Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

наде.

Потом пошли

по

вчерашней отлогой дороге

Новому замку

и опять сидели

на

скамейке, чтобы несколько отдохнуть. Федя меня

все

поддразнивал:

он мне

говорил,

что я

теперь плохой ходок,

что

теперь

уж

не га, что мне уж по

горам

не

ходить. Пока

мы шли,

вдалеке началась

буря,— сильная молния

гром; потом

и до нас

дошла.

Мы

пришли

в сад

замка

очень немного посидели

на

скамейке,

как

упало несколько капель

дождя. Федя начал браниться, зачем

мы

сели,

и мы

поспешили

по

нашей

прямой лестнице добраться

до

дому.

Шли мы

довольно скоро; Федя

был

ко

мне

очень нежен;

по

лестнице Федя

вел

меня

под

руку, потому

что

я боялась упасть.

Но

только

что

успели прийти,

как

начался сильнейший

дождь, решительная буря

громом

молнией, совершенно такая, какая

была

в тот

вечер, когда

у нас

было

168

золотых,

но

какое

же

различие

между тогдашним положением

теперешним. Господи,

как мне все это

тяжело,— иной

раз мне

просто хотелось

бы

теперь умереть! Положение

ужасное, денег решительно

нет, да и не

предвидится,

где

взять. Пили

чай,

сегодня

и я

выпила, потому

что не

пила

уже с

месяц:

чай мне не

нравился.

Вообще

меня

до

невероятности странные вкусы:

что

нравится

мне

сегодня,

то

перестает нравиться,

даже становится противным завтра.

Затем

мы с

Федей рассуждали

различных способах прожить здесь

средствах, которыми будем жить

на

будущее время.

Но мне

очень

нездоровилось,

и я

скоро заснула

на его

постели.

Среда

24/12

июля

Сегодня

в 12

часов

мы

отправились

Федей

тому господину,

у которого есть бюро.

Мы

застали

его

дома,

и я

разговаривала

с ним

по-немецки, потому

что

Федя очень трудно объясняется

на

этом языке.

Тот

нам дал

адрес

Weismann'a, но мы ему

сказали,

что Weismann не

берет

платьев. Тогда

он

просил

наш

адрес, чтобы прийти

к нам,

осмотреть

наши вещи;

мы ему

дали

ушли домой,

а он

обещал прийти

в 2

часа.

Мы воротились,

и я

стала убирать комнату, потому

что

когда убирает

Мари,

то она это

делает

до

такой степени долго,

что нет

никакого

терпения видеть,

как она

неповоротлива.

Он

скоро пришел, посмотрел

на

вещи

сказал,

что

пришлет какого-то маленького человека, который

берет такие вещи,

но при

этом

он

сказал,

что

следует написать

на

записке,

что мы

продали

эти

вещи,

а что

все-таки можно

эти

вещи через

месяц выкупить. Когда

он

ушел,

мы с

Федей рассуждали

неловкости

такого уговора, потому

что

очень может случиться,

что

этот господин

откажется потом выдать вещи, сказав,

что мы ему их

продали.

Но

делать

ведь нечего, приходится,

как ни на

есть,

да

отдать. Через

час

пришел

какой-то маленький немец,

мне

кажется,

из

жидов.

Мы ему

показали

платья,

но он

сказал,

что он

только покупает,

а в

залог

не

берет,

женских платьях

так и

решительно

не

понимает толку,

а что нет ли

нас

мужского платья? Федя показал

ему

свое теплое пальто коричневое,

которое очень хорошее,

но

только

плохой подкладкой.

Он

предложил

за него

гульденов;

это

просто смешная цена, потому

что оно

стоило

ему

рублей

70,

если

не

более. Потом

про мое

пальто

он

сказал,

что

даст

за

него

гульденов;

когда Федя предложил

ему

купить старое платье

—

старый сюртук

старое пальто,

то тот

даст

нам

всего только

флорина

(1 р. 20 к.). Но

разве

это

возможно, разве

это нам

может помочь?

Мы

показали

ему

сапоги,

он их

приложил

на

свою ногу

даже надел шапку

на голову

сказал,

что

если

мы

хотим,

то он

даст

нам 3

франка.

Но мь!

спросили

франка

—

это

1 р. 12 к., он

согласился,

но

вынул какие-то

прусские монеты, которым

мы не

знали цены,

хотел

нам

дать

их.

Разумеется, он тут бы нас отлично обманул. Но мы потребовали, чтобы

он нам дал франками. Тогда он дал франк, потом 2 полуфлорина,

которые он каждый считал не за 1 франк и 4 крейцера, а за один франк

и 2 крейцера, то есть украл на каждом полуфлорине по 2

Kreuzer.

Этакий

негодяй, уж на грошах да надо обмануть, а это все прославленная

немецкая честность! Я увидала, что он непременно хочет нас обмануть,

а потому назло решилась не спускать ему ни

Kreuzer'a,

так что ему

пришлось еще достать 12 крейцеров, и то обманул на один. Конечно, все

это не важно. Он ушел, сказав, что у него есть одна знакомая, которая

дает под залог, так что она придет посмотреть вещи. Он ушел, а мы

остались. Мне было ужасно как грустно: что тут делать, когда они такие

мошенники и дают так мало. Этак придется умирать с голоду, если они

за всякую вещь будут давать так мало. Через час пришел этот же

старичишка и сказал, что его знакомая больна и не может прийти. Потом

он остановился, чтобы поговорить, и спросил, сколько мы возьмем за

пальто, что он дает за пальто 8 гульденов. Мы отвечали, что это

невозможно. Тогда он сказал —

гульденов, наконец, надбавил

9 гул<ьденов> 20 крейцеров, а за старое платье предложил вместо двух

3 флорина, но я отвечала, что это невозможно, что мы за эту цену не

отдадим. Мы ему сказали, что за пальто возьмем 50 франков; он махнул

рукой и ушел от нас. Я думаю, что он придет еще раз и предложит

несколько высшую цену, но все-таки это еще очень мало.

За обедом у нас была сегодня цветная капуста,— кушанье, которое

я больше всего люблю, так что я просто с жадностью ела, мне было так

приятно, просто ужас; я просила, чтобы нам почаще давали цветную

капусту. Вечером мы пошли с Федей гулять (сегодня погода прекрасная),

и было уже часов 7, так что солнце стало заходить; шли мы по аллее,

которая представляет прелестный вид, мы им залюбовались, шли мы

неторопливо и очень часто отдыхали на скамейках, которые здесь попа-

даются довольно часто. Здесь две дороги: одна для экипажей, более

отлогая, но зато и дальняя, а другая для пешеходов, прелестная до-

рога,— нужно идти среди прекрасного лесу, и на каждом перекрестке

находится камень, на котором нарисована стрела, указывающая на Alten

Schloss.

Нам много попадалось навстречу пешеходов, которые уже воз-

вращались оттуда. Мы долго шли, так что уже слышали, как пробило

8 часов, а здесь темнеет очень скоро, но все еще до замка не дошли. Тут

нам попалась навстречу какая-то немка, которая очень весело и с песнею

бежала с горы. Мы сначала подумали, что это пьяная, но это оказалась

очень милая немка. Она сказала нам, что мы уже недалеко от замка.

Прошли мы мимо фонтана, который очень приятно журчал в тишине

леса, и наконец, стали подходить к замку по очень крутой дороге. Я все

время опиралась на руку Феди, и мы часто целовались. Мне всегда

представляется, что ему ужасно как скучно ходить со мною гулять, но

тут я заметила, что, напротив, он с удовольствием ходит и говорит со

мной. Дорогой он много тосковал о том, что сделал, что проиграл

и отнял у меня все мое богатство; я его утешала тем, что ведь у нас все

общее, следовательно, не надо сокрушаться; все это не так важно, чтобы

горевать; а вот лучше, если б наше теперешнее-то положение как-нибудь

прекратилось. Наконец, мы пришли к замку. На воротах замка находит-

ся надпись, что просят, во избежание лесного пожара, не бросать окурков

на деревья. Мы думали сначала, что за вход берут деньги, а потому

решились туда не входить, но потом мало-помалу вошли. Пред входом

находится площадка, на которой расставлены были столики. Здесь нахо-

дится ресторан

можно обедать. Разумеется,

думаю,

у них

большие

барыши, потому

что это

почти единственное место, куда

все

ездят,

а уж

каждый непременно хоть что-нибудь

да

съест

или

выпьет здесь.

очень

жалела,

что у нас не

было денег,

я бы с

удовольствием выпила здесь пива

или что-нибудь, потому

что

после такой прогулки

мне

очень хотелось

пить.

Вошли

мы

сначала через второй дворик

пришли

большую залу,

которую Федя назвал двором,

но мне

кажется,

что это

была самая

большая зала замка, потому

что

другой такой здесь

не

было, иначе

где

же могли

они

собираться?

одной стороне находится какое-то углубле-

ние;

здесь, вероятно,

был

тайный проход какой-нибудь. Среди залы

находится столб;

не

знаю, принадлежит

ли он к

этой зале,

мне

кажется,

что принадлежит

служил прежде

для

украшения залы.

Вот,

наконец-то,

рыцарском,

настоящем рыцарском замке, построенном

в 10

столе-

тии; прошли

уже 8

веков.

думаю,

лет 500 как он

необитаем. Замок

довольно порядочно

еще

сохранился, сложен

из

дикого камня,

но

чре-

звычайно беспорядочно,— совершенно

без

соблюдения красоты,

только

была

бы

прочность;

это

именно

им и

требовалось. Где-то

стороне

мы

видели

две

темные комнаты: одна была совершенно

без

окон, другая

же

с маленьким окном. Вероятно,

это

были тюрьмы

для

пленников;

тут

сидели

мучились, может быть, многие годы, несчастные, попавшие

в их

руки.

Из

одной комнаты

шла

лестница

особенную башню; здесь, может

быть, жила владетельница замка, какая-нибудь баронесса.

Как

много

лет

прошло

того времени, когда замок совершенно покинули,— это можно

судить

по

тому,

что

среди комнаты выросли огромные деревья, липы

и вязы; пола здесь

нет, а

просто земля.

Мы

взошли

по

очень узенькой

лестнице

на

башню,

во

второй этаж,

но

оттуда

уже

начинается лестница

новейшего устройства, очень широкая

удобная. Потом разными пере-

ходами

мы

взошли

на

башню

отсюда смотрели

на

горы.

Вид

очень

хороший, жаль только,

что уже

было половина

('/г) 9-го, и

солнце

уже

скрылось,

так что все это

представлялось

нам в

тумане. Вдали где-то

извивалась

на

значительном пространстве большая река;

не

знаю,

что

это было,— может быть, Рейн,

впрочем, может быть,

я и

ошибаюсь.

Вдали мелькают горы, французские Вогезы, довольно невысокие горы.

Мы решили

Федей прийти сюда когда-нибудь днем,

светлую пору,

потому

что

идти

по

лесу совершенно

не

жарко,

и вот

тогда-то

осмот-

реть хорошенько

все. На

самую высокую башню

мы не

всходили.

Во-первых, было довольно темно,

а,

во-вторых,

боялась, чтобы такая

высокая прогулка

не

имела дурного влияния

на

меня:

ведь должна

беречь своего будущего ребенка, наше дорогое счастье,

я не

смею риско-

вать

его

жизнью: ведь потеря

его

была

бы

страшным несчастьем

для нас

обоих.

тому

же

заболеть теперь было

бы

ужасно,— нужен будет

непременно доктор,

денег решительно

нет,

Федя будет

ужасном

беспокойстве, поэтому следует непременно беречься. Минут

десять

мы

смотрели вокруг;

мы

находимся наравне

с той

высокой башней, которая

стоит

на Mercuriusberg и

которая всегда пред глазами вокзала. Вокзал

же

и русская церковь представляются глубоко

под

нами, хотя когда

мы

находимся

Нового замка,

то нам

Старый замок представляется рас-

положенным

не

слишком высоко. Проходили

мы там

минут

с 10,

потом

стали спускаться,

так как

начало чрезвычайно

как

скоро темнеть. Федя

очень боялся, чтобы

мы

как-нибудь

не

потеряли дороги,

но я ее

твердо

помнила,

да и к

тому

же

было достаточно светло, чтобы различать

камни, означающие путь.

Мы шли

довольно быстро,

думаю, втрое

скорее,

чем

давеча,

так что

подошли

Новому замку, когда пробило

9 часов. Прогулка эта была удивительно хороша, и нам обоим так

понравилась. Был прелестный вечер. Даже несмотря на наше незавидное

положение и тяжелые мысли, мне было очень приятно так прогуляться.

Идти вниз по прямой лестнице было невозможно, так что мы должны

были идти длинной дорогой; на пути несколько раз отдыхали, и я при-

шла домой очень усталая. Дорогой мы мечтали о том, как приятно

теперь напиться чаю, но были совершенно разочарованы, когда узнали,

что наша девушка еще и не думала нагревать воды, хотя уже и было

около

Ю-го. О глупость, глупость немецкая! Каждое утро Мари нас

спрашивает: «И кофе также?» Она очень хорошо знает, что мы всегда

пьем утром и чай, и кофе, но догадки нет такой, чтобы самой догадаться,

что мы и сегодня, по обыкновению, будем пить кофе. А после обеда, если

ей не скажешь, чтобы она приготовила кофею, она ни за что и не

приготовит. Сегодня я с большим удовольствием напилась чаю, чего уже

давно не было, потому что я как-то невзлюбила чай и вот уж не пила его

2 месяца, но здесь мне так понравился, что я выпила, кажется, чашки 4.

Потом легла спать и отлично спала. Когда прощались, Федя был так

добр и нежен со мной. Как я счастлива, и какой у меня прекрасный

и добрый муж, и как я его люблю. Сегодня Федя видел во сне, что Катков

ему пустил кровь. Что это такое значит?

Четверг 25/13 июля

Сегодня утром я сходила к M-me

Seitz,

у которой были отданы

наметить наши платки; я ей отдала еще 12 платков (?) и еще полдюжины,

и когда отдала работу, то спросила, не знает ли она кого-нибудь, у кого

можно заложить наши вещи. Она отвечала, что есть некто

Weismann,

но

я сказала, что он не берет платьев. Тогда она отвечала, что она бы взяла,

но только это им запрещено, а во 2-х, у них нет на это капиталу. Они

каждый месяц должны платить в разные места и потому не имеют

свободных денег, чтобы их так употребить. Это очень милая старушка.

Она мне дала адрес и была очень ко мне любезна. Она мне не советовала

никому другому закладывать, говоря, что очень может случиться, что мы

назад и не получим вещей, как это здесь часто случается. Я пришла

домой и сказала об этом Феде. Делать нечего, мы пошли опять

Crastorph,

но сегодня его дома не было: он куда-то уехал; видели там

его жену и дочь,— жену, которую мы вчера встретили в виде кухарки, но

теперь она была немного лучше приодета. Мы с нею заговорили насчет

платьев, и она, как кажется, очень бы хотела сама их купить, но мы

сказали, что мы не хотим, чтобы они пропали, а непременно хотим их

выкупить. Я много с нею говорила по-немецки. Она мне обещала кого-то

послать посмотреть платья, сказав, чтоб мы ждали ее до 3-х часов.

Я пошла домой, а Федя пошел к

Weismann'y

посмотреть, дома ли он.

Когда я воротилась домой, то, не знаю почему, мне вздумалось раз-

бирать мой чемодан. Вдруг, к моему ужасному удивлению, я нашла там

серебряную монету, вроде полталера. Этой монеты я прежде никогда не

видела и решительно не знаю, как это случилось, что она ко мне попала

в чемодан. Тоже я и не копила, чтобы скопить деньги, потому что

я коплю только на память очень маленькие медные монеты, а не серебря-

ные.

Это меня ужасно как удивило. Я спросила у Мари, какая это монета.

Она пошла к хозяйке, и та сказала, что это 35 Кгеигег'ов, но потом, когда

Федя разменял, чтобы купить папирос, то ее приняли за 17 Кгеигег'ов.

Пришел Федя, он был в читальне. Мы ждали эту даму, но она не пришла.

Мы пообедали очень грустные, потому что у нас очень мало что оста-

лось.

После обеда я написала письмо к маме, в котором опять просила

ее,

и вложила также письмо к Маше, прося ее выслать мне 25 или 20

рублей на несколько дней. Не знаю — будет ли успешно мое письмо.

Дай-то бог! Федя понес письмо на почту, а оттуда пошел к

Crastorph.

Жена его была очень удивлена, что эта дама не пришла, и сказала, что

непременно придет с нею завтра, в 11 часов. Федя, придя домой, рас-

сказал свой очень смешной разговор с этой немкой, который он вел на

немецком языке. Решительно Федя притворяется, что не знает немецкого

языка. Когда он со мной, то он очень затрудняется выражаться, и я обык-

новенно за него говорю. Но когда он один, и когда ему непременно

нужно говорить, то у него откуда-то так и берутся слова, такой полный

выходит разговор. Он весь свой разговор передал мне по-немецки точно

так же, как он там с нею говорил. Она спросила его: «Это была с вами

ваша жена?». Он отвечал, что да.—«Sie ist hübsch»

*,— сказала она. Федя

отвечал, что да; что он не знает, как для других, но что для него она

лучше всего на свете. Потом сказал, что мы женаты только всего

5 месяцев. Немка удивилась. Тогда Федя сказал, что мне 20 лет, а ему 40,

что она, вероятно, удивляется, что он старый, а я молодая. Она тотчас

же ответила, что это неправда, что он вовсе не стар. Федя прибавил, что

у его жены было 3 жениха, но она ни за кого не пошла, а пошла за него

и любит его. Так что немка была очень поражена и, кажется, стала

удивляться нашему семейному счастью. Все это Федя мне рассказал на

прекрасном немецком языке, очень свободно и даже избирал такие слова,

которые он прежде ни разу не говорил.

Потом мы пошли погулять по прямой лестнице к Новому замку,

а оттуда по вчерашней дороге к Старому замку, но сделалось темно,

и подул сильный ветер, и вдали началась гроза. Здесь бывают довольно

сильные грозы, и тогда небо делается совершенно розовое, совершенно

багровое, и молнии так и раздирают на части небо. Мне тогда, не знаю

почему, но становится как-то невольно страшно, и я всегда вздрагиваю

и вздрагиваю. Это решительно невольно; Федя это несколько раз заме-

чал, и теперь, когда при огромной молнии я невольно вздрогнула, он

что-то проворчал. Тогда я очень рассердилась, ужасно. Меня теперь

очень нетрудно вывести из себя. Я не знаю, в каком это я состоянии, но

чтобы вывести меня из терпения, нужно очень немного. Я сейчас же

волнуюсь и не знаю, что говорю и что делаю. Так мы, ни слова не говоря,

пришли, но дома все-таки говорили, и я решительно забыла о нашей

ссоре. Но Федя начал хмуриться и смотрел волком. Я ему это несколько

раз замечала и просила глядеть поласковее, но ничего не помогло — он

все продолжал хмуриться. Но мы скоро помирились. Потом, во весь

вечер, у нас только и дело что происходили какие-то непонятные ссоры,

которые сейчас и оканчивались. Так, Федя мне сказал что-то про роман,

который я читала (Поль де Кока

), сказал, чтоб я бросила читать эту

дрянь; я ему резко отвечала, что у меня нет ничего читать, и что я должна

что-нибудь да делать. Когда я легла, я позвала проститься Федю, он

пришел, и мы помирились. Я ему сказала, что я теперь очень похожа на

нашу Федосью, которая в трезвом состоянии очень смирная женщина, но

когда напьется, то ей море по колено, начинает буянить и бог знает что

такое говорить и делать. Вот так и я. У меня на сердце решительно нет

злости против Феди, ни малейшего недоброжелательства или досады, но

когда он начинает со мной спорить, у меня сейчас же является 10 слов на

|д

* Она красивая (нем.).

6 А. Г. Достоевская

одно

его

слово,

и я

говорю такие дерзости, просто ужас,

и я

никак

не

могу остановиться, хотя

бы

меня

тут

прибили,

когда окончу брань,

то

решительно

как

будто ничего

и не

случилось, будто

бы я и не

бранилась.

Федя сказал,

что это

сравнение превосходно,

что его

ничего

от

меня

не

сердит.

Мы

очень дружески расстались,

Федя ушел вовсе

не

сердитый

на меня. Вообще

все

наши ссоры оканчиваются очень дружески

серьез-

но

мы

никогда

не

бранимся.

Пятница

26/14

июля

Проснулась

довольно рано

разбудила Федю, чтоб

мы

могли

приготовиться

приходу этих

дам,

которые придут смотреть платья.

Мы

прождали

их до 12

часов,

но

никто

не

пришел. Тогда Федя отправился

ним. Но

самое хозяйку

не

застал дома,

застал только дочь, которая

сказала,

что она

скажет матери, когда

та

придет. Вообще, видимо,

что

дело

не

слаживается. Тогда Федя отправился

к Weismann'y и

сказал,

что

он хочет

него заложить платья;

тот

объявил,

что

пусть Федя принесет

к нему

в 3

часа. Федя сказал,

что не

может

их

принести.

Тот

посоветовал

поручить

Dienstmann'y, но

тогда Федя откровенно сказал

ему, что у

него

нет решительно

ни

копейки денег, чтобы заплатить даже

и Dienstmann'y.

Тогда

Weismann

обещал

сам

заплатить.

забыла сказать,

что

сегодня

утром Федя ходил

Гончарову, чтобы спросить

его

адрес

на тот

случай,

если

нам не

придется теперь

ему

отдать. Гончаров своего адреса

не

сказал,

но

сказал,

что

этот долг такие пустяки,

что не

стоит

говорить,

что если

не

здесь,

то в

Петербурге можно отдать как-нибудь,

что

вообще

не стоит говорить. Тогда Федя

ему

сказал,

что

ищет теперь денег,

франков. Гончаров сказал,

что не

может

их

дать, потому

что сам

проиг-

рался вчера ужасно, почти

до

последнего, хотя

него

осталось

на

дорогу. Разумеется, говорил

он, что так как он

путешествует

со

своими

знакомыми,

то

всегда может спросить

у них, и они ему

помогут,

но, во

всяком случае,

он

теперь дать

не

может. Федя

мне

сказал,

что ему

кажется,

что

Гончаров очень сильно проигрался,

что у

него, пожалуй,

тоже нечем даже заплатить

и за

отель.

Как

досадно,

что мы не

можем

вернуть.

Так они

расстались довольно дружелюбно. Потом

в 3

часа Федя

сначала один пошел

к Weismann'y, но его не

было дома; Федя несколько

раз ходил

нему смотреть,

но

постоянно двери были заперты. Наконец,

тот пришел

объявил,

что все

время

был у

себя,

сказал,

что он

будет

ждать только

минут; Федя привел

Dienstmann'a и

велел

ему

отнести

мои

платья

—

зеленое

сиреневое.

Weismann

поглядев

на

платья,

сказал,

что это уже

старое,

что на них уже

прошла мода

проч.,

и предложил Феде всего-навсего

франков. Федя сначала просил

40, но

тот отвечал,

что

даст только

25, и,

наконец, Федя,

как он сам

говорит,

чуть

ли не на

коленях упросил

его

дать

франков сроком

на

месяц,

но

Weismann его

предупредил, сказав,

что

если

он

пропустит срок,

то

вещи

будут проданы. Господи!

Не дай бог

пропасть этим вещам;

они так нам

дорого стоили

вдруг могут пропасть

за

какие-нибудь

рублей.

Это

просто ужасно.

Когда Федя пришел,

мы

пообедали

решили идти сегодня пить кофе

Alt Schloss. Мне

хотелось идти поскорее,

но

Федя как-то долго ворочал-

ся,

так что я

боялась,

что мы

опять придем, когда будет темно,

ничего

не увидим. Когда

мы уже

уходили, Федя вдруг вздумал, чтобы непремен-

но ключ оставить

Мари, чтобы

она

убрала посуду

на

столе.

Мне

этого

не хотелось, потому

что

тогда

должна была

все

запереть,

и к

тому

же

она

бы все

унесла, даже

то, что я

хотела оставить себе

на

ужин. Меня

это

так рассердило,

что я

несколько поворчала. Наконец,

мы

вышли, прошли

несколько шагов

по

улице,

как

вдруг Федя заметил,

что на нем

старый

домашний сюртук; следовало воротиться, чтобы переменить

его на

хороший.

Мне это

было

так

смешно,

что я

минут

с 5

хохотала. Когда

он

переоделся,

и мы

пошли,

то он

вдруг нахмурился

и не

хотел говорить

ни

слова.

Я ему

сказала,

что

если этак будет продолжаться,

то я

лучше уйду,

и когда

он на мои

просьбы помириться отвечал молчанием,

то я

поворо-

тила назад

пошла одна гулять совершенно

другую сторону.

гуляла

час, но

потом очень устала

пришла домой.

меня начал болеть

живот,

и я

легла

на

постель,

но

лежать было ужасно скучно.

Мне

хотелось помириться

Федей, чтобы отправиться куда-нибудь гулять.

Я подозвала

его, но он,

вместо того, чтобы сейчас

же

помириться, вдруг

объявил

мне, что

капризами

порчу нашу жизнь. Меня

это

рассердило:

ну возможно

ли это,

чтобы

из

таких пустяков можно было объявить,

что

наша жизнь испорчена;

что мы за

такие нежные существа,

что

любовь

наша может испариться

так

скоро,

что

из-за пустого слова можно

бы

было сказать,

что вся

жизнь наша испорчена?

Мне не

хотелось спорить

ним, и я

легла

на

постель, заперев двери

свою комнату.

Но

Феде

это

не понравилось,

и он

отворил дверь, сказав,

что

душно.

опять затво-

рила,

но он

опять отворил

сказал,

что это так и

будет,

что он

хочет,

чтоб из-за духоты дверь была отворена.

Что же мне

было делать?

Я сказала

ему, что

если

он не

хочет

мне

позволить делать,

что я

хочу,

то

я уйду, потому

что не

хочу подчиняться.

оделась

пошла гулять.

Зашла сначала

на

кладбище

здесь долго сидела

на

какой-то могиле;

потом ходила

осматривала памятники. Могилы, которые находятся

у стен, украшены памятниками стоячими, высокими, прямо около стен.

Подходя

часовне,

заметила возвышенное место, вроде скалы,

на ней,

на вершине, стоял ангел

чашей,

перед

ним

Христос, изображенный

наш

человеческий рост.

Он в

терновом венке стоит пред ангелом

с сложенными

мольбой руками.

Тут же в

разных положениях лежат

апостола.

Но все это

сделано чрезвычайно

как

грубо; лица даже

преуморительные,

так что

решительно разрушает всякое благоговение.

Пред этой скалой стояла какая-то женщина

девочкой

лет 4-х на

руках.

Мать

ей

начинала молитву,

девочка тотчас

же ее

продолжала. Когда

она останавливалась, вероятно, забыв слова, мать

ей

подговаривала,

так

продолжалось довольно долго. Девочка читала молитву очень

рассеянно, преспокойно рассматривая где-то

на

стороне цветы. Потом

я подошла

часовне;

в ней

никого

не

было.

вошла

немного посидела,

рассматривая стены, украшенные различными бумажными раскрашен-

ными картинками

венками цветов.

Но

вошел сторож,

и я,

боясь,

что он

сделает

мне

замечание, вышла

из

часовни. Потом

отправилась

по

другой дороге

в ту

сторону,

где

находится

Mercuriusberg, но эта

дорога

меня привела только

на ту

большую аллею,

где я

несколько

раз

бывала,

именно

тому месту,

где

работают памятники.

По

дороге

за

мной

бежала собака; когда

останавливалась, останавливалась

и она и,

види-

мо,

боялась меня. Вдруг

меня пред ногами пробежала полевая мышь.

Собака бросилась

к ней.

Мышь тотчас

же

притворилась мертвой,

и ле-

жала неподвижно. Собака обнюхивала

ее

несколько времени

очень

весело махала хвостом,

но ее не

трогала. Вдруг мышь начала двигаться

и быстро побежала

траву, собака

за нею и

снова остановила

ее. Я

долго

смотрела

на эту

сцену, наконец ушла; вероятно, мышь успела убежать.

Вдали

заметила дорожный столб;

подошла

увидала надпись,

означавшую,

что это

пешеходная дорога

к Mercuriusberg. Я

пошла,

но,

вероятно,

не в ту

сторону, потому

что

вышла опять-таки

на

большую

дорогу. Потом

я шла

довольно долго

вышла

на

тропинку

большим

столбом;

прочла,

что это

дорога

в Ebersburg, Wolfsschlucht;

значит,

это

уже

другую сторону.

немного посидела

на

скамейке

пошла домой,

так

что

пришла

девятого. Феди дома

не

было;

я все

время ужасно

боялась,

не

пошел

бы он на

рулетку.

Что

если

б он

проиграл последние

деньги,

их так

мало,

да и

заложить нечего. Наконец,

он

пришел. Когда

я легла спать,

он

пришел очень дружески проститься,

и мы

окончательно

помирились.

сержусь

на

себя:

это я все

начинаю пустые ссоры.

меня

такой удивительный

муж и так

меня любит,

а я его

постоянно раз-

дражаю.

Суббота,

27/15

июля

Сегодня

проснулась довольно рано

должна была разбудить Федю

в половине 10-го, потому

что

меня начинало тошнить

дольше

до-

жидаться кофею

я не

могла.

Но

Мари

так

долго

его не

готовила,

что

меня, наконец, вырвало; очень много желчи,

и я

едва могла потом

успокоиться.

осталась дома,

Федя пошел

читальню,

но он

взял

с собою одну пятифранковую монету

сказал,

что,

может быть, поста-

вит

ее, а

может быть,

и нет. Я же

сидела дома

читала Евангелие

Он

через

два

часа воротился очень грустный;

он

сказал

мне, что

выиграл

две

монеты,

так что у

него было

франков,

но

потом одну проиграл, пошел

в читальню

и там

читал долгое время.

Ему

захотелось

еще раз

попытать

счастье,

и он

пошел опять

вокзал,

но на

этот

раз

проиграл

все

остальное.

Ему

было

это так

досадно, потому

что эти

монеты помогли

бы

нам

заплатить хозяйке, которой

мы

должны

за

неделю.

Мне так

трудно просить

ее

подождать, потому

что эти

люди ничего

не

понимают

и положительно делаются очень грубы,

как

только узнают,

что

наши

обстоятельства несколько изменились

худшему.

Мне

было тоже немно-

го досадно

на его

проигрыш,

но что

делать,— ведь

так

нужно было

и рассчитывать,

что эти

пять франков могут быть проиграны. Сегодня

ровно

месяцев,

как я

вышла замуж,

хоть

у нас

было

мало денег,

но

мы ради праздника послали

за

вином. Пообедали

мы

раньше обыкновен-

ного,

но

обед

был

сегодня довольно плохой,

то

есть именно

те

кушанья,

которые

я не

люблю. Потом

мы

быстро собрались

и в 5

часов

уже

вышли

из дому, чтобы идти

Alten

Schloss.

Пошли

мы

сначала

Neues

Schloss

по прямой лестнице,

и тут я

заметила Феде,

что у

него стоптаны каблуки.

Тогда

он

вздумал

на

лестнице

же

стаптывать

их на

другой

бок, но все его

движения были

до

того смешны,

что я

ужасно

как

много хохотала.

Вообще теперь очень немного нужно, чтобы меня привести

смех, точно

так

же, как

очень немногого нужно, чтобы привести почти

ярость,

вывести

из

терпенья.

очень много хохотала

над его

манерой исправле-

ния сапог,

так что мне

показалось,

что он

даже немного рассердился.

Когда

мы

вышли

на

дорогу,

где

нанимают осликов,

то

вдали показались

два осла,

на

которых ехали один господин верхом

одна девица

на

седле.

Мы смотрели

на них, и

Федя сказал,

что он

желал

бы так же вот

ехать

со мной. Только

что он

проговорил

эти

слова,

как

вдруг господин,

ехавший

на

осле, начал подаваться вперед,

все

ниже

ниже, наконец,

хватался руками

об

землю, осел, между

тем,

наклонился,

господин

свалился кверху ногами, причем фалды

его

сюртука некрасиво развер-

нулись.

Это

было

так

неожиданно

и так

смешно,

что я, как я ни

удерживалась,

но не

могла

не

расхохотаться. Господин покраснел

и по-

старался опять взобраться

на

осла,

дама,

его

спутница, сказала:

«Er ist

so müde»

*,— как бы в оправдание осла. Меня ужасно насмешила подоб-

ная манера прогуливаться; этак, ведь, гораздо лучше идти пешком, чем

сваливаться через каждые 10 минут. Я думаю, что этому господину

пришлось на своем пути свалиться раз 10, по крайней мере. Я ужасно как

много хохотала, и Федя был весел; день был прекрасный, хотя над

нашими головами и показывались тучки. Потом мы пошли в путь; по

дороге мы то обгоняли, то шли сзади двух старых дам, которые то

занимали скамейку пред нами, то обгоняли нас. У фонтанчика, где

написано «Sophienruhe», мы посидели несколько времени. Вдали послы-

шался шум колес; Федя сказал, что он примет живописную позу, и вдруг,

к нашему удивлению, проехала пустая коляска, и вся поза Феди пропала.

Посидев немного, мы пошли в путь, и тут Федя опять обманулся; он

увидал что-то красное в траве и объявил мне, что это красный гриб, но

оказалось, что просто мокрица. Мы отдыхали очень много раз, и Федя

обыкновенно говорил: «Ну, скажи, сколько до такой-то скамейки ша-

гов?» Я говорила, он тоже обозначал 100 шагов, а, между тем, выходило

всего только 50. Но он с 30 прямо перескакивал на 80 и, таким образом,

у него всегда выходило 100. Было очень весело, но как-то он меня назвал

Масей

*; мне это не понравилось, и я отвечала, что не откликаюсь, когда

меня зовут чужим именем.

Мы пришли в замок. На террасе обедало много господ, между

которыми были русские дамы; они пили шампанское и были очень

веселы. Между кавалерами был один, может быть, виконт какой-нибудь,

но до того отвратительный, что не хотелось на него глядеть,— удиви-

тельный урод и, вероятно, занят собою. Так как народу было довольно

много, то мы очень долго не могли допроситься кофею. Федя два раза

ходил в отель. Наконец, нам принесли, но принесли, кроме кофею, еще

2 хлеба и крошечный кусочек масла, хотя мы этого не просили, но это,

вероятно, здесь такое уж обыкновение или это сделано с целью больше

взять. Я ужасно боялась, чтобы с нас не взяли много, потому что при

наших малых теперешних деньгах мы должны дорожить каждой копей-

кой. Мы выпили кофе, он оказался не слишком хорошим; потом рас-

платились. С нас взяли 30

Kreuzer'oB.

Это довольно дорого, потому что

30 Kreuzer'oB в Бадене значительная цена. Таким образом, мы чудесно

отпраздновали день нашей свадьбы. Выпив кофе, мы отправились на

башню, сначала не так высоко, а потом выше и выше. В некоторых

местах были вставлены какие-то рамы, в которых находились струны.

Мне кажется, что это именно и есть Эоловы арфы, но, может быть,

я ошибаюсь. На самый верх башни нас не пустили, дверь была заперта,

но когда мы сошли вниз, то видели, что туда пошел какой-то сторож

с ключом; следовательно, туда тоже можно бы было попасть, если б мы

могли заплатить. Ох, уж эти немцы,— ничего даром не покажут, за все

заплатить нужно непременно. Вид отсюда великолепный, просто чудо;

вдали видна река большая, должно быть, Рейн. Вот виднеется недалеко

от Бадена другой такой же маленький городок, должно быть,

Gernbach.

Вообще вид превосходный; Федя смотрел в бинокль, а я в наш бинокль

решительно ничего не вижу, так что мне пришлось только носить его,

а не глядеть. Федя подарил мне несколько цветков, очень хорошо пах-

нущих; я их засушу. Мы много смеялись, когда Федя вспомнил мою

2()

[ Он так устал

(нем.).

Машеньку Иванову, племянницу Ф. М., называли дома «Масей»

(Примеч. Л. Г. До-

стоевской).

антикварскую привычку:

он

очень удивлялся,

что я еще не

собираю

камней

на

память

с тех

мест,

где я

бываю. Федя комически представил,

что

сделаюсь такой антикваркой,

что

непременно буду брать отовсюду

камни

заставлять Федю носить,

так что при

наших прогулках

он

непременно будет носить мешок,

который

я бы

клала камни, растения,

разных животных, жуков

и т. п.

Когда

мы

осмотрели замок,

то мне

пришло

голову отправиться

в Ebersteinburg,

который отсюда находится

недалеко.

Но

дороги

мы не

знали, поэтому

мы

вышли

из

других ворот

замка

пошли

камню,

где

была надпись: «Auf

die

Felsen»

Мы

пошли

по очень старинной маленькой лестнице,

по

которой было очень трудно

идти, потому

что

камни падали

под

ногами,

но мы шли под

руку

даже

несколько

раз

дорогой поцеловались,

но

каково

же мы

были смущены,

когда

мы

увидали,

что

навстречу

нам

идут какие-то

две

дамы, которые,

вероятно,

вершины горы могли видеть наши поцелуи

и,

вероятно,

осуждали

нас. По

этим ступенькам

мы

взошли

какому-то зданию;

вероятно,

это

было вроде крепости, потому

что тут, на

скале, находится

старинного устройства стена; потом

мы

поднимались

все

выше

выше,

и оттуда открылся

нам

великолепнейший

вид. Тут

Федя подошел

самой

окраине

сказал

мне:

«Прощай,

Аня, я

сейчас кинусь».

даже

ис-

пугалась.

Мне

представилось,

что

если

б в

самом деле

ему

как-нибудь

случилось упасть,

он бы

решительно пропал между этими скалами,

так

что

сыскать нельзя было

бы. Мне

кажется,

что

если

б он

упал,

то

сама нарочно

бы

бросилась

за ним,

потому

что, что бы

тогда было

мне жить,

для

чего? Скалы,

по

которым

мы шли,

были порфировые, того

самого камня,

из

которого сделана ваза

Летнем саду,

но,

разумеется,

здесь

не в

отделанном виде.

Мы

поднимались

все

выше

и под

конец потеряли дорожку,

так что и

решились возвратиться назад.

Но

когда

мы шли, то

вдруг увидали вдали,

на

расстоянии

200

шагов,

что

с горы спрыгнула серна, маленькая, желтенькая козочка, очень милая.

Она сначала остановилась,

потом быстро побежала вниз. Внизу

она

несколько

раз

останавливалась,

так что мы

могли

ее

видеть довольно

долго. Федя очень жалел,

что с ним не

было ружья,

но, мне

кажется, было

бы жестоко убить

это

милое, пугливое создание; если

было возможно,

то хотелось вовсе

не

убивать,

только погладить

дать

ей

хлебца;

вот

это

бы я с

удовольствием сделала. Потом

мы

воротились

замок

по той

же тропинке,

и я все

время рассказывала Феде,

по его

просьбе,

как

я проводила детство

какие

помню сказки,

также

про ту

длинную

сказку, которую

нам

каждый вечер рассказывал папа.

. В

замке

мы

немного посидели

пошли

путь. Наши русские, обедавшие

на

террасе,

кажется, только

что

окончили свой

пир;

одни остались

на

дворе,

неко-

торые пошли

башню

оттуда начали свистать

кричать петухами,

и перекликиваться,

что, мне

кажется, вовсе

не

следовало

бы

допускать

в хорошем обществе, разве между пьяными людьми.

Что это

русские,

так

это видно

по

тому,

что

дамы

их

курили папиросы,— ну

кто же за

границей курит

из

порядочных. Пошли

мы в

путь,

но на

этот

раз нас

часто обгоняли разные путники.

Мы

обыкновенно давали

им

дорогу,

чтобы идти одним. Наконец,

половине

9-го мы

были

уже

дома. Вообще

прогулка доставила

мне

огромное удовольствие,

и вот что я

замечаю:

меня никогда

не

тошнит

и мне

ничего

не

делается, когда

гуляю,

но

только

что я

приду домой

сяду

на

диван,

со

мной тотчас

же

делается

тошнота,

меня хочет вырвать.

Из

этого

заключаю,

что

гулять

мне

На

скалы (нем.).