низшего достоинства. Закон 166! г. различает между

преступниками, во-первых, главных виновников - подделывателей, доставителей металла,

сбытчкков, пристанодержателей и, во-вторых, пособников и покушавшихся. Первых он

карает усечением левой руки, вторых - отсечением двух пальцев на той же руке.

Впоследствии эти казни заменялись: в 1663 г. ссылкой в Сибирь (П. С. 3., № 348) и

членовредительным наказанием высшей степени, т. е. отсечением руки и обеих ног для

главных виновников (П. С. 3., № 510 - ук. 1672).

Преступления против судебной власти. Из преступлений, вводящих судебную власть в

ошибку и ведущих к неправильным решениям, лжеприсяга занимает в московском праве

высшее место. Понятие о ней как о преступлений не могло образоваться в 1-й период,

когда присягали стороны и их послухи, прибегая к роте как суду Божию -

безапелляционному и не допускающему поверки. В XVI в., когда послушество обратилось

в простое свидетельское показание, стало возможным принесение лживой прясяти. В

постановлениях Стоглава и Уложения она имеет двойственный объект, как преступление

против религии и государственной власти; в Уложении эта двойственность выразилась в