Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права
Подождите немного. Документ загружается.
прибавляет, что "трудно объяснить, что именно произошло тогда (в XVI в.) в народном
хозяйстве", однако догадывается, что тогда чрезвычайно увеличилось количество
свободных людей, которые не хотели продаваться в полное рабство, но не могли
поддержать своего хозяйства без помощи чужого капитала". На это Н. Павлов-
Сильванский справ едливо возражает: какое могло быть собственное хозяйство у
человека, который обязывается жить "по вся дни" во дворе господина и работать на него,
прибавим. -- и с женою и с детьми? Но сам Павлов-Сильванский допускает тут же (стр. 9)
собственную догадку, весьма похожую на гипотезу проф. Ключевского: "Возникновение
условного холопства (т, е. кабалы), говорит он, не случайно совпадает с началом
известного отлива населения на окраины", вследствие чего произошло "уменьшение
наличного числа лиц, готовых продаться в рабство". Если есть возможность убежать на
окраины, сохранив свободу, то зачем продаваться в рабство, хотя бы и временное? Да и
зачем потребовалось отыскивать какой-то случайный "переворот" в XVI в.. когда мы
имеем дело с явлением исконным и всеобщим, каково временное рабство из личного
заклада за долги? Предполагаемый переворот совершился около середины XVI в., а
кабала под этим самым именем известна с XV а. под именем же закупничества - с
незапамятной древности. Так одно недоразумение влечет за собой другое: проф.
Сергеевич, отвергнув связь кабалы с закупничеством, начинает историю кабалы не с XVI
в. (Юр. др. I, 147) и говорит, что кабальное холопство "возникло в силу житейской
практики", и "московские государи нашли их (кабальных холопов) уже существующими".
Какая же это житейская практика? "Из договора займа возникло кабальное холопство".
Все это близко к истине. Но затем мы встречаем неожиданное дополнение: "появлениев
нашей практике заемных расписок - кабал - никак не может быть старше конца XIII в."
(стр. 148). Почему это? Почему именно конца XIII, не начала или середины, или XII?
Автор не объясняет. Загадка, однако, понятна: к концу XIII в. относится пространная
Русская Правда, а в ней статьи о закупничестве, которые как раз соответствуют понятию
кабалы, но которые проф. Сергеевич толкует в смысле договора найма.
Дальнейшая история кабалы у наших ученых также наполнилась недоразумениями, так
сказать, добровольными, ибо источники не дают повода к ним. А именно: "первое
упоминание о них (кабальных холопах), - говорит проф. Сергеевич, - относится к 1509 г.
(Собр. гос. грам. и до. I, № 112). При открытии новых памятников, быть может, найдется и
более раннее упоминание. Но не в этом дело. Что содержится в этом "первом" известии?
Кн. Димитрий Иванович отпускает в 1509 г. на волю "приказных своих людей, полных
холопов и кабальных". Что из этого следует? Следует, конечно, что кабальные люди суть
холопы, хотя и временные, что пока они не уплатили долга, они полностью подчиняются
правам господина (кроме права отчуждения и, конечно, жизни). Проф. Сергеевич,
напротив, делает совсем другой вывод: "кабальные в это время не холопы. Они люди
свободные. Только фактически они не свободны". Кабальный лишен права уйти от своего
господина; он не имеет права на плоды своего труда; он подлежит наказаниям по
усмотрению господина. Поэтому предпочитаем держаться терминологии памятников и
считать таких людей кабальными холопами, а не людьми свободными.
На чем основывается это временное рабство в середине XVI в.? Проф. Сергеевич
утверждает, что основанием служит по-прежнему договор займа. Однако Судебник
царский воспретил держать должника за рост у себя во дворе на службе: "А кто займет
сколко денег в рост, и тем людей у них не служити ни у кого, жиги им о себе, а на денги
им рост давати" (ст. 82). Здесь очевидное противоречие понятию о служилой кабале как
службе за рост кредитору. Между тем тот же Судебник нимало не запрещает служилых
кабал, а, напротив, определяет их в другой своей статье (78) так: "А которые люди
вольные почнут бити челом князем, и бояром, и детем боярским и всяким людем, а станут
на себя давати кабалы за рост служити, - и боле пятнадцати рублев на серебреника кабалы
не имати". Такое крупное противоречие памятника самому себе, очевидно, есть мнимое:
не закон противоречит себе, а мы противоречим ему, относя обе статьи к одному и тому
же явлению (договору займа). В нашем издании Судебника царского давно сделана
попытка объяснить это кажущееся противоречие; но проф. Сергеевич, умалчивая об этом,
дает свое изъяснение: "До половины XVI века кредиторы выговаривали иногда в свою
пользу оба вида вознаграждения по одному и тому же долгу. Они обязывали должников
своих служить им и, кроме того, платить долг деньгами". Следует ссылка на 82-ю ст.
Судебника царского, которая именно и требует объяснения. С тех пор пущен в научную
литературу термин, не существующий в законе, ростовые кабалы, т. е. акты договора
займа, который мог быть с ростом и без роста и не имеет ничего общего со служилой
кабалой. Ни в каких памятниках, а еще менее в Судебнике не говорится о таком
двойственном росте. Да он и невозможен, когда речь идет о службе за рост. Подобного
явления не знает ни одна правовая история какого бы то ни было народа; оно и
практически невозможно: ибо человек, служащий во дворе, не имеет никаких средств
добывать имущество для уплаты роста.
Ключ к толкованию более правильному дает сам Судебник. Он ставит статью (78) о
кабале непосредственно за статьями о полном холопстве и говорит не о том, чтобы кто-
либо занял деньги у другого, а о том, что "люди волные учнуть бити челом князем и пр., а
станут на себе давати кабалы за рост служити". Далее закон предписывает "более
пятнадцати рублев на серебряника кабалы не имати". Если это долг, то как мог закон
предписать, чтобы заем не простирался свыше 15 рублей? Полагаем, что здесь мы имеем
дело с фикцией, что в действительности дающий на себя кабалу мог не получать ни
полушки (мог что-либо и получить, но сущность сделки не в этом): он бьет челом на
службу к боярину, но не в вечное холопство *.
______________________
* Проф. Дьяконов (Журн. мин. юст., 1990 г. III, стр. 303-304) не удовлетворен этим
объяснением и ищет своего, которое оказывается вполне загадочным. "На поставленный
вопрос (о назначении максимума в 15 р.) можно ответить словами автора (т. е. нашими):
кредит займа по служилой кабале установлен для обеспечения возможности выкупа
кабальному по сумме, обозначенной в кабале, и для устранения возможности превращать
службу за рост в полное холопство. Но чтобы обеспечить применение этих правил е
интересах кабальных, законодатель установил правило, изложенное в ст. 82: "А кто
займет сколько денег в рост, и тем людем у них не служит ни у кого, жиги им о себе, а на
деньги им рост давати". "Таково, полагает (заключает) проф. Дьяконов, соотношение этих
двух статей Судебника". То есть для облегчения выкупа и службы запрещено совсем
поступать на службу? Мы искренно желали и старались найти другой смысл в объяснении
проф. Дьяконова, но не нашли.
______________________
Что такое превращение древнего закупничества в служилую кабалу совершилось уже
задолго до известного указа 1597 г. и до указа 1586 г.. это с несомненностью вытекает из
следующих выражений первого из них: "А которые люди до государства царева и в. кн.
Феодора Ивановича и всеа Русии уложенья в прошлых годах, до лета 1094 году (1586)
июня до 1 числа, били челом в службу боярам... и всяким служилым людем, и гостем и
всяким торговым людем, и кабалы служилые на себя давали" и т. д.
Таким образом, служилая кабала и тогда, т. е. до законов 1586 и 1597 гг. не имеет никакой
связи с договором займа но существу сделки.
Почему же удерживается в актах служилой кабалы форма долговой сделки (и не только
тогда, но и после 1597 г.)? Если мы не будем произвольно отрывать институт кабалы от
древнего института закупничества, то вопрос разрешится вполне удовлетворительно, в
противном случае останется навсегда загадкой. Надо вспомнить, что, по Русской Правде
(и по Судебникам), поступление на службу (на ключ) до закона 1507 г. вело к полному, а
не временному холопству; между тем как такая же служба, но возникшая из договора
займа (закупничество), вела к временному рабству. Вот почему люди, желавшие избегнуть
полного холопства, прибегали к старинной форме долговых сделок.
Временный характер такого холопства определяется возможностью выкупа по сумме,
обозначенной в кабале (была ли в московском обычном праве, подобно праву
западнорусскому, установлена норма зачета службы, "выпуск", остается неизвестным).
Сумма будущего выкупа могла быть обозначена в кабале в произвольных цифрах, а такое
определение произвольной фиктивной суммой мнимого долга легко могло повлечь за
собой вечное рабство. Закон (Судебн. цар., ст. 78) определяет максимум этой суммы в 15
руб.
Но и это определение закона не вполне достигало цели, т. е. ограждения временного
холопства от перехода в полное. Сумма мнимого долга, не уплаченная отцом, переходила
на детей; дети могли быть вынуждены выдать на себя новую кабалу и т. д.
Действительно, уже с XV в. состояние кабалы приближается к полному холспсгву, т. е.
допускаются права распоряжения на кабальных холопов (по актам раздельным,
приданому, по духовным завещаниям, но не по купчим и не закладным). Но так как это
совершенно противоречило существу кабалы (временности холопства), то уже тогда
обычное право склоняется к установлению пожизненности такого холопства (т. в. до
смерти господина).
Уже вскоре после Судебника, 1558 г., возникает у нас и в законе форма холопства
пожизненного, отмеченная пока для пленников (ук. кн. вед. казн. ст. V, 17); но раз
установилась такая форма, она легко могла найти применение и в других направлениях.
Идея пожизненности холопства легко могла возникнуть из постоянного и всеобщего
обычая отпускать на волю перед смертью или по завещанию не только временных, но и
вечных рабов. Освобождение кабальных по духовной находим в завещаниях 1509, 1534 гг.
и др. В отношении к полным холопам этот обычай не мог обратиться в норму, не
разрушая рабства вполне; зато в отношении к кабальным людям он явился наилучшим
способом выхода из затруднений, возникающих из прежних условий закупничества и
кабалы. Что не закон 1597 г., а обычай создал пожизненность кабалы, это с
несомненностью видно из новгородских кабальных книг 1598 и 1599 гг. (изд. 1894г.), где
многие из дающих на себя кабалу рассказывают о своем прежнем кабальном состоянии и
освобождении, каждое такое освобождение последовало по смерти господина. Например,
Корнил Вас., Сухой, поступая в кабалу к Обухову, показывает: "А наперед сего служил в
Водкой пятине у Кузмы у Вочкасова лет с десять по кабале, а как он умер, и тое кабалу
ему отдали, а он деи после Кузмы жил в Солцы в Колесной слободы" и т. д. Степан
Голосов показывает: "Служил у Ив. у Шенгурского на Костроме, и Ивана деи не стало, а
ево отпустил, а жены и детей у Ивана не осталось; а после Ивана не служивал ни у кого,
пожил в Ноугородском уезде на Ладожском пороге, а иное в Шелонской Пятине в Новой
Русе на Пшате"... Василий Иванов говорит: "Отец его и он ... сего в холопстве служили в
Пошахонье у сына боярского у Грязного (по) кабале, а кабала была на отца его, и отец и
мать померли и Грязной преставился (треть) ей год и их велел (отпустить)". Константин
Гр. Мянгин в расспросе показал: "Прежде сего служил у отца его (своего нового
господина) у Петра у Чертова по кабале, а кабала написана в трех рублях, а ныне бил
челом ему Ивану на службу волею". Иванко Курышин заявлял, что отец его "служил по
кабале у Вас. Ивашева, и Василия деи Ивашева не стало тому шестой год, а их после
своего живота велел роспустить на волю". Гришка Иванов показывал, что "напред сего"
служил у сына боярского Степана Рохманинова по кабале "годы с два; и Степана в животе
не стало, и после Степана отпустили его на волю". Олексейко Васильев показывает:
"Напред сего служил во Ржеве в Володимерове у Ивана Обуткова, и родился (у него же); и
Ивана не стало тому годы с два и их роспустил на волю. И он Олексейко после Ивана бил
челом в холопи Офросенье Ивановской, жене Косицкого, и у Офросеньи женился на
волной рабе; и Офросенья де и постриглася. а его из женою отпустили на волю" и т. д.
Приведенные факты, извлеченные из кабальной книга 1599 г., свидетельствуют, что 1)
обычай отпуска кабальных людей перед смертью или после гибели господина стал
нормой, что отпускные зависят не всегда от прямых завещательных распоряжений
владельца, а даются нередко помимо завещания наследниками или душеприказчиками.
Все упомянутые факты, несомненно, относятся ко времени ранее 1597 г., что видно как из
прямых дат, приводимых в докладе ("лет с семь" и т. д.), так и из обстоятельств дела,
когда отпущенный по смерти господина успел совершить несколько действий и
переходов, которые никак не могут быть умещены в пространство одного года (закон 1597
г. начали приводить в исполнение в 1598 г.: см. Новгор. кабальную книгу 1598 г.). Но,
быть может, освобождение кабальных людей при смерти господина узаконено уже указом
1586 г. (на который есть ссылка в законе 1597 г.), как и думает проф. Сергеевич? Но на это
нет никаких оснований; напротив, следует думать, что указ 1586 г. был бы ненужным
буквальным повтореннем закона 1586 г.; этот последний указ установил только доклад
кабал у уставов ленных для этого властей.
Итак, главное содержание указа 1597 г. взято из установившейся давней практики. А
потому безусловно неверны следующие выражения г. Павлова-Сильванского: "В истории
кабального холопства необходимо строго различить два периода: первоначальный и после
указа 1597 г. Сначала кабальные люди не были холопами; до 1597 г. кабальные люди - это
свободные должники..." В множестве уже приведенных фактов указывается как раз
обратное: кабальные холопы задолго 1597 г. всегда именуются холопами и отнюдь не
являются свободными людьми. Указ 1597 г. не составляет заметной грани в истории
кабалы. Единственным нововведением этого указа надо признать установление, что
кабала не простирается на детей холопа по смерти этого последнего. Взгляд на кабалу как
на договор займа (даже после Судебника царского) и затем мнение о мгновенном
перевороте, произведенном законом 1597 г., должны быть признаны крупным
недоразумением.
II. Добровольное холопство
Ошибочный взгляд на существо и историю кабалы легко мог бы быть устранен, если бы
исследователи обратили должное внимание на явление добровольного холопства. Оно не
только не создается законом 1597 г. и не возникает из него. но прямо уничтожается им и
последующими указами, между тем носит на себе все существенные признаки того же
служилого холопства. Оно отличается от служилой кабалы тем, что поступивший в
холопство не дал еще на себя крепости. Это, с одной стороны, не личный наем, как думал
Неволин (в кабальной книге люди на докладе ясно отличают наем от Добровольного
холопства; Микита Истомин показывал, что "наперед сего служил у князя у Ивана
Самсоновича Туренина в Олексине добровольно исстари, и князя Ивана не стало, и князь
Иван его уступил на волю при своем животе, а после князя Ивана жил у крестьян, ходил
по наймам к Олексинском уезде"). Это и не клиентство Павлова-Сильванского, ибо
понятие холопства противоречит понятию свободы клиента. Это не что иное, как
поступление на службу без крепости, что, по Русской Правде и судебникам, вело к
полному холопству, причем, однако, судебники уже отличают дворовую службу в
городских домах от такой же службы в сельских и источником полного холопства
признают только вторую; даже и между судебниками есть различие в этом отношении:
Судебник 1 -и признает службу источником холопства без доклада и с докладом, 2-й
Судебник - только при условии доклада. Естественный рост начал свободы вскоре
видоизменил определение 2-го Судебника. Поступавший на службу не тотчас обращается
в полного холопа, для этого требуется надлежащее укрепление. Промежуток службы
между поступлением и укреплением именуется "добровольным"холопством. Наконец,
если добровольный холоп и дает на себя крепость, то уже обыкновенно не полную
грамоту, а служилую кабалу. Этим путем один из древних источников рабства
подрывается; законы конца XVI и XVII в. стараются урегулировать укрепление по службе,
назначая сроки добровольного холопства то в 6 месяцев, то в 3 месяца. Обращаясь и к
существу добровольного холопства, находим в актах следующие указания:
1) Это - холопство, а не свободное состояние: оно может окончиться отпускной, но не
произвольным уходом холопа; в Новгородской кабальной книге записано такое показание
Шакая и Терюхи: "служили оне у Офанасьева отца (Терпигорева) - у Ондрея и у него,
Офанасья, старинные их холопи добровольно служили, а отцов их и матерей не стало".
Очевидно, что они перешли по наследству Андрею Терпигореву и сами наследовали
холопство. Тарас Федоров показывал, что отец и мать его жили в холопстве у кн. Гагарина
и умерли в холопстве, а он остался малолетним и жил у того же князя Богдана Гагарина в
холопстве "лет с двадцать без крепости", и что его отпустили тогда, когда князя Богдана
"не стало"; Сенка, произвищем Фетка, жил в Ивангороде у Фед. Аминева добровольно
около двух лет", и Федор деи отпустил его на волю и отпускную ему за своею рукою дал,
а та деи отпускная у него утерялась, а из Ивана города пришод в Новгород бил челом на
службу Ивану Мякинину, а у Ивана служил добровольно 3 года. Иван де его отпустил на
волю и отпускную ему дал".
2) Обыкновенно (обязательно, с точки зрения обычного права) отпускная дается
добровольному холопу при смерти господина. Сейчас было приведено показание, что по
смерти господина (кн. Гагарина) холопа его Тараса Федорова отпустили. Аман Юрьев
сказывал: "Наперед сего служил у Ивана Мотянина исстари, и как Ивана Мотянина не
стало, и он после Ивана бил челом в службу сыну его Василию". Точно то же показывал
Спиридон Котов. Отпущение по предсмертным распоряжениям делается постоянно;
например, Таврило Иванов служил добровольно у Фед. Вас. Осинина и родился у него во
дворе: "и Федора не стало тому лет с семь, а отходя сего света Федор его Гаврила
отпустил на волю". Тимофей и Марфа Панфильевы на расспросе сказали: "Наперед сего
служили в Старицком уезде у Вараксы у Карцева добровольно, и Вараксы не стало лет с
пять, а их Варакса отпустил на волю при своем животе, а посяе Вараксы послужили у
Доможира у Каменевав Старицком же уезде добровольно; и Доможира не стало, и их
отпустил на волю ж". Исачко Третьяков служил у Степана Рахманинова добровольно ока
то двух лет, "и как Степана не стало, и его отпустили на волю". Онуфрий Иванов служил в
Ржеве Володимерове у сына боярского Бессона Кудрявого добровольно, "и Бессона не
стало тому 3 года, и их велел после своего живота роспустить на волю". Никита Истомин
служил добровольно у Якима Нарбекова около 5 лет, "и Якима не стало, а их после своего
живота велел выпустить на волю" и т. д.
Таким образом, состояние добровольного холопства по существу ничем не отличалось от
кабального: кроме мнимого права кабального человека уплатить выкуп по кабале. И тот и
другой виды холопства уже давно сделались пожизненными. Но закон смотрел на
добровольное холопство несколько иначе, чем обычай: законодатель не желал признавать
холопства без акта укрепления. Уже 11 октября 1555 г. вышаг указ, по которому иски о
возвращении беглых добровольных холопов, прикрытые исками о "сносе", т. е. краже при
бегстве, оставляются без рассмотрения "того для, что добровольному человеку верит и у
себя его держит без крепости". Несмотря на такой отказ закона от поддержки
добровольного холопства исковым правом, этот институт, как видно из кабальных книг,
процветал так же, как и кабала. Для господ удобство заключалось в том, чтобы не платить
пошлин при совершении крепости, для холопов - в том, что бегство их может остаться
безнаказанным. Однако о бегстве, т. е. произвольном оставлении господина без
отпускной, акты ничего не говорят нам; напротив, свидетельствуют о "старинном
добровольном" холопстве, которое, по-видимому, уже заменяло акт укрепления и давало
право иска о возвращении беглых, не прибегая к ложному иску о сносе. Так мы вправе
думать потому, что термин "старинный холоп" указывает на то, что в основании
действительного рабства известного человека лежала не какая-либо крепость, а именно
факт поступления на службу, но факт застаревший. Старинных же холопов господа
виндицируют наравне с кабальными и полными. Закон конца XVI в. (1597 г.) и начала
XVII в. стремился установить сроки такой давности (весьма краткие), кладя в основание
давности экономические причины ("государь того добровольного холопа одевал и обувал
и кормил"). Во всяком, однако, случае добровольное холопство давало больше гарантий
приобрести свободу, чем кабальное, а потому в кабальной книге находим (впрочем,
единственный) случай, когда принимающий кабалу на расспросе заявил, что он ушел
произвольно из добровольного холопства (без отпускной), потому что господин после
полугодичной его службы хотел его "окабалить".
Полагаем, что приведенных фактов достаточно для убеждения, что 1) кабала в
Московском государстве задолго до 1597 г. и до царского Судебника является
независимой от договора займа и есть акт добровольного поступления во временное
холопство, что продолжение ее до смерти господина не установлено в 1-й раз указом 1597
г., а возникло раньше из необходимости определить срок временного холопства не по
сумме, обозначенной в кабале; 2) так называемое добровольное холопство есть тоже
временное холопство, возникшее из факта поступления на службу без "крепости"; в
случае застарелости такой службы добровольное холопство получает исковое значение,
но подлежит тем же условиям, что и служилая кабала, т. е. сохраняется лишь до смерти
господена; 3) указ 1597 г. дал лишь то нововведение, что служилая кабала не переходи на
потомство умершего холопа и что понятие такой кабалы непременно требует укрепления
(впрочем, это согласно с законом 1555 г.).
Н. ОБЩЕСЕМЕЙНЫЕ ИМУЩЕСТВА
I. Общие имущества супругов
Ввиду возражений, и теперь повторяющихся относительно нашего воззрения на общие
имущества супругов, считаем необходимым дополнить изложенное в тексте книги
нижеследующими соображениями. Что касается приданого, то, по-видимому, не
существует сомнения о принадлежности его обоим супругам. Напротив, о купленных
вотчинах заявляются решительные возражения. Н.Н. Дебильский утверждает, что
единственное право жены на купленные вотчины есть право наследования их после мужа.
Прежде всего достойно внимания, почему закон, отказав жене в праве наследования в
родовых и выслуженных вотчинах, предоставил ей безусловное право наследования в
купленных вотчинах? Если не считать закон о наследовании произвольной выдумкой
законодателя, если право родового наследования основано на прежней принадлежности
имущества родунаследователя, если право семейного наследования - результат прежнего
семейного совладения, - то наследование жены именно в купленных имуществах,
очевидно, указывает на принадлежность этих имуществ жене и при жизни мужа.
Но прежде рассмотрения прав жены на наследование купленных вотчин считаем
необходимым привести несколько фактов относительно общих прав супругов на
имущества при существовании брака. Законы об этом молчат, а потому нам предстоит
лишь анализировать юридические факты; берем самое незначительное число их, ибо
важно не количество фактов, а надлежащее понимание их
В 1680 г. поп Стефан Феофилактов и тяглец Сретенской сотни Сила Петров Гребенщиков
продают в качестве душеприказчиков: "Сила - по приказу и по духовной Александра
Григорьевича сына колокольника, а поп Стефан - по приказу дочери своей духовной его
Александровой жены - вдовы Матроны Васильевой дочери, - двор их, который двор он
Александр приказал отдать и в духовной написал, а после его Александра приказала
отдать на церковное строение жена его Александрова Матронак церкви Сергия
Радунежского". Итак, муж, а потом и жена в отдельных завещаниях распоряжаются одним
и тем же двором. У них различные душеприказчики. Мы не знаем, чей именно был двор
при жизни супругов, но в акте он назван двором их, т. е. общим (Акты, отн. до юр. б., 148,
XX).
В 1691 г. думный дворянин Извольский продает свой двор в Москве стольнику "Толстово
и жене его и детям". "А взял я... Извольский у него стольника... Толстово и у жены его и у
детей тот... двор... тысячю пять сотрублев денег. А будет у него и у жены его и у детей его
в тот мой двор учнет кто по каким крепостям вступатца - и мне думному дворянину и
жене моей и детом его Ивана и же ну его и детей ото всяких крепостей очищать... А будет
я... не очищу, и ему Ивану и жем его и детям взять на мне... и на жене моей и на детях те
свои даные деньги тысячю пять сот рублев все сполна и тому двору очистка и убытки"
(там же, XXI). Какие права могла иметь жена покупщика на получение цены вещи,
очистки и убытков, если имущество куплено мужем, а не ею? Очевидно, включение жены
нельзя признать формой: оно опирается на положение обычного права, что купленное
имущество принадлежит жене так же, как и мужу. С другой стороны, на чем основана
обязанность жены продавца очищать проданное имущество и платить убытки? Если бы по
смерти продавца был предъявлен подобный иск об убытках к его жене, то, по точному
смыслу акта, она должна отвечать. Это уже не пустая форма.
Интересно, что форма, в которой выражаются обычные оговорки насчет твердости купчих
или меновых, повторяется даже в конце XVII в.: "Не устою, и ему, Василью, взять на мне,
Алексее, и на жене моей и на детях, по сей записи, те свои данные деньги за перехожие
четверти..." (1685г.). "И впредь мне, Григорью Мизгиреву, и жене моей и детям... о
променной земле дела нет и не вступаща никоторыми делы... А буде я, Григорей
Мизгирев, в чем-нибудь в малом против сей записи не устою... и на мне, Григорье
Мизгиреве, ч на жене моей и на детех взять ему. Алексею, и жене его и детям по сей
записи за неустойку двести рублев денег, а ся запись и впредь в запись" (1698 г. Ак., отн.
до юр. быта, № 156, XXIII и XXIV). И это, конечно, не только форма: если бы
действительно был предъявлен иск к жене, то она должна отвечать в силу записи (см.
также XXVIII). Анализируемая норма не есть явление позднейшее; ее можно наблюдать и
в начале XVI в.
В 1526 г. митрополит Даниил покупает "три полосы земли Жабинские, Завражицу, да
половину трети земли Жабинское Никитинское, Федорова сына Жабина", у подьячего
Григория Каликина и у его жены Олены, "что от те земли купили у Ивана у Терентьева
сына Жабина, да у Ивана ж, да у Филипа, а у Андрея у Федоровых детей Жабина, да у
Сидора у Федорова сына Жабина их отчину... А два жеребья той же деревни Жабинскы яз
Олена Никитинская жена Жабина, чем меня благословил муж мой первый Никита
Федоров сын и своих детей Данила и Ивана и Василья опосле своего живота своею
отчиною, - и яз те два жеребья земяи даю в дом причистой Богородицы... Данилу
митрополиту... по своем муже по первом по Никите и по своих детях: Даниле, по Ивану и
по Василье" (там же, № 149, X). Факт, свидетельствующий о том, что купля имущества
действительно (реально) совершалась обоими супругами. В 1696 г. Пушечниковы
меняются со Страховыми поместьями и прибавляют, что если до срока расписки в приказе
кто-либо из меновщиков умрет, то "теми поместьи на тот срок, росписатца с женами их
или с детьми" (там же, № 156, XXVI). Факт, указывающий на то, что и в самом конце
XVII в. акт отчуждения недвижимых имуществ, начатый мужем, может и должен быть
закончен по смерти его женой.
Вот небольшое количество фактов, взятых наудачу только из одного сборника актов, но
совершенно до статочное для того, чтобы убедиться в следующих положениях:
а) жена включается в акты отчуждения имуществ и приобретения их не ради простой
формы: на ней лежит ответственность за правильность осуществления сделки; с другой
стороны, ей принадлежит право иска против другой стороны, т. е. стороны продавца;
б) самая сделка отчуждения может и должна быть закончена женой в случае смерти мужа:
в) подобный взгляд на дело продолжается до самого конца XVII в. Имея в виду эти
положения, мы можем судить правильнее о происхождении права наследования
купленных вотчин женой.
Закон, как мы знаем, дает безусловное положение: "купленные вотчины жене; нет до нее
никому дела".
Те, кто придерживается старых воззрений, думают подвергнуть сомнению решительный
смысл закона тем, что о купленных вотчинах есть и дальнейшие другие постановления в
той же главе Уложения. Действительно, есть, и тем, кто специально рассматривает эти
вопросы, следовало анализировать их детально, не довольствуясь тем, что мы могли
сказать в краткой учебной книге. Попытаемся сделать это. В ст. 5-й (XVII гл. Уложения)
постановлено: "А будет после которого умершего останется купленная вотчина, а родовые
и выслуженные вотчины и поместья не останется, да после того же умершего останется
другая или третья жена, дети, которых он приживет с первою, или с другою или с третью
женою, опричь купленные вотчины, поместья дать будет нечего: и купленная вотчина
дати жене и детем его всем, разделяя по жеребьям, поскольку на жеребей достанется". В
чем смысл этого закона? Зачем это. по-видимому, ненужное многословие о 1-й и 2-й и 3-й
жене и детях от них? Само собою разумеется, что единокровные дети все призываются к
наследованию. По поводу наследования в родовых и выслуженных в отчинах закон не
говорит ничего подобного. Предоставляя другим изыскивать какие угодно объяснения,
мы предполагаем следующее, единственно возможное. Закон, признавая купленные
вотчины собственностью жены (а при детях - и детей, как скажем сейчас), натолкнулся на
такое затруднение: ну, а если умерший был женат несколько раз, а вотчина, конечно,
куплена при одной из жен, то дети какой из этих жен могут участвовать в правах
накупленную вотчину? Можно предположить, что право это будет принадлежать детям
только той жены, при которой состоялась купля, или, наоборот, только детям последней
жены.
Несомненно, что, по обычному праву, купленные вотчины принадлежат той жене, при
которой совершалась купля, и наследовали это имущество только ее дети. Закон
Уложения составляет лишь исключение из этого правила, вызванное тем особенным
обстоятельством, что, кроме купленных вотчен, умерший не оставил никакого другого
имущества, которым можно было бы обеспечить детей от прочих жен. В доказательство
этого можно сослаться на такие факты, в которых рассматриваются сложные вопросы о
правах наследства вдовы и других преемников. Например, в 1692 г. сложное дело
Барятинских вызвало следующее решение царя и Думы: "Князь Яковлевой жене
Борятинской вдове княжне Аксинье и с поместья мужа ее дать на прожиток по Уложению
и по справке с поместным приказом против ее сестры с окладу мужа ее и с придачами.
которые придачи мужу ее довелося справить с 1000 четв. - 200 четв. да купленые мужа ее
вотчины, которые муж ее купил при ней" ("Сотницы и пр. С. Шумакова. М. 1904, стр.
136). Таким образом закон Уложения (как и все последующие законы его о том же) есть
исключение, но исключение, подтверждающее общее правило.
Так обстоит дело относительно жены при повторных браках. Относительно второго (или
3-го) мужа вопрос уясняется следующими примерами. В 1613 г. торговый человек с
Лубяницы (Новгорода В.) Вас. Афан. Вышеславцев "продал Михаилу Исакову сыну
Суконнику с Нутной в саду на Городище и в огороде, в конюшем месте и в полоске свою
и жены своей Катерины треть... А та была треть садку и огороду и полоска за Плакушою-
Яблоником, прежним мужом жоны своей. А взял есмя Васипей с своею женою Катериною
у Михаила за тое треть садку и за огород и за полоску за свою треть денег пятнадцать
рублев Московскую. А нет у нас тою трети... ни у кого в закладе... А кто выищетца на тот
садок... с какою крепостью ни буди, или наши сродники жом Васильевы и жены моей
учнут у Михаила в тот садок... вступатца, и нам мне Василью та своя треть... очищати"
(Ак., отн. до юр ид. быта, № 148, XIV). Итак, продавец, называя имуществом своим и
жениным, указывает и основание своих прав на продаваемое имущество, а именно оно
принадлежало первому мужу жены продавца - некоему Плакуше.
Полагаем, что второй муж вступает в имущественные права первого мужа. Положение
мужа как главы семьи существенно изменяет дело, т. е. тот порядок, который мы
наблюдали в отношении к жене. Для подтверждения приведем еще один акт.
1 декабря 1668 г. состоялась продажа вотчины от Петра Аврамова Лопухина Давыду
Исакову Племянникову и жене его и детям. Покупщик вскоре умер, не успев укрепить
куплю в приказе, а жена "го вторично вышла замуж за стольника Микиту Иванова
Акинфова. Этот второй муж явился в 1672 г. в поместный приказ и предъявил
упомянутую купчую для утверждения. Но за кем же утверждается купленная вотчина,
когда покупщика уже нет на свете? Надо было ожидать, что за наследниками покупщика
или за его вдовой (по приведенной выше букве Уложения). К величайшему удивлению, в
приказе помечено: "и по сей купчейта вотчина, в поместном приказе за ним Никитою в
записные вотчины книги записана и пошлины... взяты" (Ак., отн. до юрид. быта, 147,
XXVIII), т. е. вотчина, купленная первым мужем, записывается за вторым без каких-либо
новых актов передачи, а по той же первой купчей. Поместный приказ не возбудил
никаких вопросов и сомнений. По какому же основанию права первого мужа переходят на
второго? Очевидно, купленная вотчина после смерти мужа принадлежит вдове; а так как у
вдовы появился второй муж, то на него и простирается, общность прав супругов на
благоприобретенные имущества.
И это не единственное исключение в пользу прав мужа: первый муж может
распорадаться, что вступление вдовы во второй брак сокращает право жены на
благоприобретенные имущества; право мужа в этом отношении имеет некоторые
основания, ибо купленная вотчина принадлежит и ему столь же, как и жене. Поэтому
понятие о купленной вотчине как общем имуществе супругов при их жизни не стоит в
противоречии с тем постановлением Улфкения (ХУД 7), что муж может завещать
купленную вотчину жене в пожизненное владение или до вступления в монашество; право
же собственности на нее передать родственникам своим. Но Уложение идет далее в своих
новшествах и постановляет, что муж может отстранить в своем завещании бездетную
жену от права на куп пенные вотчины в случае выхода ее во 2-й брак. Все это, однако
хасается судьбы купленных вотчин и в разрушении брака, если есть налицо веля
умершего супруга. Закон же и по прекращении брака стоит безусловно на принципе
присвоения купленной вотчины жене, практика (обычай) распространяет бывшую
общность прав на второго мужа, как показывают приведенные сейчас примеры.
Сам закон делает еще одно отступление от начала присвоения вдовой купленных вотчин,
а именно по отношению к вотчинам, купленным мужем у своих же поместий; в таком
случае жене после смерти мужа принадлежит лишь право владения пожизненного, или до
выхода во 2-й брак, или до пострижения (XVIVI, 8). И это вполне понятно, ибо куплей
поместий вообще не достигались права собственности: и боковые родственники умершего
покупщика не пользуются правами наследования на такие вотчины; они только могут
быть даны им государем: "кому государь укажет по рассмотрению".
Наконец, есть еще мнимый случай исключения вдовы от прав на купленные вотчины, а
именно когда муж купил вотчину родовую или выслуженную у родственников. Как
известно, купля родовых имуществ (и сравненных с ними выслуженных) у родственников
не создавала понятия благоприобретенного имущества ("купли"): вотчина оставалась
родовой. Словом, это не "купленные вотчины".
II. Общие имущества родителей и детей
Для правильного разрешения вопроса о принадлежности имущества родителям и детям
вместе мы можем воспользоваться только сделками об отчуждении имуществ. В тексте
книги была указана ошибочность мнения Неволина, который отчуждение имуществ (в
равно и приобретение их) от имени отца и матери и их детей считает формой,
скрывающей другое содержание, т. е. обозначение перехода имуществ в собственность.
Так как иногда встречаются акты отчуждения от имени одного отца, то некоторые видят в
этом основание придерживаться старого мнения Неволила (см, В.М. Сергеевича "Лекции
и исследования", 1899, стр. 389). Само собою разумеется, что исключением из нашего
вывода не могут быть признаны случаи неимения детей или наличность малолетних
детей. Кроме того, заведование имуществами, при общих правах собственности на них,
разумеется, принадлежит домовладыке; однако и при этом взрослый сын заменяет в
сделках отца без особей легитимации; а при полной дряхлости отца и все права
заведования имуществом могут перейти к сыну (см. выше об избрании большака из
сыновей при живом отце).
За этими оговорками значение актов отчуждения от имени отца и детей остается в полной
силе. Мы можем лишь уяснить показания актов, приведя большее количество примеров,
которые должны бы быть известны исследователям, но на истинный смысл которых мало
обращается внимания. Так, в ХVв. не только сделка купли-продажи, но и отвод купленной
ветчины совершается от имени продавцов - родителей и детей: "Се язъ Некидко,
Ефросиньин ключник Ивановой жены Андреевича, в государыни своей место в
Ефросиньино да в сына ее место, в Генадьево, отвел есмь село Спаское игумину Леонтью
митрополичю земли и воды, и селище и пустоши..." (1453 г, Ак., отн. до торид. быта, 147,
1). Эквивалент за продажное имущество получают как родители, так и дин: "Се язъ