Юдин С.С. Размышления хирурга
Подождите немного. Документ загружается.
своих прошлых убеждений и взглядов, тем горше сознавать устарелость былых концепций и
тем естественнее коситься и даже раздражаться, глядя на надежды и энтузиазм новых поко-
лений, ставших уже хозяевами жизни.
«Fugit inter еа, fugit ireparabile tempus»
1
, — меланхолически воскликнул античный поэт.
«Не умирай, пока живешь», — как бы отвечает ему галльская пословица.
«Действовать, действовать... до тех пор, пока, наконец, не останется никакой возможности
что-либо делать», — мечтал Моцарт, которому судьба дала лишь 36 лет жизни.
1
Летит безвозвратное время. — Ред.
* * *
Цена интеллектуального творчества определяется многими факторами. Во-первых,
талантом и дарованием автора. Во-вторых, духом эпохи. Никто не может стать выше средств,
отпущенных ему природой. Зато дух современности может либо возбуждать, активировать
энергию, либо, наоборот, ослаблять, парализовать природные силы автора. Если последний не
осознал закона эволюции идей и теоретических концепций, если будет упрямо цепляться за
устаревшие принципы и не сумеет найти в духе эпохи жизненного содержания для
приложения своего таланта, если, наконец, недостаточно наблюдая за своей эпохой, он не
сможет уловить в ней основное, существенное, — в любом из этих случаев его судьба
одинакова: безвременный упадок таланта и быстрое увядание начальной славы.
«Достоинство людей Вам вручено судьбами,
Храните же его! Оно и падает, и возникает с Вами».
(Ш и л л е р)
Трагедию старости и вечные противоречия «отцов и детей» превосходно понимал и
очень верно
выразил Белинский более 100 лет назад. «Застигнутые потоком нового, они,
естественно, остались верны тем первым, живым впечатлениям своего лучшего возраста жизни,
которые обыкновенно решают участь человека раз навсегда, заключая его в известную
нравственную форму. Эти люди, живущие памятью сердца, не могут выйти из убеждения, что
их учителя и современники — гении и что их творения вечны и равно свежи для настоящего и
будущего, как они были в прошедшем. Это — заблуждение, но оно такое, которому нельзя
отказать не только в уважении, но и в участии, ибо оно выходит из памяти сердца, всегда
святой и почтенной». Эти мысли и чувства в ту же самую пору стихами излил создатель
русского романтизма В. А. Жуковский, оплакивая Карамзина:
«Был с нами он, теперь уж не земной,
Он, для меня живое провиденье,
Он, с юности товарищ твой.
О! Как при нем все сердце разгоралось!
Как он для нас всю землю украшал!»
«В этом более, нежели в чем-нибудь другом, открывается трагическая сторона жизни и ее
ирония, — читаем мы далее у Белинского. — Прежде физической старости и физической смерти
постигают человека нравственная старость и смерть. Исключения из этого правила остаются
слишком за немногими... И благо тем, которые умеют в зиму дней своих сохранить благодатный
пламень сердца,
живое сочувствие ко всему великому и прекрасному бытия, которые с
умилением вспоминая о лучшем своем времени, не считают себя среди кипучей, движущейся
жизни и современной действительности какими-то заклятыми тенями прошлого, почувствуют
себя в живой и родственной связи с настоящим и благословениями приветствуют светлую зарю
будущего... Благо им, этим вечно юным старцам! Не только свежее утро и знойный полдень
блестят для них с небес: господь высылает им и успокоительный вечер, да отдохнут они в его
кротком величии...».
Всем известна непримиримость и даже беспощадность Белинского к любым
принципиальным противникам прогрессивных идей, ретроградам и особенно политическим
ренегатам. Достаточно напомнить его знаменитое, бичующее, уничтожающее письмо Гоголю.
И тем не менее тот же самый «неистовый Вассарион» проявляет полное понимание и глубокое
сочувствие ветеранам, отодвинутым в сторону поступательным движением молодых
поколений.
«Как бы то ни было, но светлое торжество победы нового над старым да не омрачится
никогда жестоким словом или горьким чувством враждебности против падших. Побежденным
— сострадание, за какую бы причину ни была проиграна ими битва! Падший в борьбе против
духа времени заслуживает большего сожаления, нежели проигравший всякую другую битву.
Признавший над собой победителей духа времени заслуживает больше, чем простое
сожаление; он заслуживает уважения и уча
стия; и мы должны не только оставить его в покое
оплакивать прошедших героев его времени и не возмущать насмешливой улыбкой
его священной скорби, но благоговейно остановиться перед ней...»
Конечно, можно согласиться с Белинским, что «храм оставленный — все храм; кумир
поверженный — все бог», по отношению к коим «насмешливая улыбка» всегда неуместна и
чаще всего несправедлива. Но дело-то ведь не в эмоциях по поводу неумолимой судьбы и
неизбежного заката творческой деятельности всех, даже самых гениальных людей, а в том,
чтобы все интеллектуальные работники даже в самый продуктивный период своей жизни,
может быть, даже в зените своей славы непрестанно помнили об обязательной эволюции
не только точнейших современных знаний, но и наиболее прочно установившихся
принципов, добытых десятилетиями, а то и вековыми коллективными усилиями.
Нельзя цепляться за прошлое, без меры его идеализировать и создавать ему культ. Нельзя
заранее отрицать все новое и еще не установившееся, принося его в жертву своим прошлым
привязанностям, искусственно разжигая в себе любовь к традиции, лелея дорогие личные
воспоминания и превращая их в profession de fois, символ веры. Этак можно так себя
настроить, что утратишь, наконец, способность ясно видеть вокруг себя, здраво рассуждать и
понимать свое время. Такая тирания предания, овладев человеком, понуждает его
изолироваться от общества, став «не от мира сего», замкнуться, спрятаться в тесную
скорлупку, подобно улитке-раковине. Но как все отшельники-одиночки, они перестают быть
гражданами и помогать человечеству, хотя бы советом или примером; они теряют
способность не только к прогрессивному росту, но вообще к профессиональному творчеству.
Оглядываться в прошлое совершенно необходимо; это надо делать постоянно и не только
вдохновляться и настраиваться примерами великих предков, но глубоко и тщательно
изучать их творения и методику. Но вместе с тем надо хорошо понять и твердо помнить, что
все гениальные люди — Галилей и Коперник, Леонардо да Винчи и Микеланджело,
Шекспир и Ньютон, Вольтер и Ломоносов, Пушкин и Гете, Дарвин и Менделеев, Пирогов и
Листер, Бетховен и Чайковский, Пастер и Павлов — все они были смелыми новаторами и
подлинными революционерами в своей специальности. Подобно им, и нам надо уметь
находить в себе силы стряхивать путы, явно стесняющие прогресс, уничтожать старые
манекены и устаревшие фантомы, построенные в годы младенчества анатомии и хирургии.
При этом придется безжалостно сжигать горы бумажной макулатуры — творчество бездарных
людей, научных ублюдков или казенных, политических, чуть ли не полицейских чиновников,
ухитрявшихся иногда занимать видные посты в университетах и академиях. Вспомним хотя
бы то, что в делах царской охранки после революции были обнаружены подлинные письма
некоторых «ученых», выхлопатывающих себе кафедры у... Распутина.
* * *
Чтобы лучше понять недоверчивую сдержанность и старческий скептицизм ветеранов науки,
надо знать, что, помимо разобранной выше непреоборимой преданности идеям и влияниям
собственной юности, есть еще два обстоятельства, которые диктуют осмотрительность и даже
недоверчивость. Первое из них заключается в том, что многие важные научные проблемы
столько раз сулили дать долгожданное удовлетворительное решение и столько же раз неизменно
обманывали возложенные надежды, что, естественно, к концу собственной жизни выра-
батывается стойкое недоверие, почти окончательная безнадежность по отношению к некоторым
из таких особо трудных проблем. Таковы, например, борьба с гноеродными микробами внутри
ран или воспалительных очагов. Еще труднее оказалась проблема этиологии и лечения раковых
опухолей. Изведавший за 3—4 десятилетия своей врачебной жизни не менее десятка подобных
разочарований, мудрено ли, что в отношении подобных проблем человек выработает особую
осмотрительность и недоверчивость!
Второе обстоятельство относится к особенностям и характеристике научной смены, то есть
преемников. Горячая вера в науку — качество не только положительное, но драгоценное; без
него решительно невозможен подлинный научный прогресс. Но, к
сожалению, в молодости
подобная вера в науку нередко превращается в излишнюю и чаще всего неоправданную
самоуверенность. Плохо, если научный работник мало верит в собственные силы, но так же
вредно для дела (и для самого работника), если, пленившись достижениями своих учителей и
руководителей или же будучи в упоении от собственных начальных успехов, молодой ученый
преждевременно уверует в собственную гениальность. Напомню литературный пример.
Поразительна перемена в манере держаться у молодого человека, который в первой части
«Фауста» приходит робким студентом, жаждущим учиться, а во второй он же появляется уже
бакалавром. Приобретенная ученость наполнила его нe только апломбом, но самоуверенностью и
нахальством до такой степени, что сам Мефистофель, одевшись в тогу Фауста, не в состоянии
справиться с ним. Он вынужден все более отодвигаться от назойливого бакалавра вместе со
своим креслом и в конце концов обращаться с репликами уже не к молодому человеку, а в
партер, к публике.
Сам Гете в беседе с Эккерманом говорил о фигуре бакалавра: «В нем олицетворена та
претенциозная самоуверенность, которая особенно свойственна молодому возрасту и которую в
столь ярких образчиках мы имели возможность наблюдать в первые годы после
освободительной войны». В юности каждый думает, что мир начал существовать только вместе
с ним и что все существует только
для него. Так, на востоке жил один человек, который
каждое утро собирал вокруг себя своих слуг и посылал их на работу только после того, как
отдавал приказание взойти солнцу. Однако он был достаточно благоразумен и изрекал свой
приказ не раньше того, чем солнце достигало точки, когда оно само готово выйти из-за
горизонта.
* * *
Итак, у противоположных граней творческого пути научных работников неизбежно
встретятся и противоположные взгляды на судьбу научных открытий: самонадеянный
энтузиазм молодежи и безотрадный пессимизм старцев.
«В море на всех парусах юноша бодро стремится;
Скромно, в разбитой ладье в гавань вернется старик».
(Ши л л ер)
Наибольшая продуктивность в исследовательской и творческой работе, естественно,
падает на промежуточный, зрелый возраст. Последний может трезво судить о преимуществах
и недостатках обеих возрастных групп. И вместе с тем зрелый возраст достаточно
восприимчив к впечатлениям, порождаемым бурным прогрессом науки и техники, подобным
переживаемому в данное время.
Действительно, трудно заставить себя сдерживаться, соблюдая благоразумную осторожность
— плод стольких прежних разочарований и тяжких уроков, когда являешься живым
свидетелем таких завоеваний, как идеальная радиосвязь вокруг всего земного шара, успехи
телевидения, радар, реактивные сверхскоростные самолеты и несомненная возможность
неограниченного использования атомной энергии. Кажется, что отныне никакие технические
проекты не могут оказаться чересчур смелыми и фантастичными.
Велики успехи медицины и хирургии. Они — залог грядущих, еще больших достижений.
А потому, как ни учит нас прошлое быть осмотрительнее и не торопиться с изъязвлением
восторгов, а соблюдать холодность, эта осторожность суждений не должна приучать к
скептическому недоверию и воспитывать холодность сердца. Равнодушный скептицизм ока-
жется реже признаком возмужалости, чем старческой немощи и регресса. Равным образом
поспешное увлечение новой идеей или важным открытием не есть обязательно признак
болезни односторонних умов, а чаще искреннего, горячего энтузиазма и глубокой веры в науку
и прогресс человечества.
Нет ничего более пошлого, чем манера всегда искать правильную позицию в «золотой
середине», этом идоле посредственности. «Auream mediocritatem» воспевал Гораций —
великий лирик, но «лукавый царедворец». Она была удобна и выгодна для придворного поэта
императора Октавиана Августа. Но это было лишь тактическим достижением в политической
карьере. Наука же не может приравниваться к политическим спекуляциям, когда выгодную
или безопасную позицию отдельные лица отыскивают для себя путем примерки и расчета. В
делах науки такие практические расчеты абсолютно нетерпимы, они гнусны, безнравственны!
So fuhlt man absicht und man absicht und man ist verstimmt, т. е. «намеренность расстраивает
все» (Goethe).
Настоящую позицию и правильные границы ученые находят не тактикой, а рассудком и
знанием, опытом и интуицией. Последняя есть непосредственное восприятие истины, так же
как в искусстве — непосредственное ощущение и восприятие прекрасного. В молодости на
каждую новинку набрасываются горячо, но часто опрометчиво. Юноша не может удержать
свой восторг в себе и торопится делиться со всеми. Зрелый муж долго, не спеша, исследует и
сомневается. Зато, поняв и полюбив, хранит долго и прочно в себе; свои чувства он скорее
скрывает, чем стремится обнаружить. Хорошо ли это? Ведь «всегда надежда лучше, чем
сомненье» (Гете). А зрелый человек может и должен влиять на молодежь не только как
тормоз, но и как стимул. Жизнь все равно научит и охладит слишком многих!
***
Фанатики односторонних теорий патофизиологических процессов, будь то сторонники
нейротрофики, физиологической системы ретикуло-эндотелия и соединительной ткани или
гемато-энцефалического барьера, неистово отстаивают излюбленные системы, ссылаясь на
якобы неоспоримые примеры и эксперименты, долженствующие, по их мнению, утвердить
общие закономерности и всю их узкоспециальную концепцию. Они переоценивают значение
единичных опытов и невольно делаются рабами собственных выдумок. Конечно, случалось,
что точно установленные и тщательно проверенные единичные факты порождали целые
научные системы. Но лишь очень редко наблюдение за падающим яблоком способно привести
к открытию закона всемирного тяготения. Гораздо чаще обратное, то есть что в толковании
сделанных наблюдений ученые проявляют неумеренную фантазию и излишнюю
самонадеянность. Правда, бывали неоднократно примеры, когда сомнительные ученые или
любители-дилетанты полуслучайно делали крупнейшие открытия, значения коих они сами или
недооценивали, или вовсе не могли осмыслить.
Надо помнить, что положительные открытия фактов, имеющие иногда место в фарватере
лженаучных систем, происходят не благодаря такой системе, а вопреки ей; надо строго
отличать факты от измышленных закономерностей, «неотъемлемо присущих лженаучной
системе, составляющих суть ее».
Психика человека, его душа есть фактор настолько сложный, что в ней обязательно
отыщутся струны, способные резонировать и звучать в унисон с авторами самых
разнообразных направлений, будь то поэты, романисты, философы, особенно же публицисты и
политические деятели. Каждый из них непременно найдет тем больший отзвук в душах со-
временников, чем более писания или выступления соответствуют «моде», чем оригинальнее
выдвигаемая концепция или мировоззрение и чем с большим темпераментом и определенно
выраженным настроением подается сама идея. Независимо от существа последней успех ее
пропаганды нередко обусловливается чисто литературными или ораторскими, то есть
внешними ее достоинствами.
Так и научные теории, трактующие неразгаданные проблемы, вроде причины рака или
патогенеза шока, всегда найдут сторонников и последователей тем легче и тем в большем
числе, чем энергичнее и настойчивее будут проповедовать свое учение авторы самых
противоположных концепций. Мудрено ли, что не только авторы, но и сторонники различ-
ных теоретических воззрений окажутся в конфликте с представителями других концепций,
поскольку те и другие многое основывают не на объективных истинах, а на субъективных
взглядах и даже настроениях. И если в биологии и медицине границы умственным
спекуляциям часто и жестоко устанавливаются неоспоримыми объективными фактами,
кои «упрямая вещь», то в области философии всегда имеется широкое поле для чисто
умственных построений и безграничные возможности для жестокой полемики.
Подобно тому, как принципы «наука для науки», и «искусство для искусства» являются
реакционными и принципиально ошибочными, так и лозунг «свобода ради полной, абсолютной
независимости личности» есть тоже в корне неправильное суждение.
Эта ошибочность есть главный порок либерализма как чрезвычайно распространенного и
необычайно прочного, но неверного мировоззрения.
Принципы неограниченной свободы были очень уместны и продуктивны в годы Великой
французской революции 1789—1793 гг. Тогда они сыграли огромную роль в качестве
главного лозунга в период ломки и разрушения старого отжившего порядка. Но тот же
принцип неограниченной свободы может стать не только бесплодным, но даже
стеснительным в эпоху реконструктивную, творческую. Ибо сам по себе принцип абсолютной
свободы не содержит творческих стимулов и может способствовать анархии.
Право свободного научного исследования есть безусловное право в любом культурном
обществе. Такая абсолютная свобода исследовательской мысли есть продукт полной свободы
совести, а обе вместе они требуют полной свободы слова, печати, научных обществ и высшего
образования. Но как принцип неограниченной свободы личности, лишенный всякого
творческого начала, становится отрицательным фактором в эпоху созидания нового социали-
стического общества и государства, делаясь помехой в плановом строительстве, точно так же и
в прогрессивном развитии научных знаний догмат абсолютной свободы может стать фактором
анархическим, нарушающим плановость исследований и хаотически расстраивающим
созидательную работу.
Умереть всегда рано — так думают и чувствуют все близкие люди, оплакивающие дорогого
покойника. А в первые часы постигшего несчастья большинство осиротелых людей не в силах
овладеть своим разумом, полностью отдаются во власть чувств. Это неизбежно, и с этим
поделать ничего нельзя путем доводов и рассуждений: нужно, чтобы истекло некоторое
время. И в течение этого периода невменяемости одержимые горем люди предаются своим
чувствованиям не только бесконтрольно, но порой даже стараются дополнительно взвинчивать
горестные переживания всевозможными трогательными воспоминаниями или угрызениями
совести; но в некоторые моменты одержимость принимает форму уже почти патологическую.
И дело не в том, какую внешнюю форму принимают подобные истерические припадки или
приступы психастении (бурную или меланхолическую), а важнее и интереснее то, что в
своих действиях и поступках люди эти окажутся уже во власти не разума и даже не чувств и
эмоций, а в значительной мере во власти инстинктов. И каждый врач, находящийся при
родственниках, только что потерявших дорогого человека, должен быть готов не только к
тому, что у него будут искать сочувствия и хоть какого-нибудь утешения, но врач этот
должен твердо знать, что многие из подобных одержимых горем людей явно неспособны
логически рассуждать, даже нормально чувствовать, а временно, но всецело находятся во
власти инстинктов. Последние суть прорывающиеся признаки атавизма, будь то по линии
фило- или онтогенеза. В любом случае они не поддаются контролю разума или воспитания, а
отражают в себе непреоборимые, рефлекторные реакции на фатальные явления и
неумолимые законы природы, обязательные для всех живых существ.
«Природа... — зрелище, которое всегда ново, ибо оно создает все новых зрителей. Жизнь — прекраснейшее ее
изобретение, а смерть есть только уловка, чтобы иметь много жизней».
( Гете, 1782)
Инстинкт жизни — самый сильный, безусловный, абсолютный из всех инстинктов,
свойственных живым существам. Он превосходит и покрывает собой инстинкты
самосохранения, половой, материнство, расовый и отечественный. Инстинкт жизни так силен и
неуступчив, а неизбежность смерти — явление настолько роковое, что конфликт этот и
порождает идею бессмертия, перевоплощения и загробной жизни. Идеи бессмертия и
посмертного существования потому так прочно заложены в душах различных народов, что
инстинкт жизни отчаянно борется с неумолимым, леденящим призраком смерти. Вот почему
мечта людей о «воскрешении из мертвых» настолько жизненна и живуча, что она рас-
сеивается и тянется от «Голгофы» до наших дней вот уже скоро две тысячи лет.
Впрочем, христианское учение о будущем воскресении мертвых не только не оригинально,
но абсолютно трафаретно и запоздало на несколько тысячелетий. В самом деле, египтяне
искусно бальзамировали своих усопших и богато обставляли их загробные жилища за 5000 лет
до нашей эры. В Греции Гомер заставил Одиссея спускаться в подземное царство теней по
указанию Цирцеи за 7—8 столетий до н. э. И в Риме Вергилий, который сам умер за 19 лет до н.
э., описал, как его Эней под руководством Кумейской Сибиллы тоже спускался в Ад к
Прозерпине. Оба античных героя — и грек, и троянец — встретили множество родных и
знакомых и в светлых полях Элевзия, и в мрачном царстве Ада.
Таким образом, не только идея загробной жизни, но и оба противоположных разряда ее, то
есть ад и рай, были предвосхищены у христианской религии всеми более древними культами во
всех подробностях. Но этого мало. Можно указать, что главная, основная идея христианского
учения — добровольное жертвоприношение богочеловека и мучительная, кровавая жертва ради
спасения всего человеческого — тоже имела своим прообразом знаменитые добровольные
человеческие жертвы индусов — так называемые священные «Мериа», при которых пролитая
кровь играла главную, магическую роль. А для обмана и парализования воли обреченных жертв
индусы напаивали их «божественным сома» «на радость богам и людям». Эти ритуальные воз-
лияния древних туземцев долины Инда и бассейна семи его главных притоков совершенно
аналогичны жертвенным возлияниям древних халдеев междуречья Тигра и Евфрата; они не
только вполне напоминают соответствующее ритуальное применение вина евреями, греками и
римлянами, но дошли до наших дней в виде таинства Евхаристии во всех христианских религиях.
Всюду и неизменно вино символизирует собой кровь как необходимую жертву, а
«преосуществление святых даров» означает истинное, подлинное превращение вина в кровь
Христа, а причастие считается высочайшим из всех таинств. Все это скопировано у древних
индусов, как то можно прочесть в священных книгах — «Ведах», составленных 36—38 веков
назад. А так как элементы, из коих собраны «Веды», восходят к эпохе 4—5 тысячелетий от
нашего времени, то этим лишний раз доказывается, что мистические представления о тайнах
нашей жизни и смерти воскресают и возникают у современных людей почти в точности так же,
как это наблюдалось на самой ранней заре человеческой истории, у тех племен, которые были
родоначальниками нашей индо-европейской, арийской расы*.
*
В то время как библия, коран и талмуд были широко известны в Европе на протяжении столетий и даже тысячелетий, книги
индусов «Веды» были открыты англичанином Кольбруком только в начале XIX века. И понятен тот исклю
чительный
энтузиазм, с которым встретили открытие Ригведы ученые антропологи, этнографы, лингвисты и историки. Они
были положительно ослеплены появлением бесспорно древнейшего, подлинного арийского памятника, где в 1028
песнях представлена столь же поэтическая, сколь грандиозная картина, относящаяся к самым ранним истокам
быта и истории арийского племени. «Веды» подводят нас к самой колыбели цивилизованного человечества. И прав
Г. Брунхо-фер, назвавший «Веды» тем «центральным солнцем, лучи которого освещают начало и происхождение
всей Индии; они освещают персов на востоке, арийцев-эллинов на западе, славяно-германцев на северо-западе и
туранцев на северо-востоке» (Hermann Brunnhofer. «Vom Arol bis Zur Gang», p. XXV).
Впрочем, у других немцев к восхищению и энтузиазму вскоре прибавился тщеславный шовинизм. Им
захотелось монопольно присвоить себе гений арийцев. Так возник термин «индо-германцев», который стремились
обосновать Fri-edrisch Schegel, Franz Bopp, Jacob Grimm и даже такой выдающийся историк и знаток древнего мира,
как Моммзен. Куда могут привести подобные национальные и расовые предрассудки и неистовства, можно
судить по тому, что безудержная фантазия изуверов толкнула их к организации Майданека, Освенцима, Дахау и
т. д., а Германию и немецкий народ привела к катастрофе и неслыханному разгрому.
Справедливо указывалось, что ни в одной позднейшей поэзии, ни у одного народа вино и
пиво не воспевались столь сладостно и восхищенно, в таких действительно пьяных поэзией
стихах, как в некоторых песнях и молитвах Ригведы. Что касается опьяняющего напитка
«божественного сома», применявшегося «на радость богам и людям» и для обмана
обреченной ритуальной жертвы, то состав и способ приготовления его остались не
разгаданными, несмотря на то, что целые тома были посвящены различными учеными,
историками и ботаниками, изучавшими гимны Ригведы, где так красноречиво воспевается
изумительное действие «божественного сома». В ботанических словарях название «сома»
соединялось со многими растениями, например, Asclepia acidi, Sarcostemma brevistigma,
Periploca aphylla, Sarcostemma vimihale и др. Е. Reclus считает состав и приготовление «сома»
непостоянным. «Очень вероятно, что этот священный напиток был различного
происхождения, так как переселение арийского народа из Атропатены и с плоскогорий
Ирана в долины Северной Индии и на плоскогорья Южной было чрезвычайно
продолжительным. И до сих пор еще брамины Декхана, персы окрестностей Вамбея и
жители Иезда и Кермана в Персии готовят „сома" различными способами».
Вполне четкие ссылки на применение наркотических напитков в Индии зарегистрированы
уже свыше 3000 лет назад, например, у племени Хондов в Бустаре и в Ориссе. Это было
совершенно необходимым приемом для реализации ужасных человеческих
жертвоприношений, так называемых мериа. При помощи барышников, рыскавших по всей
Индии, скупались будущие жертвы — дети или взрослые, особенно молодые девушки. Их
долго готовили, откармливали, выдавали замуж или женили всячески ублажали, внушая
необходимость и величие самопожертвования ради высоких урожаев и общего благополучия
племени. Но так как жертва должна была быть обязательно добровольной, а чаще всего
подобное согласие купленной жертвы достигалось с неохотой, жрецы помогали делу
одуряющими напитками, после чего согласие сделаться «мериа» добывалось у
полубессознательной жертвы. Ей перерезали шею, и фонтаны крови делали землю
плодородной. При этом туземцы набрасывались на тело и спешно отрезали куски теплого
мяса, чтобы зарыть их в своем поле (Elie Reculs. «Les primitiis»). Как ни возвышены идеи
христианства, буддизма и магометанства, нельзя отрицать того, что служители этих культов и
их основные священные книги всегда сильно тормозили интеллектуальную и моральную
эволюцию отдельных людей и целых народов. Библия, коран, талмуд своими неумолимыми
предписаниями и требованиями безусловно задерживали прогресс свободной научной и худо-
жественной мысли. Их вечные угрозы карами в загробной жизни не только сдерживали и
ограничивали радости земного бытия, но окутывали непроницаемым мраком смысл и задачи
человеческой жизни и самую сущность жизненных процессов.
Точно так же, как ни поэтичны соответственные главы «Одиссеи» и «Энеиды»,
повествующие о путешествиях их героев в загробные царства, как ни мало способны вредить
нашим современным научным представлениям о жизненных процессах и их неизбежных
кратких циклах, тем не менее, даже наиболее интеллектуально развитые люди с трудом
мирятся с мыслью о неизбежности смерти и еще труднее с сознанием о том, что со смертью
тела полностью, без остатка, умирает и «душа». Конечно, каждый биолог понимает принцип
полной неразъединимости жизни во всех ее видах, теснейшую связь и невозможность
раздельного существования материи и функции, в частности (и главное) мысли.
«Cogito, ergo sum». Но и обратно: «Если я не мыслю, я (уже) не существую». Вот
почему не следует строить иллюзий о возможности значительно продолжить человеческую
жизнь за пределы положенных нам 6—7 десятилетий. Если бы удалось дополнительным
питанием и новой, добавочной васкуляризацией удвоить срок жизнеспособности миокарда, то
сохраненное кровообращение смогло бы поддерживать кое-как лишь вегетативные
функции организма. Но неизбежный прогрессивный склероз мозговых сосудов повлек бы
тем большую степень падения интеллекта, чем дольше продолжалась бы такая
дополнительная жизнь. И вряд ли кого может соблазнять перспектива отравлять своим
существованием рамолика не только жизнь других людей, но даже память о себе.
«Праздник жизни» надо уметь оставить вовремя, до того момента, когда своим
пребыванием и даже внешним видом можно портить настроение всем остальным людям.
Поэтому не о бессмертии и даже не о продолжительной глубокой старости следует
помышлять ученым, а стремления их должны быть направлены на то, чтобы спасать
людей от ранних, преждевременных смертей. В этом и состоит главная задача
медицины. В числе ее ресурсов переливания крови стали одним из самых мощных
факторов, одним из наиболее чудодейственных средств в борьбе с преждевременными,