Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

мама

, тогда мне было, кажется, легче, а здесь я совершенно одна, нет

моей мамочки, которая могла бы меня утешить чем-нибудь. Я до того

приходила в отчаяние, что думала, что схожу с ума. Я боялась ужасно,

чтобы Федя не пришел; мне желалось, чтоб он подольше не приходил,

потому, придя, он скажет, что проиграл и что мы потеряны. Сегодня мы

еще с ним шутили, и он говорил мне по-немецки: «Wir

sind

verloren»

мы смеялись, а теперь я была в таком отчаянии, что решительно не

знала, что мне и делать. Я ужасно вздрагивала и чуть не падала в об-

морок, когда входила Мари: я думала, что это приходит Федя. Минута-

ми мне казалось, что лучше бы Федя не приходил дня три, если не

больше, а я бы это время пролежала где-нибудь в темной комнате или

бы проспала все это время. Я страшилась встретиться с Федей,— мне

было бесконечно его жаль. Господи, как мне было тяжело; не знаю, часто

ли у меня в жизни будут такие страшные минуты. Прошло часа три и,

пожалуй, даже больше, наконец Федя пришел. При звуке колокольчика

я даже вскочила с места. Он мне сказал, что все проиграл, даже получен-

ные за заложенные серьги деньги. Федя сел на стул и хотел посадить меня

к себе на колени, но я стала пред ним на колени и стала его утешать.

Тогда Федя сказал мне, что это в последний раз в своей жизни он это

делает (играет), что уж этого никогда более не случится. Федя облокотил-

ся на стол рукою и заплакал. Да, Федя заплакал; он сказал: «Я у тебя

последнее украл, унес и проиграл». Я стала его утешать, но он все

плакал. Как мне было за него больно, это ужасно, как он мучается. Федя

сказал, что получил за серьги 120 франков, но взяли процентов 5 фр.,

значит всего приходится заплатить 125 франков (на месяц). Потом мы

несколько времени сидели на диване, обняв друг друга. Мне было ужасно

тяжело, я была точно убитая. Потом Федя предложил до чаю сходить

погулять, сходить за папиросами. Я согласилась, и мы пошли и несколь-

ко раз прогулялись по аллее. На сердце было ужасно тяжело, невыноси-

мо больно. Федя говорил о различных проектах, что нам теперь сделать,

чтобы поправить наши дела. Федя говорил, что два раза заходил к Гон-

чарову, хотел ему открыться и просить 100 талеров, сказав, что в месяц

успеет выслать ему. Но каждый раз не заставал его дома. Потом Федя

говорил о Каткове, но как к нему писать, а особенно из Бадена,— ясно,

что Федя проигрался. Это нехорошо. Эх, были мы дураки, что сегодня

еще утром не уехали из Бадена, когда было 20 золотых; еще возможно

было жить в Женеве. Когда мы пришли домой, мы легли на постель

рядом, и Федя начал мне говорить о различных проектах, которыми мы

могли бы поправить свое дело. Федя думал обратиться к Аксакову,

предложить ему сотрудничество

. Сначала он хотел обратиться к Кра-

евскому

и просить у него денег, обещая выслать роман в 10 листов

к январю. Но мне казалось, что это просто невозможно. Это слишком

много работы, тем более, что ему не справиться с романом для Каткова.

Мы долго и грустно разговаривали. Мне было тяжело на Федю смот-

реть.

Да и с ним было тяжело; без него я могу хоть плакать, но при нем

у меня совершенно нет слез: я плакать не могу а это слишком тяжело.

Мы просидели до 11 часов и решили, что завтра Федя пойдет попробует

на последний золотой счастья; может быть, как-нибудь и подымемся.

Я ушла спать и, к счастью, заснула; Федя меня разбудил в 2 часа

прощаться, и я была так рада, что мне удалось опять скоро заснуть.

Я боялась не спать, потому что эти грустные думы так и приходят на ум,

* Мы пропали (нем.).

и ничем мне их не отогнать. Мне всегда в это время представляется, что

я бесконечно счастлива, что вышла за него замуж, и что это-то, вероятно,

мне и следует за наказание. Федя, прощаясь, говорил мне, что любит

меня бесконечно, что если б сказали, что ему отрубят за меня голову, то

он сейчас бы позволил,— так он меня сильно любит, что он никогда не

забудет моего доброго отношения в эти минуты. (Как-то вечером Федя

мне сказал: «Как мне тебя не любить, ведь вас теперь двое; я очень

люблю тебя, а нашего ребенка заранее обожаю».)

Пятница, 19/7 июля

Сегодня я проснулась ужасно рано,— кажется, часов в 6, и просто

испугалась. Ну, что я теперь буду делать; мне все приходят эти грустные

мысли на ум, и я желаю теперь поскорее заснуть. Мне кажется, что лучше

ничего не могло бы теперь быть. Я накинула <на> себя тальму, мне

сделалось жарко, и я заснула. Так я проспала до

]

11-го. Проснулась

я оттого, что вдруг увидела Федю, который сидел у меня на постели

и смотрел на меня. Я спросила, что он? Он отвечал, что пришел на меня

посмотреть, что я так долго сплю. Мы поговорили немножко, и я встала.

Но я сегодня опять нездорова, меня опять тошнит (а вчера утром так

и рвало жестоко). Я встала. Федя был такой жалкий. Потом часу

в первом он взял один золотой, и я еще дала ему из скопленных одну

пятифранковую монету, и пошел с ними на рулетку. У меня было

отложено 4 флорина, я ему их отдала. У нас в доме осталось 5 флоринов,

но за обеды не заплачено за 3 дня, а завтра придется платить за квартиру,

но чем? Федя ушел, но потом воротился и сказал, что все проиграл. Он

заложил по дороге свое обручальное кольцо за 20 франков, но, как назло,

не взял ни одного удара. А какое у нас было маленькое желание,— всего

только хоть взять 2 или 5 монет, и мы были бы счастливы. Но это нас

наказывает судьба за то, что мы были тогда недовольны, когда у нас

было 160 монет, и хотели больше. Но, видит бог, я большего не хотела;

большего хотел Федя, и для кого? Не для себя, а для этих недобрых

людей, которые его так мучают. Ведь ничего бы из выигранных денег мы

не получили, а все бы пошло на них, это уж так. Мы сидели еще более

опечаленные; что теперь делать, что заложить? У меня есть кружевная

мантилья Chantilly. Я отдала ее Феде; он понес ее к ювелиру, но тот

отвечал, что берет лишь золотые вещи, а в других вещах толку не

понимает, а потому и не берет. Он указал другого какого-то

Weissmann,

который этим занимается. Федя туда заходил, но дверь была заперта.

Тогда он воротился домой, весь измокший от дождя, который, как назло,

сегодня так и идет, как из ведра. Потом Федя еще раз сходил до обеда,

но опять не застал дома. Наконец, пообедав, он отправился; я поручила

ему также зайти на почту. Федя скоро воротился и сказал мне, что этот

закладчик таких вещей не принимает. Он дал адрес M-me

Etienne,

мага-

зин которой находится на площади. Федя заходил туда, но самой не

застал, а застал сестру, которая сказала, что она не знает, возьмет ли

сестра, но чтобы он пришел завтра утром, в 10 часов. Тут Федя видел

кружевную косынку, называемую Lama. Он спросил, что стоит; сказали

ему, 48 гульденов. Потом Федя полежал несколько времени очень груст-

ный и пошел на рулетку, взяв с собою мое обручальное кольцо, которое

он также заложит. Ну, разумеется, из этого ничего выйти не может: на

какие-нибудь три пятифранковые монеты много не разгуляешься. Федя

был весь день сегодня ужасно грустный. Мне это тяжело видеть, тем

более, что ничем тут помочь не могу. Я просила Федю, чтобы он пошел

в читальню и посидел там, потому что ему ужасно как скучно сидеть

дома. Он давеча говорил: «Вот я тогда уходил, и мне было очень весело,

а тебе-то каково было, каково было сидеть в такой тюрьме!»

Да,

действительно, было ужасно тяжело, но все-таки не так, как теперь.

Немного спустя, я тоже пошла погулять, дошла до вокзала и посмотрела

в окно читальни. Мне показалось, что у стола сидит Федя; потом я опять

прошла мимо. Действительно, это был Федя, который сидел, облокотив-

шись на локоть, и читал газету. Я прошлась еще немного, но пошел

дождь, и я воротилась домой. Дома делать ничего не могу, на ум ничего

не приходит, кроме этой неотвязной тоски, которая меня так и гложет,

так и мучает, и не с кем мне ее разделить, а ведь переносить одной

ужасно трудно, еще тяжелее. Феде же я не могу ничего говорить, потому

что я знаю, что и ему очень тяжело, так зачем же увеличивать эту тягость

тем, что постоянно тосковать о своей тоске; я ведь могу и одна вынести.

Поэтому я стараюсь быть веселой, даже смеялась и рассказывала ему

анекдоты. Федя сказал мне, что «это очень хорошо», что «это показывает

довольно высокий характер — не унывать в беде, а, напротив, сохранять

как можно больше бодрости». Но когда я пришла с прогулки домой, мне

сделалось до того тоскливо, что я решительно не знала, что мне и делать.

Боже мой; что бы я, кажется, ни дала, чтобы тут была мама; как бы мне

тогда было легко. Я знаю, одно ее присутствие было бы для меня

утешением. Но от моих даже и писем нет; все это меня ужасно как

терзает. Я так много плакала, просто ужас. Наконец, я встала и помоли-

лась богу, потому что я надеюсь, что он даст мне силы перенести все это.

Господи, да такие ли бывают несчастия, это ли можно назвать несчасти-

ем;

зачем же быть такой малодушной? Но тоска, действительно, гложет

до невозможности. Хоть бы Федя пришел поскорее,— при нем я плакать

не могу. Но у меня и слезы-то теперь нехорошие; они меня нисколько не

облегчают, от них не становится совершенно легко на душе, как бывало

от прежних слез. Мне и хочется, чтобы пришел Федя, потому что тогда

становится легче, и не хочется, потому что я вижу, ему ужасно тяжело

и скучно. Делать нечего — поневоле приходится думать о нашем положе-

нии. Я несколько времени молилась, а потом успокоилась. Наконец, я не

выдержала и отправилась куда-нибудь пройтись, да кстати и зайти

купить кофею и сахару, которых у нас нет. Я уже запирала дверь, но на

лестнице встретила Федю, который шел и, как мне показалось в темноте,

нес букет. Мне сейчас же представилось, что он, чтобы порадовать меня,

вздумал купить букет и истратил полгульдена, который я ему дала. Вот

было бы хорошо,— на завтра есть нечего, а он покупает букеты. Но Федя

сказал, что несет и плоды. Я отворила дверь; он подал мне букет, очень

красиво расположенный, какой-то коронкой, с белыми и розовыми роза-

ми.

Федя просил меня не думать, что принес мне золота, но одно только

серебро. Но я была до того рада, что он хоть сколько-нибудь выиграл,

и решительно не желала большего выигрыша. Федя подал мне два

кольца (мое второе было тоже заложено за 20 франков) и рассказал мне,

что получил за него четыре талера и одну пятифранковую монету

и с ними отправился на рулетку. Талеры он все проставил, осталась одна

пятифранковая монета; он поставил ее и пошел в гору. Дошел до 180

франков, потом опять спустился до 7, опять поднялся, опять спустился

до 3 и т. д. Наконец, когда наиграл около 180 франков, то ушел от

рулетки. Из вокзала он опять зашел к нашему доброму немцу, которому

и отдал 2 золотых за 2 кольца. Тот очень удивился и спросил: «Неужели

вы наиграли эти деньги на только что полученные?» Федя отвечал, что

да. Немец сказал: «Не играйте, иначе вы все проиграете». Вообще он был

страшно удивлен, что Федя мог выиграть такую сумму и в такое корот-

кое время, и предлагал ему выкупить теперь свои вещи, но Федя отложил

это до другого раза. Вероятно, этот старичок тоже поплатился на рулетке

и дал себе заклятье, несмотря на близость соблазна, никогда не решаться

ставить ни одного талера, и твердо исполняет свое слово, а также и всех

предостерегает от этого порока. Вообще Федя очень дружен с этим

немцем, и тот, вероятно, нам и еще поможет. Федя говорит, что с огром-

ной радостью покупал мне букет, потому что накануне он плакал,

говоря, что больше не принесет мне ни букета, ни плодов, а вот теперь

ему и удалось это сделать. Мы поставили букет в воду и пошли прогу-

ляться, а также купить провизии. Сначала мы зашли за сигарами,

а потом в магазин, где берем кофе (36 Кг., сахар 20 Кг. за фунт, свечи 36

Кг.) и купили полфунта сыру чудесного, какого я еще и не едала. Пока

мололи кофе, мы отправились прогуляться, рассуждали и были ужасно

довольны нашим положением. Да, разумеется, какое же сравнение со

вчерашним днем. Теперь, по крайней мере, мы имеем чем заплатить

завтра за квартиру,—

гульденов, не надо стыдиться хозяйки, что у нас

нет денег; купили себе припасов больше, чем на половину недели, а глав-

ное,

не нужно ходить к Гончарову и просить его дать сколько-нибудь на

прожитие; заплачено за 3 обеда, за которые я еще не платила, и получим

возможность выкупить платки. Да, ведь это все сделано хоть с очень

маленькими деньгами, но ведь это облегчение. Мы очень радостно поели

сыру, напились чаю и поели фруктов. Дали также и Мари, которая очень

милая девушка,— ребенок страшный, поминутно хохочет, но, надо от-

дать ей справедливость, ужасно долго как все делает. Да, мы еще

избавлены от необходимости идти завтра к M-me

Etienne

закладывать

мантилью, что тоже большое счастье, потому что, может быть, она очень

мало бы что дала, а, может быть, и совсем бы ничего не дала.

Суббота, 20/8 июля

Сегодня утром я рано встретила хозяйку в коридоре и отдала ей

8 гульденов; она была несколько сконфужена, получив эти деньги; вооб-

ще она конфузится, когда ей приходится получать деньги за квартиру.

Потом я отдала нашей Мари 2 франка. А когда Федя пошел в вокзал,

я отправилась выкупать платки. За них я заплатила за метку 1

флори-

на. М-те была так любезна, что показала мне какую-то парижскую

новость,— платки с крошечными точечками,— говоря, что это самая

последняя новость в Париже, и предлагала мне купить, за каждый платок

по одному флорину 30 Кг. Со мной были деньги, но я подумала, что,

может быть, они понадобятся на другое, и потому не купила, но надеюсь,

что если Федя выиграет, то я буду непременно просить его купить мне

такой платочек. Я заходила и на почту, но ничего не получила. Федя же

отправился на рулетку, взяв с собою 80 франков, то есть 16 монет, а один

золотой остался у меня. Но воротился и сказал, что проиграл, и просил

ему дать эту последнюю золотую монету. Я отдала, и Федя отправился,

но,

разумеется, и ее проиграл,— не было никакой возможности выиграть:

ведь не идет же такое сумасшедшее счастье человеку. Тут, как Федя

говорит, он встретил одного знакомого

<...>,

который очень вертелся

около Феди, заговаривал с ним, хотя Федя решительно его не признавал.

Молодой человек объявил, что ненадолго приехал сюда, но что уедет

с Гончаровым. Федя

мне

накануне рассказывал

про

одного русского,

который

рулеточного стола стоял

просил своего знакомого дать

ему

денег,

но тот

отвечал,

что не

даст, потому

что тот

непременно проиграет.

Теперь Федя

припомнил,

что

просивший деньги

и был

этот самый

молодой человек. Федя немного

с ним

поговорил

и они

расстались.

Не

люблю

этих гордецов,— такие

они

пошлые, думают

себе невесть

что,

а,

право,

ни

гроша

не

стоят.

Так и

этот мальчишка

Федя воротился

домой просто убитый.

Что

было делать?

Мы

стали перебирать вещи,

что

можно было продать,

или

заложить,

остановились

на

моей меховой

шубке. Федя отправился

одному меховщику, которого вскоре

привел

с собою,

но тот,

осмотрев шубку, сказал,

что она

порядочно вытерта,

что

поэтому

он ее не

купит. Делать было нечего, решились

ее

оставить

за собою.

Он

советовал

ее

везти, говорил,

что

если

мы

поедем

по

Швейцарии,

то

шубка отлично

нам

пригодится. Когда немец ушел, Федя

отправился

заложил опять наши кольца,

но на

этот

раз

счастливое

мое

кольцо, выручившее вчера Федю,

не

помогло,

Федя проиграл.

Так мы

очутились совершенно

без

денег,

обедами

не

заплаченными

еще, но,

слава богу, хоть

то, что за

квартиру заплачено

закуплены некоторые

вещи, как-то:

чай,

кофе

сахар. Потом Федя отправился

по

разным

магазинам

всем предлагал кружевную мантилью,

но

везде отвечали,

что этим

не

занимаются, отсылали

другим

даже

не

удостаивали

посмотреть

на

вещь,

так что

Федя проходил часа

3 по

всему городу,

а толку

не

добился.

Все его

отсылали

этому

Weismann, про

которого

они говорили,

что у

него есть банк,

что он все

принимает. Федя

под

конец

отправился

нему;

тот

встретил

его на

лестнице,

где он,

кажется,

бранился

одной дамой,

но

Федю

он

ввел

кабинет

сказал

ему, что он

таких вещей

не

принимает,

исключительно одни золотые,

что он

прежде занимался этим,

но это

невыгодно.

Он

все-таки осмотрел вещь

и показал своей сестре. Тогда

они

объявили,

что

сегодня

он

ничего

не

может сделать,

а что

если Федя хочет,

то

пусть придет завтра

в 11

часов,

M-me Etienne,

которая оценит косынку,

тогда

он

скажет, желает

ли

он дать что-нибудь

под нее, или нет.

Таким образом,

мы еще не

знаем,

даст

ли он

что-нибудь,

или нет.

Наше положение зависит теперь

от

Weismann'a.

Федя говорит,

что он

теперь будет довольствоваться

2—3

пятифранковыми монетами (чтобы дожить

до

присылки денег), выиграет

и уйдет непременно прочь, потому

что

иначе играть нельзя, иначе

мы

пропадем,

что

теперь следует

нам

несколько увеличить наши средства

и тогда думать

лучшей игре.

Мы хотели идти гулять,

а мне

хотелось зайти

читальню,

но

пошел

сильный дождь, который помешал

мне

выйти

из

дому. Пока Федя ходил,

я смотрела

из

окна

видела здешние похороны. Сначала ехала пустая

коляска,

я не

знаю

для

кого. Потом

шел

мальчик

черным небольшим

крестом, который

был

прикреплен

на

высокой палке.

За ним шли два

мальчика

черных одеждах

и в

небольших белых кофтах, которые несли:

один

—

кадило,

другой

—

какую-то вещь, которой

решительно

не

знаю назначенье. Затем следовал, вероятно, ксендз

черном одеянии

белой кофте, вышитой

на

подоле.

Он нес в

руке книгу

читал

ее. (На

голове

него была какая-то

<....>

конечная шапка.) Сзади него

шел,

должно быть, псаломщик, тоже

книгой. Потом

шел

мальчик

большим

крестом, обвитым флером. Затем

уже

следовали самые дроги,

по

сторо-

нам которых (сели?)

шли 4

факельщика

высокими зажженными свеча-

ми.

Дроги

же

представляли

из

себя большой ящик, кажется, желтый,

который

был

разрисован разными знаками.

этом ящике

находился

гроб. Позади гроба

шли

мужчины, кажется,

по 2 в ряд, а

после мужчин

шли женщины

трауре, тоже

по 2 в ряд.

Впереди всех

шла

жена

покойного

и ее

сестра, которые горько плакали.

Как

после оказалось,

покойник

был

какой-то

г.

Noth, который оставил после себя

человек

детей,

но и

некоторое состояние.

Мы

просидели вместе

Федей, дружно

разговаривая,

до 11

часов, когда начали звонить

колокол.

Это,

кажется,

couvre feu, то

есть старинное обыкновение, заставляющее гасить огни.

Воскресенье,

21/9

июля

Сегодня

нарочно разбудила Федю пораньше, чтобы

он не

опоздал

Weismann. Тот мог

сказать,

что он

Федю ждал,

уйти,

так что все

дело

бы пропало.

Он

пошел,

а я

<все>

в это

время молилась, чтобы только

он

мог заложить

эту

вещь,

чтобы

она не

пропала.

даже смерила, сколько

было аршин,—7 аршин

широкое кружево (косынка) (также

зубцов

и, кажется,

зубцов

косынке). Федя, наконец, пришел

принес

золотых,

то

есть

франков.

Он мне

рассказал,

что

когда пришел

к лавке

Etienne, она

была заперта; пошел

к Weismann, и он

заперт.

«Ну,— подумал он,— все кончено»,

но

однако

же он

встретил

Weismann'a

на улице,

и тот

предложил

ему

вместе идти

к Etienne. Они

подождали

несколько времени, пока лавка

ее

была отперта,

пока

она

воротилась

от проповеди. Потом

Weismann

пошел один

к ней в

магазин

и,

возвратив-

шись, сказал,

что эта

вещь

не

модная,

что это

больше

уже не

носят,

но

что

он

согласен дать

франков

на

один месяц, сказав,

что

«если

по

прошествии месяца

не

выкупите,

то

вещь непременно пропадет».

Он

заранее сказал Феде,

что за

золотые вещи дает только

стоимости.

Следовательно,

она

оценила

ему

мантилью франков

в 300,

если

не

более;

следовательно,

им

будет очень выгодно, если

она им

останется.

О,

господи,

не

допусти

до

этого!

Мне так

больно даже

подумать

об том,

что вещь, которая была

так

дорога

для

меня, вещь, которую

мы с

мамой

с таким трудом приобрели, может пропасть

за

какие-нибудь

рублей.

Я пошла

в это

время

на

почту

хотела

уже

отдать

там мое

письмо

к нашим,

котором

бранила

их

ужасно

за

долгое молчание

также

просила прислать несколько денег, чтобы выкупить мантилью,

но

когда

я прочла

их

письмо,

то

чуть было

не

расплакалась. Одна какая-то девица

все время смотрела

на

меня, пока

читала свое письмо,

все

следила

за

выражением моего лица.

Мне

было невыразимо тяжело. Мама

мне

объявила,

что К. не

может более держать мебель

хочет

ее

оставить

у себя, если

мы ее не

выкупим;

что

Быстроумов

уже

наведывается

маме

за деньгами,

вообще много неприятных вещей.

была

так

убита,

что

едва

не

расплакалась

на

почте,

но

когда

пришла домой,

то

дала волю

своему горю

ужасно много плакала. Действительно, лишиться мебели,

которая была

мне

подарена папою

дана мамою, которая

так

много

стоила нашему семейству,

мне

было слишком тяжело

. Мне

кажется,

лучше

бы

было перенести какую-нибудь тяжелую болезнь,

чем это

несчастное положение.

ужасно много плакала

решительно

не

знала,

на

что

решиться. Наконец, пришел Федя;

он

вошел очень бледный

стал

предо мной

на

колени.

Он

сказал,

что все

кончено:

что он все

проиграл,

что

него было

уже 45

франков,

но что он не

удовольствовался

и все

проиграл.

Это

ужасно

как

поразило его,— я просто начала бояться,

как

бы припадок

с ним не

случился.

сказала

ему, что

получила письмо

от

мамы,

рассказала

ему

свое горе.

Он

выслушал меня

тогда решил,

что

Так в

подлиннике.

нужно будет просить Каткова прислать эти деньги маме, чтобы она

могла выкупить мебель, а потом ее заложить и деньги прислать нам. Но

так как у нас решительно теперь нечем жить, то мы покамест должны

будем просить у мамы, чтобы она дала нам 50 рублей на прожитье. Так

мы и порешили. Я села писать к маме, описала все наше скверное

положение и просила помощи. После обеда Федя несколько времени

лежал и раздумывал, как ему быть: сходить ли к Гончарову сейчас, или

же подождать и пойти к нему завтра утром, часов в 10, когда он только

встает, потому что когда бы только Федя к нему ни приходил, никогда

не заставал его дома, ну, а теперь он мог застать его за табльдотом.

Федя хотел просить у него < > золотых. Я ему советовала лучше идти

теперь, чтобы не трудиться завтра так рано, и тогда он может не застать

его тоже дома. Федя пошел, пришел в отель «Европа», но там ему

сказали, что Гончаров еще обедает, и просили зайти чрез 15 минут. Он

пошел погулял и пришел именно в то время, когда тот уже выходил из

отеля. Первый вопрос Гончарова был: «Ну, что, как ваши дела? Мои уж

слишком плохи, плохи! Я вчера дал одному господину 500 рублей

взаймы, а он их проиграл; я взялся играть за него, выиграл ему целую

кучу золота, но он все спустил». Тогда Федя сказал ему: «Я к вам насчет

одного дела. Я решительно проигрался,— до последней копейки. Третье-

го дня у меня было 160 золотых, а сегодня нет ни одного гульдена.

Поэтому я пришел у вас попросить 3 золотых». — «Сколько, сколько?» —

вскричал Гончаров. Федя повторил, что три золотых.— «Ну, столько-то

я могу всегда ссудить»,— отвечал тот,— «но никак не больше, потому что

я и сам еду через неделю в Париж, следовательно, мне деньги нужны».

Федя отвечал, что ему нужны деньги только для домашних расходов,

пока ему пришлют из России, а что через неделю он непременно ему

отдаст. Гончаров тотчас же вынул из кармана кошелек и дал Феде

3 золотых. Федя сказал, что это будет ему совершенно довольно на

карманные расходы, пока придут деньги из Петербурга, но обещал ему

непременно вернуть их через неделю. Так они расстались, очень скон-

фуженные друг другом

. Федя сказал, что заходил к нему третьего дня,

но уже по другому случаю,— именно, он хотел отдать Гончарову деньги,

прося его передать их Тургеневу (ах, зачем он не сделал этого, как хотел),

и вот теперь что случилось,— и у самого нет. Гончаров отвечал, что он

с удовольствием взялся бы за это дело. Потом Федя просил его не

говорить никому; тот отвечал, что, конечно, никому не скажет. Таким

образом, Федя принес домой деньги —

золотых, но тотчас же оделся

и отправился в вокзал, сказав, что будет доволен, если у него будет хоть

3 пятифранковых монеты, то он непременно уйдет. Я долго ждала его.

День был великолепный, но я никуда не заходила, да и все эти дни мне

никуда не хочется идти. Я много плакала и молила бога, чтобы он нас

спас.

Я была почти уверена, что Федя проиграет эти деньги: ну, много ли

это 12 монет, как раз можно их спустить. В это время мимо наших окон

проехало несколько колясок, в которых сидели разряженные гости, и,

наконец, коляска, в которой на переднем плане сидела какая-то дама

в померанцевом венке на голове и мужчина, тоже с померанцевым

венком на груди; напротив них сидела какая-то дама, державшая на

руках маленького ребенка. Мари мне объяснила, что это происходило

крещение в церкви, и что мать крестная должна непременно иметь на

голове венок из цветов, а крестный отец — букет. Федя пришел, кажется,

часов в 8 и объявил мне, что выиграл 3 пятифранковых монеты, но одну

тут же и разменял и купил фруктов, но когда захотел заплатить торговке

деньги, то оказалось, что ему в рулетке дали нечаянно вместо пятифран-

ковых монет два по два гульдена. Одна из этих монет в 2 гульдена была,

как сказала торговка, очень редкая. Федя отдал ее мне, да еще одну

пятифранковую монету на расходы. Я была этому очень рада и тотчас

же отдала Мари за 2 обеда, за которые мы были должны. Таким

образом, у нас снова очутилось 12 монет, данных Гончаровым. Федя

говорил, что как только он вошел в вокзал, как сейчас же и встретил там

Гончарова, так что ему было очень неловко. Потом Федя просил меня

приодеться, и мы отправились к вокзалу; сегодня народу удивительно

как много, так что была просто толкотня. Мы походили несколько

времени и пошли в кабинет для чтения; там дам уже не было, потому что

был вечер, но сидело несколько мужчин. Мы тут посидели с 10 минут,

и я читала «Северную Пчелу»

. Федя показал мне, как входить в читаль-

ню,

так что в другой раз я могу отправиться одна. После мы воротились

домой и хоть с несколько спокойным сердцем пили чай. Но какое это

было спокойствие: вещи заложены, Гончарову должны, а между тем

завтра же эти деньги будут проиграны. Я сегодня, пока Федя ходил

к Гончарову, отправила письмо маме, в котором просила ее о деньгах.

Как мне было невыразимо больно писать это письмо: я знаю, что бедная

мамочка непременно подумает, что мы в крайней нужде, и будет страшно

страдать за мою участь. Добрая, милая мамочка, как она нас любит

и как бы она желала для нас счастья, а то эти вечные лишения, эти вечные

просьбы денег от нее так и показывают ей наше незавидное материаль-

ное положение, хотя она и знает, что я очень счастлива, потому что Федя

меня любит.

Понедельник, 22/10-го июля

Мы встали сегодня утром с тяжелым чувством боязни, что эти деньги

будут проиграны. Обыкновенно Феде никогда не удается выиграть, когда

он пойдет в первый раз. Мы это очень заметили. Обыкновенно самые

удачные для него часы — это от 2-х до трех, а потом вечером, около

6 часов. Федя отправился, а я уже приготовилась к тому, что эти деньги

будут проиграны. Действительно, Федя говорит, что когда он пришел, то

неудача была страшная: именно 4 раза сряду было zéro, ну как же тут

было ставить? Он думал, что ведь, наконец, zéro перестанет выходить,

а между тем оно так и выходит. Ну, разумеется, и проиграл. Мне было

невыразимо тяжело; я просто вышла из себя и несколько раз говорила:

«О,

подлость, подлость, проклятие!» Действительно, было очень тяжело,

обидно как-то, что мы до такой степени несчастны, что даже не имеем

возможности выиграть хотя бы только на наши ежедневные нужды.

У меня в кошельке была одна пятифранковая монета, один двухгульден

и еще очень немного мелочи. Федя взял у меня эту пятифранковую

монету и пошел, но вскоре воротился, потому что сейчас же ее проиграл.

Делать было нечего; конечно, следовало эту монету оставить на наше

житье, но этого мы не сделали. Он просил меня дать ему остальную

монету, я отдала, и он пошел. Тогда я стала молиться и просить

богородицу помочь мне, как она мне постоянно помогала, чего я совер-

шенно не заслуживаю. Я была как-то уверена, что Федя непременно

выиграет. Мне казалось, что если у меня будет эта вера, то выигрыш

несомненен. Я была так твердо убеждена в этом, что когда Федя вошел,

я сказала себе: «Он выиграл». Действительно, он сказал, что поставил на

эту редкую монету и выиграл, потом еще и, наконец, на нее наиграл 17

двухгульденников, но потом, спустив 5, когда у него осталось 12, ушел

домой. Это были почти те же самые деньги, которые он взял у Гончарова.

Я была невыразимо рада этим деньгам, потому что мы могли бы ими

прожить несколько времени. Принеся 12 двухгульденников, Федя взял

у меня два и сейчас же пошел на рулетку, хотя я ему решительно этого

не советовала, потому что я заметила, что когда он шел на рулетку по

выигрыше, ему не удавалось выиграть ни одного гульдена. Но он гово-

рил мне, что ему нужно выиграть на бутылку вина, и что он будет

совершено доволен. Федя отправился, но скоро с досадой воротился,

потому что проиграл. Мы разменяли один гульден на вино и разности,

а у него осталось 9 серебряных монет, с которыми он и пошел после

обеда играть. Во время его отсутствия приходил ко мне какой-то старый,

очень глупый немец. Он назвал себя Александром Мейером и спросил,

нет ли старых вещей. Я ему показала сапоги и платье мое синее. Он все

меня упорно спрашивал, сколько же моя цена. Я отвечала, что мне

никогда не случалось продавать, а что пусть он сам скажет, что это

стоит. Но он мне все продолжал совершенно по

<....)

говорить: «Сколько

же вы хотите?» Потом он сказал мне, что такое, как мое платье синее,

можно купить за 2 гульдена новое, что он человек бедный, что ему

можно уступить, потому что ему нужно для его жены и т. д. Но я сама

теперь почти нищая, и благотворительности, право, не могу делать. Мы

долго с ним толковали, но решительно ничего не вышло, потому что он

мне сказал, что придет еще через 14 дней, так будем ли мы еще здесь?

Наконец, он ушел.

Пришел домой Федя, проиграв все, так что у нас ни гроша не

осталось. Федя был в совершенном отчаянии, говорил, что погубил меня,

что теперь все пропало, и был в таком сильном отчаянии, что я не знала,

как его и утешить. Наконец, он, как и я, решил, что больше ходить на

рулетку незачем, что это решено, что на рулетку он больше не пойдет;

потому что это было видимо, что судьба не хочет, чтоб мы что-нибудь

выиграли; ведь давалось же в руки счастье,— было 168 золотых, мы не

хотели удовольствоваться, так пусть же нам ничего не будет; сколько ни

закладывай вещей, сколько ни занимай,— все будет проиграно. И теперь

решено, что на рулетку ходить нельзя. Ведь сегодня было покойно нам.

Божия матерь нам помогла, дала нам 17 гульденов, а потом 12, но мы

не умели их ценить, мы захотели больше, так вот теперь и наказаны.

Этими 24 гульденами мы могли бы очень долго жить, именно до

присылки денег, и как было бы хорошо. Но что ж теперь было делать?

Федя заходил по дороге к одному меховщику, но его дома не было;

обещали, что будет дома завтра. Жена этого человека Феде очень

понравилась,— она очень простая и добрая, так что, может быть, дело

сладится и нам удастся продать шубу. Но сегодня, кажется, что Федя

принял твердое решение не ходить больше на рулетку,— не знаю, на

сколько времени у него станет этого решения. Федя говорит, что когда

ставит монету, то у него сейчас же в голове мысль: «Вот это Ане на хлеб,

это ей на хлеб». Я не знала, как и утешить Федю, и предложила ему,

несмотря на позднее время, идти гулять, но уж, конечно, не к вокзалу.

Мы вышли из дому и отправились к Новому замку, дошли до церкви

и потом по крутым ступеням подошли к

Schloss

Staffeln.

Когда мы

взошли наверх, то оттуда смотрели на этот проклятый дом, на эту

проклятую рулетку, которая заставила нас так много страдать. Мы очень

долго гуляли там, и мне очень понравилось. Был тихий прекрасный

вечер, так что я с удовольствием гуляла. Потом зашли в сад замка

и оттуда пошли

по

дороге,

где

обыкновенно ездят экипажи,

и шли от

скамейки

до

скамейки

непременно несколько времени сидели

и от-

дыхали, потому

что я

нынче очень скоро устаю.

На

одной скамейке

мы

застали, должно быть, жениха

невесту

или не

знаю

как

сказать.

Они

сидели

очень интересной позе

и,

видимо, были недовольны нашим

приходом,

но,

впрочем,

мы

недолго сидели,

и как

только

несколько

справилась, тотчас пошли домой. Когда

мы

стали подходить

дому,

то

Федя сказал

мне:

«Вот

уже

начинается город,

и мы,

пожалуй,

дома

будем скоро».

Я же ему

показала,

что мы уже у

ворот.

Это его так

удивило,

что он

сказал: «Удивительная

ты

женщина,

как это ты

верный

путь отыскала, чтобы дойти

до

дому».

Я ему

сказала,

что в то

время,

когда

он

уходил,

и я

тоже уходила гулять, поэтому

много

знаю. Федя

все упрекал себя, зачем

он все это

время оставлял одну;

что он уже две

недели здесь,

окрестностей совершенно

не

знает;

что

мало того,

что

деньги,

но и

времени сколько пропало. Пришли

мы

домой; тяжело было

ужасно,— все разрушено, делать нечего,

ни

читать

не

хочется,

да и нет

нового,

все уже

перечитано, работать тоже

не

хочется,

все

мысли перехо-

дят

на то, как мы

теперь проживем,

что мы

теперь станем делать,

как

будем жить.

Вторник,

23/11

июля

Сегодня Федя встал довольно рано, чтобы идти

меховщику,

но уже

не застал

его

дома.

Но ему

дали

там

девушку, которая пришла

к нам

и взяла

от нас

салоп,

после полудня

сам

Федя сходил

меховщику;

тот

оказался добрым,

но

себе

на уме

немцем, осмотрел салоп

объявил,

что

больше

гульденов

не

даст. Делать было нечего, пришлось

это

взять,

а между

тем

этот салоп

на

меху,

на

лисьем,

стоит,

думаю, рублей

30,

если

не

более. Федя просил дать хоть

гульденов,

но тот не

согласился,

и Федя решил взять

Шубка осталась

меховщика,

Федя пришел

домой.

Дал он ему

талерами,

Федя

уже

заметил,

что на

талеры

ему

никогда

не

счастливилось,— вечно

он

проигрывал.

Он

получил

талера

взял

собою,

а мне

один оставил

на

кушанье.

Он был

уверен,

что

теперь

он

выиграет. Следовательно,

его

решимости хватило только

на

один день,

затем опять желание выиграть, опять обогатиться. Федя

пошел

и,

разумеется, проиграл. Потом воротился домой

просил меня

дать

ему

этот последний талер, хотя

меня

ничего больше

не

остава-

лось.

Я его

убеждала этого

не

делать, потому

что

видно было,

что

судьба

не хочет, чтобы

мы

что-нибудь выиграли.

Но он

хоть

и сам

соглашался,

что ничего

не

выиграет,

но

все-таки взял. Потом воротился

сказал,

что

проиграл.

Мы

опять

без

денег,

одним гульденом,

должны

за 2 дня за

обеды. Когда

он

уходил,

читала баденский «Baden-Blatt», принадлежа-

вший хозяину,

узнала,

что

здесь существует какой-то

Crastorph,

кото-

рый имеет бюро.

Мы

решили сходить

нему

спросить,

не

может

ли он

нам достать денег

под

залог наших вещей.

Мы

пообедали

потом часов

пошли

в Lichtenthaler

Strasse

искать этого человека.

Дом мы

скоро

нашли,

но

самого

его

дома

не

застали.

Нам

сказали, чтобы

мы

пришли

завтра

в 12

часов.

забыла сказать,

что

сегодня Федя написал письмо

к Каткову,

котором просил

его

выслать деньги маме,

а я

также

написала письмо

маме,

котором

еще

усиленнее просила

ее

хоть

сколько-нибудь прислать

нам на

время,

потом

она

может получить

от

Каткова.

Я не

знаю,

что из

этого выйдет, пришлет

ли она нам

сколько-

нибудь.

За

письма отдали

крейцеров; осталось немного. Потом пошли

гулять,

но я так

скоро устаю,

что мы

должны были посидеть

на

Проме-