Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

тые червяки

двумя маленькими рожками.

Но

ходить

на

гору

мне

было

довольно тяжело. Кроме того,

(у

меня

уж и так^

ужасно

как

болели ноги

со вчерашнего гулянья,

как

будто

их

кто-нибудь

бил. Я

взобралась

на

гору

осмотрела (слово

не

расшифровано) русскую церковь, потом

на

дорожке спустилась

фонтану

(и

отправилась внизу

горы удивитель-

ный

вид на

(весь> город,

как в

панораме,

как

обыкновенно

мы

видим

на

планах. Вообще

(была> очень довольна моею прогулкою,

тем

более,

что (совершенно^

не

встречала

ни

одной разодетой дамы.

Но мне

было

ужасно

как

грустно, как-то пустынно, тихо

мрачно. Отсюда

я от-

правилась

город,

где в

одной лавочке купила себе новую книгу

для

записывания наших похождений. Стоит

она 30 Kreuz<er>. Я

хотела

выбрать себе большого формата,

но

здесь были

все с

такими дурными

переплетами,

что я не

решилась взять. Потом зашла

за

папиросами.

Здесь

они

стоят

18 Kr<euzer>, а

стоили недавно

24, это

почти

полтора

раза дороже дрезденского,

где

стоили

Grosch.

(12 Кг.). Но это

оттого,

что мелкий табак. Пришла

домой довольно незадолго

до

Феди, кото-

рый пришел

сказал

мне, что

выиграл немного. Когда

мы

сосчитали,

то

вышло,

что он

выиграл

золотых

и,

таким образом,

у нас

вместе

с моими

чемодане пятью золотыми (вышло>

золотой,— состояние,

неслыханное

последние

дни. Я

была удивительно

как

рада, потому

что

это хоть немножко поправило наше состояние. Федя предложил

мне

идти

на музыку.

Мы

отправились,

но, к

моей досаде,

не

оставили дома этих

денег.

Мы

долго гуляли

слушали «Stabat Mater» Rossini,

эту

чудную

песнь, этот великий гимн, который

так и

проникает

душу.

Я не

знаю,

много

ли

таких прекрасных вещей,

как

эта

Вставлено: Федя высоко ставит «Stabat Mater»

всегда

благоговейным чувством

слушает этот гимн.

КНИЖКА ВТОРАЯ

Среда, 10 июля (28 июня)

Сегодня мы встали в десять часов. Федя отправился к Тургеневу,

у которого просидел часа с полтора. От него Федя пошел на рулетку, взяв

с собою пять золотых; у меня осталось дома 10. В это время я сходила

на почту, но писем не получила; хотела еще куда-нибудь идти гулять, но

было ужасно жарко, как-то душно; я отложила свою прогулку до вечера,

когда сделается прохладнее. Пришла домой и стала читать «Историю»

Соловьева

, а наша девушка Marie принялась мести комнаты, для чего

меня перегоняла из одной комнаты в другую. Этой Marie на лицо

кажется лет восемнадцать, а мы ее спросили, и она сказала, что ей всего

четырнадцать. Это такой ребенок, просто ужас: веселая, хохотунья

страшная; она с нами совершенно подружилась, считает нас за своих

родных, а поэтому всегда с нами очень весела. Но она удивительно тупа;

она ни за что не поймет сразу, что ей скажут; да и хоть каждый день

замечай одно и то же, она все-таки не станет замечать. Так, к обеду она

никогда не приносит нам суповой ложки; я ей каждый раз говорю, а она

всегда забывает. На все вопросы она отвечает громогласным «Ja»

очень весело и решительно, но иногда очень похоже на карканье. Я на нее

сегодня очень рассердилась, хотя не показала виду, потому что она очень

долго не несла нам ни чаю, ни кофею. Они здесь чай варят и говорят, что

нужно непременно, чтоб чай был в горячей воде, по крайней мере, с три

четверти часа, иначе он не будет вкусен. Когда я вернулась с прогулки,

меня стало тошнить, и я решилась лечь в постель. Мне это время ужасно

какие странные вкусы приходят на ум: то хочется сладких пирожков,

грибков каких-нибудь, то мужицкого серого пирога с капустою, который

у нас продается в лавочках и которого я прежде совсем не любила. То

захочется свеженьких огурцов, но вообще чего-нибудь кисленького или

соленого. Тут мне пришли на ум свежие огурцы и так мне захотелось, что

я попросила Мари сходить купить мне огурец. Она спросила: «Какой?»

Я сказала: «Не маленький, побольше». Она взяла у меня 6

Kreuzer,

и немного погодя принесла мне огурец, но такой огромный, я думаю,

с поларшина длиной, очень толстый, так что мне не съесть его и в три

приема. Я очистила пол-огурца и сделала, как мне советовала моя мама

приготовлять свежепросольные огурцы, именно, посолила и била их

между двумя тарелками. Пришел Федя и с досадой сказал, что проиграл,

что его все толкали и не давали спокойно ставить ставки. Он попросил

меня дать ему пять золотых, причем мне рассказал, что у него уже было

до 17 золотых, но он хотел все увеличивать и все спустил. Я, разумеется,

сейчас же дала. Осталось у меня опять 5 золотых, но я нынче попривыкла

к этим историям, и они меня не так сильно беспокоят. Когда Федя ушел,

'* В расшифровке Л. Г. Достоевской заглавие: Начало второй тетради.

* Да (нем.).

я сделалась удивительно спокойна, как будто бы это были вовсе не

последние наши деньги. Он пробыл, я думаю, больше часу, в продолже-

ние которого я лежала на диване, смотрела в стену и думала,— это

сделалось нынче моим любимым занятием. Наконец, Федя пришел; он

мне показался очень бледным: я подумала, что он проиграл, и стала его

утешать, говорила, что проигрыш — пустяки, что ничего важного не

случилось, Федя мне сказал, что он не проиграл, а немного выиграл,

и показал мне свой кошелек. Какое немного: было сорок шесть новых

монет, целый кошелек монет! Я была ужасно рада, потому что теперь

наше существование опять хоть сколько-нибудь обеспечено. (С моими

пятью это выйдет пятьдесят одна монета.) Я была очень, очень рада,

что выигрыш поможет нам хоть сколько-нибудь продержаться, что не

придется ходить к Тургеневу и просить у него дать нам денег

до

присылки от Каткова. Федя говорил, что ему ужасно как везло сегодня:

он ставил на золото и поминутно получал, так что все дивились его

счастию.

Я послала сейчас же за обедом. Тут мы вспомнили, что у нас нет

кофею. Федя тотчас же вызвался сходить за кофеем, свечами и вином.

Я всегда удивляюсь, когда Федя у нас занимается хозяйством. Ну, кто

бы подумал, то есть поверила бы я, что этот серьезный человек, которого

я в первый раз увидела 4-го прошлого октября, такой угрюмый человек,

мог заниматься подобными пустяками, толковать с немецкими купцами

о свечах и прочем? Федя отправился, а пока принесли обедать, и я рас-

ставила кушанья на столе. Я как-то нечаянно подошла к окну и не в окно,

а в стекло окна увидела Федю, который нес в руках букет. Я стала

дожидаться Федю, но вместо него пришел

* какой-то мальчик лет

восьми, очень маленький. Он принес целую корзинку ягод. Я взяла у него

из рук, посмотрела и увидела, что тут была малина, абрикосы и персики

и мой любимый крыжовник. Это внимание Феди ко мне меня чрезвычай-

но обрадовало, тем более, что я вовсе его не ожидала. Сам Федя зашел

за вином и чрез несколько минут явился ко мне. Мари сказала мальчику

сесть на стул, но этого смешной мальчуган не осмелился, а сел только на

кончик стула и ужасно смешно на меня посматривал. Пришел Федя

и подал мне букет; я была донельзя рада и несколько раз поцеловала

Федю. Я так благодарна моему дорогому, милому Феде за его внимание

ко мне: он знал, что сделает мне большое удовольствие, и сходил за

букетом, а это довольно далеко от нас. Вообще я чрезвычайно ценю

всякое внимание Феди ко мне; например, когда я ложусь спать, я говорю:

«Прощай, Федя», и он непременно приходит ко мне проститься, и я бы-

ваю всегда несказанно, невыразимо рада и счастлива. Так и в этом

случае, я была очень, очень довольна. Федя сказал мне, что здесь, в «Stadt

Paris», за вином, где он уже познакомился с хозяйкой, она, увидав букет,

сказала ему: «Какой великолепный букет!» Федя отвечал: «Я несу его

моей жене». Все немки, бывшие в лавочке, были чрезвычайно этим

довольны, то есть этим вниманием к «жене». Букет действительно,

великолепный; в средине были желтые и розовые розы, кругом фиалки

и гвоздики, так что был удивительно красиво составлен. Мы сели обе-

дать.

Обед наш был, как нарочно, тоже очень хорош. Вообще они за наш

флорин (60 копеек или около того) кормят нас очень хорошо. Например,

я расскажу, что у нас было сегодня: очень вкусный суп-овсянка (которую,

надо сказать, я никогда не любила, но сегодня она мне так понравилась,

* В тексте ошибочно «прошел».

5 А. Г. Достоевская

что я съела две

* тарелки), второе кушанье—довольно много жареной

говядины с картофелем, зажаренным так, как его любит Федя, потом

целый цыпленок и к нему компот из вишен и четыре куска отличного

бисквитного пирожного. Они каждый день переменяют кушанья и, заме-

тив,

что мы постоянно у них берем, дают нам все лучше и лучше.

Я велела сделать кофе, и мы чудесно пообедали. На десерт у нас были

малина, крыжовник и вишни, совершенно черные. Но я так много ела

вишен в Дрездене, что они мне стали противны, и я не могу съесть ни

одной ягоды. Были у нас абрикосы и персики, но персики оказались не

так вкусны: они жестки и желтоваты. (Вообще во всей Европе нельзя

достать спелых персиков потому что их срывают незрелыми для отправ-

ления в другие страны, и персики доспевают дорогою.) Но абрикосы

были удивительны, хорош был и крыжовник. Мы вздумали дать крыжов-

ника и вишен Мари, но та сначала не понимала, что ей делать с ягодами;

когда мы растолковали, что ягоды даем ей, то она была рада, как дитя,

и очень благодарила. Смешная эта Мари: у ней усердия бездна,— просто

из кожи лезет, чтобы сделать что-нибудь получше, но понятливости

решительно нет никакой; из усердия она по три раза в день переменяет

у нас в графинах чистую воду. [Вообще] у нас обед прошел очень

весело. Да, разумеется: у нас было теперь 50 золотых (один золотой мы

разменяли и после покупок осталось три гульдена и мелочь), значит

можно было надеяться прожить, по возможности, дольше, не нуждаясь.

Вообще я была сегодня гораздо спокойнее. Я просила Федю исполнить

мою просьбу, то есть не ходить сегодня на рулетку: я уже заметила, что

если человек выиграет, то уж ему в тот день ходить на рулетку не

следует, иначе будет непременно проигрыш. Да и действительно, зачем

быть таким недовольным. Но Федя просил у меня только пять золотых,

чтобы попытать счастия; может быть, сегодня счастливый день, и удаст-

ся еще выиграть. Не дать денег не было возможности, и я дала и была

уверена, что он непременно проиграет.

После обеда мы вместе вышли, сначала зашли на почту, но писем не

получили. Федя отправился на рулетку, а я пошла, как он мне указал,

налево от вокзала, следуя вдоль по речонке. В ней не было, я думаю,

и 7 аршина воды; она имеет крутые берега, вымощенные и покрытые

зелеными вьющимися растениями; потом пошли отлогие берега, порос-

шие прелестною зеленою травкою. Зашла я очень далеко, я думаю,

версты две, три от дому и повернула назад, но уже по другой стороне.

Одно меня сильно беспокоит в моих прогулках,— это, что мне кажется,

что со мною сделается обморок; вдруг мне делается как-то нехорошо,

и я боюсь упасть без чувств. Также меня всегда страшит мысль, что

я запнусь за ступеньку лестницы, которых здесь так много попадается по

дороге, и непременно упаду, а последствия этого могут быть очень

дурные, то есть выкидыш. Этого мне никак бы не хотелось; мне кажется,

что тогда я стану считать себя несчастной. К тому же, я знаю, что это

страшно огорчило бы Федю, который часто вместе со мной говорит

и мечтает о нашем будущем ребенке. Я проходила, я думаю, больше

часу, пока не пришла в густую аллею, которая называется

Promenade.

Я уже хотела своротить в улицу, как вдруг увидела Федю, который сидел

на скамейке и давно, как он мне говорил, дожидался меня. Он сказал мне,

что его все толкали и что поэтому он все проиграл. Просил дать

5 золотых, чтобы он мог отыграть проигранное. Мы пошли домой; я,

* Исправлено из три.

разумеется, дала, хотя опять-таки была вполне уверена, что он непремен-

но проиграет: невозможно же рассчитывать на постоянное счастье. Дей-

ствительно, я недолго просидела дома, как Федя вернулся и сказал, что

и эти золотые проиграл. Федя звал меня идти гулять в вокзал; было

довольно еще светло, и поэтому мне не хотелось идти в вокзал, где все

ходят такие разодетые барыни. Признаться, мне не особенно приятно

ходить вечно в моем черном платье, которое далеко не так хорошо среди

их блестящих костюмов. Впрочем, я не очень-то забочусь о мнении дам.

Несмотря на мои противоречия, Федя просил идти с ним и взять с собою

2 золотых; я опять-таки наперед знала, что это будет проиграно. Но

когда Федя мне сказал, что мне, вероятно, жаль этих денег, то я, конечно,

их отдала. Я вовсе не денег жалела, а знала верность приметы, что не

выиграть в этот день. Когда мы пришли, было совершенно светло, но

фонари были зажжены, что представляло очень некрасивый вид. Вообще

я не люблю времени, когда еще светло и дневной свет борется с светом

фонарей,— это неприятно видеть. Чтоб дождаться, пока стемнеет, мы

вошли в залу и подошли к столу. Федя сначала начал выигрывать, но

потом неосторожными ставками все проиграл, и выигранное, и принесен-

ные два золотые. Это ужасно рассердило Федю, и он, не зная, на что

сердиться, начал бранить, зачем так долго не темнеет. Мы вышли

в аллею и уселись между немцами на скамейке. Федя все время утешал

меня, говорил, что это ничего, что мы проиграли, как будто бы мне

требовались утешения: я более его была спокойна. А я его уговаривала,

чтоб он не горевал, что проигрыш в сравнении с нашими деньгами сущие

пустяки. Когда окончательно было темно, мы пошли к музыке. Сегодня

был не всегдашний оркестр военных музыкантов, а какой-то инструмен-

тальный оркестр, который большею частью играл пьесы, назначенные

для соло корнет-а-пистона или флейты, да притом все какие-то грустные

мелодии, что, по моему мнению, вовсе не соответствует музыке на водах.

Здесь было надобно играть веселые польки, вальсы, а не сонаты, а если

уж надо что-нибудь серьезное, то, по крайней (мере), выбор пьес сделали

бы получше, а то кому какое дело слушать соло на cornet-à-piston. Мы

с Федей были окончательно недовольны музыкою, я не выдержала, и мы

пошли домой. За чаем Федя мне рассказал свой визит к Тургеневу. По его

словам, Тургенев ужасно как озлоблен, ужасно желчен и поминутно

начинает разговор о своем новом романе. Федя же ни разу о нем не

заговорил. Тургенева ужасно как бесят отзывы газет: он говорит, что его

изругали в «Кшосе», в «Отечественных Записках» и в других журналах.

Говорил еще, что дворянство под предводительством Филиппа (?

*) Тол-

стого хотело его выключить из дворянства русского

, но что этого как-то

не случилось. Но прибавил, что «если б они знали, какое бы этим они

доставили мне удовольствие». Федя, по обыкновению, говорил с ним

несколько резко, например, советовал ему купить себе телескоп в Пари-

же,

и так как он далеко живет от России, то наводить телескоп и смот-

реть,

что там происходит, иначе он ничего в ней не поймет, Тургенев

объявил, что он, Тургенев, реалист, но Федя говорил, что это ему только

так кажется. Когда Федя сказал, что он в немцах только и заметил, что

тупость, да кроме того, очень часто обман, Тургенев ужасно как этим

обиделся и объявил, что этим Федя его кровно оскорбил, потому что он

сделался немцем, что он вовсе не русский, а немец. Федя отвечал, что он

этого вовсе не знал, но что очень жалеет об этом. Федя, как он говорил,

Вопросительные знаки в скобках проставлены А. Г. Достоевской.

разговаривал все больше с юмором, чем еще больше сердил Тургенева,

и ясно выказал ему, что роман его не имел успеха. Расстались, впрочем,

они дружески, и Тургенев обещал дать книгу. Странный это человек, чем

вздумал гордиться,— тем, что он сделался немцем? Мне кажется, русско-

му писателю не для чего бы было отказываться от своей народности,

а уж признавать себя немцем — так и подавно. И что ему сделали

доброго немцы, между тем как он вырос в России, она его выкормила

и восхищалась его талантом. А он отказывается от нее, говорит, что если

б Россия провалилась, то миру от этого не было бы ничего тяжелого. Как

это дурно со стороны русского говорить таким образом! Ну, да бог

с ним, хотя я знаю, что Федю разговор с Тургеневым ужасно как

рассердил

и взволновала эта подлая привычка людей отрекаться от

родного.

Я легла сегодня спать в 10 часов, потому что довольно утомилась, да

и сидеть было скучно: читать нечего. Пока я молилась и приготовлялась

спать, Федя сидел и, как он говорит, выжидал, скажу ли я ему по

обыкновению: «Прощай, дорогой Федя», или нет, потому что подумал,

что я на него рассердилась. Все это объяснилось, и мы очень дружески

расстались. Федя принялся ходить, а я под его шаги уснула. У меня так

нервы раздражены, и я нынче вижу все какие-то странные сны. Так и тут

я видела во сне моего папу; потом видела какого-то молодого человека,

и что Федя взял четыре тысячи франков и отправился с ними на рулетку;

а я знала, что на дороге нападут разбойники и убьют их; мне сделалось

так жалко Федю и до того сердцу больно, что я от этого проснулась. Тут

мне пришло на мысль, что и нас могут обворовать кузнецы

*, которые

живут наверху. Я встала с постели, чем ужасно испугала Федю, и просила

его покрепче запереть дверь.

Четверг 11 июля (29 июня )

День сегодня великолепный. Я проснулась, кажется, часов в 8, но не

встала, потому что Федя до четырех часов не спал; я боялась, что

наделаю шуму и разбужу его. В десять часов Федя проснулся и не захотел

уже спать. Я сказала сделать чай; пришла Мари и принесла карточку

Тургенева, который приехал в карете и, спросив ее, здесь ли мы живем,

велел передать эту карточку. Вероятно, он не хотел зайти сам, чтоб не

говорить с Федей, ну а долг вежливости нельзя было не отдать. Да

и странно: кто делает визиты в десять часов утра,— разве это только

по-немецки, да и то как-то странно

. Мари нас сегодня все смешила

своими ужимками: она, разговаривая, всегда действует пальцами, указы-

вая на ту вещь, о которой идет речь. Федя долго ходил по комнате и в час

ушел на рулетку, взяв с собой восемь золотых. У нас из 50 вчерашних

осталось только тридцать золотых; но это еще очень довольно, если они

не будут с тою же поспешностью выходить из нашего кармана, как те

прежние. Я была вполне уверена, что Федя их проиграет,— это так

и будет,— и непременно явится взять другие. Слова мои оправдались:

Федя действительно проиграл; он объяснил это тем, что подле него стоял

какой-то англичанин, от которого удивительно пахло острыми духами,

так что не было возможности выдержать, потому-то он и проиграл. Федя

просил меня дать ему еще пять золотых, я дала; осталось 25 золотых.

Ну,— подумала я,— вот как начинают уходить наши денежки, пожалуй,

легко может быть, что скоро останется у нас опять штук десять.

* Наша квартира находилась над кузницей (Примеч. А. Г. Достоевской).

Когда Федя ушел, я тоже отправилась погулять, но сегодня пошла

в другую сторону,— это будет за кладбище, по густой каштановой аллее,

которая шла под гору. Сначала было очень жарко, но потом в тенистой

аллее сделалось так хорошо, что я с удовольствием гуляла. Я присела на

скамейку, так как начала немного уставать. По аллее шел какой-то

коротконогий толстый немец, очень смешного вида, а за ним бежала

собачонка, маленький щенок. Он, вероятно, не хотел, чтобы она следо-

вала за ним, потому что он часто оборачивался, топал на одном месте

ногами, делал вид, как будто собирается бросить чем-нибудь в нее;

собачонка тоже останавливалась, смотрела на него и потом, когда он

начинал идти, то бежала за ним. Это продолжалось несколько раз; мне

было ужасно смешно на этого добряка-немца, который с таким старани-

ем топтался на месте и ничего не мог сделать с непослушным щенком.

Я потеряла их из виду, но он, пройдя дальше, передал эту собачку

каким-то мальчикам, которые потащили ее назад. Бедная собачонка

хотела спрятаться под мою скамью, но они ее вытащили и понесли

в город. Я прошла всю аллею до конца, потом через мостик и небольшой

лесок вышла на открытую поляну, где по самой жаре пошла на гору. На

горе проведена каштановая аллея, довольно тенистая, мне кажется, что

она ведет к старому замку. Я повернула в город; тут в тени стояла

скамейка; я подошла и села. На скамейке сидела какая-то девочка,

белокурая, с черными заплаканными глазами, очень маленькая. Я спро-

сила ее, зачем она плакала; услыша вопрос, она ужасно разрыдалась

и начала мне сквозь слезы что-то говорить, но я решительно не могла

ничего разобрать из ее слов. Я просила ее успокоиться, дала ей один

Kreuzer,

чтоб она купила себе лакомства. Ее зовут Жозефиной; она очень

понятливая девочка, рассказала мне, где она живет, и очень хорошо

отвечала на все мои вопросы. Пока она со мной говорила, подошел

какой-то господин и начал с нею разговаривать, увещевая ее не плакать.

Когда он стал утешать, она опять горько-прегорько расплакалась. Из

разговора ее с господином, я узнала, что отец не пустил ее идти за пони,

которого я за пять минут назад встретила на горе и которого даже

несколько испугалась, потому что он сильно брыкался; незнакомец гово-

рил, что отец ее скоро воротится, и советовал идти потихоньку наверх

и там дожидаться отца, но она отвечала, что очень устала. Он ушел;

я посидела и тоже ушла, а моя девочка так и осталась на скамейке

дожидаться своей лошадки.

Я пришла домой, но Феди еще не было. Я долго лежала на диване.

Наконец, пришел и Федя и сказал, что немного выиграл. Он показал

мне сорок монет; таким образом у меня опять вышло 65 монет,— шесть-

десят в чемодане и пять у него. Но Федя был очень раздосадован:

ему ужасно везло, и он выиграл тридцать или сорок золотых и еще

пятнадцать, которые он и поставил на двенадцать последних и проиграл.

Вот эти-то пятнадцать золотых его и сердили,— так ему было досадно,

что он их пропустил. Потом Федя вызвался сходить за вином и за

персиками. Пока он ходил, Мари сходила за обедом, который нам

прислали еще лучше вчерашнего и одним кушаньем больше,— просто

удивляют нас своим вниманием, Федя воротился и опять принес букет,

немного меньший, но тоже великолепный. Решительно Федя меня балует.

Он также купил крыжовнику, вишен, персиков и абрикосов. Мы при-

нялись есть. После обеда я положила эти 60 золотых в кушак, а он

взял себе 5 монет и сказал, что идет на рулетку не для игры, а просто

желая как бы побаловаться, даже без всякой страсти, и что если проиграет

эти 4 золотых (потому что пятую монету он истратил на покупки),

то их не будет жаль. Федя ушел, а я отправилась отдавать платки

метить; возьмут по 9 крейцеров за букву, и они будут готовы не ранее

недели. Потом я сходила на почту, но тоже ненадолго, потому что

мне показалось, что в нашей квартире дым, и мне вдруг представилось,

что у нас может случиться пожар, и тогда уже все пропало. Писем

сегодня нет. Пришла домой, пришел и Федя. Он проиграл. Это его

раздосадовало, и он предложил мне пойти на рулетку и взять с собою

5 золотых. Он сказал, что, может быть, мы и не зайдем, но говорил,

что хочет поскорее попробовать новую систему — именно ставить на

zéro,

так что, может быть, можно и много выиграть. Делать было

нечего,— взяли пять золотых и пошли гулять, но музыкантов, которые

сегодня начали играть ранее обыкновенного, уже не было,— вероятно,

они куда-нибудь ушли, в театр, что ли,— ведь мы здесь вовсе не au

courant

с тем, что здесь делается. Пришли в залу; я предложила Феде,

так как у меня не счастливая рука, не стоять около него, а сесть где-нибудь

в стороне; я так и сделала, села в сторонке, но от этого нисколько

не умножилось счастье. Федя ставил на zéro, оно вышло два раза, а он

все-таки проигрался. Это его ужасно как раздосадовало, и он вышел

очень сумрачный из залы. Когда мы шли по аллее, то Федя начал

говорить, что было бы очень хорошо теперь сходить домой; я останусь

дома, а он отправится на рулетку и начнет играть, взяв еще 5 золотых;

может, что-нибудь и выйдет. Я сперва начала ему возражать, сказав,

что ведь он сегодня выиграл, так и довольно нам, но это не помогло,

и я должна была согласиться. Федя просил меня не сердиться, как будто

я сердилась когда на него, целовал мои руки и говорил, что, ради

бога, не хочет, чтобы моя нежность к нему исчезла. Я отвечала, что

моя любовь к нему никогда не изменится. Пришли домой. Я дала

ему деньги, и он отправился на игру, а я осталась приготовлять чай,

который у нас, надо заметить, делается ужасно как долго. Федя скоро

пришел, сказав, что все проиграл.

Вечером Федя сказал мне, что привязался ко мне, как ребенок, и что

меня сильно любит и боится меня огорчить. Я его утешала, говорила,

что у нас еще очень много денег осталось; осталось еще 50 золотых, а это

ведь очень большая сумма при наших обстоятельствах. Федя весь вечер

был очень скучен и раздражителен; он, видимо, потерял всякую надежду,

и на него напало такое уныние, что мне было его чрезвычайно жаль. Я же

была очень спокойна, потому что ведь с сегодняшним выигрышем вер-

нулось почти все, что с нами было при нашем приезде сюда. А мой идеал —

это сколотить 60 монет, да с ними прожить до отъезда. Вот это (было

бы весело) все, что я желаю, и тогда я была бы очень, очень довольна

и спокойна. Я пораньше отправилась спать, видела различные сны и,

между прочим, то, что я прихожу на почту, и мне говорят, что мне есть

письмо. Потом видела ужасно много разного вздору и проснулась до-

вольно рано. Поздно ночью Федя приходил со мною прощаться и гово-

рил мне чудные вещи о том, как он меня любит.

Пятница, 12 июля (

июля)

Сегодня я встала часов в 10 и, как говорит Федя, должно застучала

сапогами, так что разбудила и его, а он, бедный, лег в 4 часа, именно

в то время, когда у нас внизу, в кузнице, начали выколачивать какую-то

* В курсе (фр.).

коляску. (Ведь угораздило

же нас

найти квартиру

над

кузницей. Вообще

мы выбираем места обыкновенно ужасно шумные;

так и в

Дрездене,

во

все

время,

как мы там

жили,

на

нашей улице мостили мостовую,

а потому

в 4

часа утра подымали такой сильный

шум и гам, что

спать решительно

не

было возможности.

Что за

напасть

за

такая!)

Впрочем,

я не

обращаю внимания

на шум в

кузнице,

так как уже

привыкла

нему;

ну, а

Федя,

тот

примечает, потому

что он

реже

меня бывает дома. Меня

это

очень огорчило, потому

что я

знаю,

что,

недоспавши, Федя делается капризным

раздражительным.

На-

пились кофею, причем

кофе

ему не

понравился. Потом Федя пошел

на рулетку, взяв

собою

золотых,

меня просил

в это

время сходить

за конвертами

сургучом.

сейчас

же

отправилась

купила большую

пачку сургуча

за 24

крейцера

пакеты

за 12

крейцеров.

Не

успела

я прийти домой,

как

воротился Федя; сказал,

что

проиграл,

просил

дать

еще 5

золотых;

я ему

сейчас

же

дала (осталось

40).

Скоро

он

опять пришел, опять проиграл,

и на

этот

раз

просил меня дать

ему

золотых.

Мне

было

его

жаль,

и я

дала, хотя осталось мало, всего

золотых.

Я ему

сказала,

что

пойду гулять, потому

что не

хочется

сидеть дома, Федя ушел

вокзал,

а я

пошла

по

направлению

новому

Schlossweg

здесь

вошла

по

прямой лестнице, ступеней

в 220, в

Новый

замок,

где

гуляла несколько времени.

Как там

хорошо!

Это

небольшой

сад,

но

удивительно хороший. Высокий сумрачный замок

на

горе,

с не-

большим,

но

красивым подъездом,

под

которым висит матовая лампа.

Пред замком стоят высокие, темные сосны

и ели, вся

стена обвита

плющем, таким мрачным,

что

придает удивительную прелесть стене.

Недалеко терраса

видом

на

горы. Несколько дальше идет отличный

сад,

который находится

под

замком;

в нем

целые аллеи обвиты розами.

Мне

это

удивительно

как

понравилось. Потом

пошла

из

Нового

замка

Старый,

котором

я еще ни

разу

не

бывала.

По

дороге,

на распутье двух дорог, стоит столб,

на

котором находится орел, дер-

жащий голубя.

Это,

вероятно, герб, означает границу какую-нибудь.

Здесь находится колонна (колодезь?), вокруг которого идет скамейка.

Я посидела

на ней и

спросила девочку, которая

тут

бежала (вязала?),

где дорога

Старому замку.

Она мне

указала

тотчас

же

попросила

подарить

ей

сколько-нибудь.

Это

попрошайничество ужасно развито

здесь везде; просто поминутно попадаются просящие подарить

им что-

нибудь.

дала

ей 1 Кг. Тут ко мне

подошел какой-то мальчик, пред-

ложивший

мне

нанять осла, чтобы прогуляться. Запросил

за

один

час

42 Кг., за 2

часа

по 30 Кг. Я

сказала,

что в

другой

раз

воспользуюсь

этим, прошла несколько далее, села

на

скамейку

и,

отдохнув немножко,

отправилась домой, потому

что

было

уже 4

часа,

Федя, вероятно,

дожидается меня обедать.

Но

Феди дома

еще не

было,

когда пришел,

то сказал,

что

проиграл

все, и

взял

еще 10

монет (осталось

20). Мы

пообедали,

но

сегодня дали

нам

обед прескверный,

как

никогда,

как

будто знали,

что мы в

неудаче,

так что мы

остались голодные,

Федя

дал денег, чтобы купить

еще

порцию телятины

котлет.

За

обедом

Федя

был

удивительно нежен

добр

ко мне.

Потом пошел

на

рулетку

и выиграл

золотых,

так что у нас

опять оказалось

50, но

пять

он оставил себе

вечером

их

проиграл

в то

время, когда

ходила

на почту

за

письмами. Получила письмо

от

Стоюниной, адресованное

на Дрезден,

из

которого

оно и

переслано.

Она

много говорит

письме

* Дорога

замок (нем.).

о своей девочке, которую, видимо, очень любит. Я этому очень рада

и письмо прочитала с удовольствием. Вечером мы пошли на рулетку

и проиграли эти 5; сначала Федя взял 4, а 5 дал мне, сказав, чтобы

я ни за что не отдавала ему их, а когда проиграл все 4, то обратился

ко мне, чтоб я дала, иначе ему придется идти домой за деньгами.

Ну, я, конечно, дала, а он и проиграл. Когда мы воротились домой,

то Федя начал говорить, что надо бы нам что-нибудь сладенького,

и вызвался сходить разменять деньги и купить чего-нибудь, для того,

чтобы иметь деньги завтра отдать хозяйке. Он отправился и пришел,

принеся свечи, лимоны (так как он знал, что меня сегодня тошнит

и поэтому хотел устроить лимонад), апельсинов 4 штуки по 9 Кг.

за штуку, сыру и даже, что меня очень удивило, купил мелкого толченого

сахару. Такая заботливость просто поразила меня,— решительно я у него

живу «как у Христа за пазухой». Меня даже смех берет, когда я вижу,

что он отправляется за покупками и приходит, нагруженный свечами

или сыром. Он очень любит хлопотать, заваривать чай и даже, как

видно, делает это с удовольствием. Он очень, очень милый человек,

мой муж, такой милый и простой, и как я счастлива. Мы весело напились

чаю,

поели сыру, апельсинов и устроили лимонад, очень вкусный. Пред

сном были опять нежные, добрые разговоры. Я заснула очень покойная,

потому что иметь хоть эти 44 золотых в кармане очень приятно, хотя

бы это было и не надолго — гораздо лучше, чем иметь всего 2 золотых

и не знать, как прожить остальное время.

Суббота, 13 июля (2 июля)

Сегодня мы встали довольно рано, и я сейчас же заплатила хозяйке

за квартиру 5 флоринов; три она уже получила, а мы платим всего

8 флоринов в неделю. Она была, кажется, этим очень довольна. Пока

я стала прибираться и пошла на почту отнести письмо Каткову

, которое

Федя, наконец, написал, он отправился на рулетку, но скоро вернулся,

проиграв взятые 5 золотых. Я дала ему еще 8; одним словом осталось

30. Он очень долго не приходил. Я все это время читала (...) и даже

принималась шить, но мне было удивительно как грустно. Я даже не

могла понять этого ощущения: мне до всего все равно, как будто не мое

дело,

что бы там ни случилось. Меня ничего не радует, моя веселость

пропала бог знает куда. Мне никуда не хочется, я бы даже не особенно

обрадовалась, если б мы выиграли бог знает какую сумму: так мне было

до всего все равно. Мне не хочется ничего делать, ни шить, ни писать, ни

читать (правда, читать решительно нечего); Федя советует мне ходить

в читальню, которая находится при вокзале; говорит, что туда ходят

читать женщины. Я, разумеется, думаю туда сходить, но меня как-то все

ничего не радует. Мне кажется, приезжай хоть мама,— человек, которого

после Феди я люблю больше всего на свете,— и приезд ее меня не

слишком бы обрадовал. Я бы, кажется, все лежала на постели с закры-

тыми ставнями и ничего не думая (?). Эта такая апатия, от которой

я решительно не знаю, как мне избавиться. Даже ехать отсюда мне

решительно не хочется; даже тяжело подумать, что надо будет опять

укладываться, опять ехать, а на дороге меня опять будет тошнить,—

лучше даже и не думать о дороге. Наконец, пришел Федя; сначала сказал,

что плохо, а затем показал мне полный кошелек. В нем было 61 монета,

что с нашими 30 составит (91) монету золотых. В числе их Феде

попалась одна монета в 40 франков, которую ему еще ни разу не давали.

Эту монету, как обыкновенно, он хотел отложить, но потом подарил