Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

мне,

так что я теперь владелица золотой монеты в 40 франков. Но,

к досаде, я не могу ее никуда употребить, потому что все-таки на нее буду

рассчитывать в случае нужды; а то я бы непременно купила себе брошь

или что-нибудь хорошее. Федя рассказывает, что ему удивительно как

везло, так что все удивлялись его счастию: куда ни поставит — все

выигрывает. За ним обыкновенно становится какой-то англичанин и ста-

вит туда, куда ставит Федя; а Федя замечал, что когда он поставит

и посмотрит при этом на англичанина, то непременно выиграет: такое

уже счастливое лицо у этого человека; он говорит, что такое доброе

и милое, что непременно приносит с собою выигрыш. Они не понимают

друг друга, потому что Федя не говорит по-английски, а тот, вероятно, не

говорит по-французски, но при ставках всегда как-то разговаривают

мимикой, что бывает (я представляю себе) очень смешно. Федю там уже

знают, и до такой степени, что официанты обыкновенно подставляют

ему кресло. Ему бы следовало дать что-нибудь официантам, которые так

услужливы к нему, но он, кажется, ничего еще им не давал. А одна

какая-то дама вот уже два раза, как заметил Федя, уступает ему свое

место. Пока я складывала монеты в кушак, Федя отправился за сластями.

Немного погодя явилась женщина, которая принесла целую корзинку

абрикосов, вишен, крыжовника (Федя знает, что я люблю крыжовник),

слив и рейнклодов,— так называется плод в честь

Reine

Claude,

какой-то

королевы. Женщина почтительно спросила у меня корзину, а когда

я сказала, что у нас еще одна корзина остается, то мне ответила, что эту

корзину возьмет тогда, когда господин придет еще раз за фруктами. На

рынке его уже знают; там стоят три торговки, и Федя непременно купит

у каждой из них что-нибудь; у одной фрукты, у другой букет, у третьей

ягоды. Женщина ушла, и через минуту пришел Федя и принес новый

букет. Сегодняшний букет был удивительно как хорош: посредине белые

и пунсовые розы и окружены

Fleur

d'orang'

ем, что представляло очень

хороший вид и давало прелестный запах. (Какие здесь торговки обман-

щицы, например, они всегда запросят за букет один флорин (60 Кг.);

Федя всегда предложит им 30 Кг. <^30 коп.> и они уступают. Они

говорят, что уступка оттого, что Федя постоянно у них берет; но разве

ради знакомства можно уступать 30 Кг. (30 коп.); это уже слишком

много; а все-таки это скверная привычка — запрашивать.) Я была очень

рада букету, а особенно внимательности мужа ко мне. Федя зашел за

вином и опять показал букет. Здесь хозяйка магазина, у которой он

считается знакомым, спросила его, давно ли он женат, и он отвечал, что

пять месяцев. Я думаю, она удивилась, что вот уже люди живут пять

месяцев вместе, а муж носит своей жене букеты; ей, может, даже смешно,

а я счастлива. Но вино я купила прежде него, так что это останется до

завтра. Мы очень весело пообедали, и обед оказался гораздо лучшим;

принесли даже рыбу, чего еще ни разу не приносили нам. После обеда

Федя пошел поиграть, взяв с собою 8 штук (80 у меня в кушаке, 2 у меня

и 1 истратили). Перед уходом мы дали нашей Мари один флорин, и она

была этому очень рада; я думаю, что у ней никогда не бывает денег, и это

ей сильно поможет. Я отправилась погулять и хотела дойти до

Lichtenthaler

Allee и для этого отправилась по

Lichtenthalerstrasse.

Шла

очень далеко и много, наконец, вышла к той самой аллее, по которой мы

недавно ходили по направлению к началу речки, но тогда мы не знали,

как эта аллея называется. Я решилась пройти до конца аллеи, шла очень

долго, пока, наконец, не дошла до католического мужского монастыря.

Я вошла во двор, прогулялась немного и потом повернула домой. Идти

мне было ужасно как много, я шла быстро; сначала это было для меня

ничего, но потом сделались сильные боли в нижней части живота, так что

я даже испугалась, чтобы чего не случилось. Федя меня дожидался

в аллее, как говорит, уже давно; деньги он проиграл, а все оттого, что

сзади его стоял какой-то богатый поляк с полячком, по-видимому, как

это всегда водится; полячок ставил очень немного талерами, но говорил

на целые золотые; как, например: он прибавлял, что непременно выйдет

на средние, а если не на средние, то на первые, а если не на первые, то на

последние; понятно, что что-нибудь да следует выйти. Это так рассер-

дило Федю, что он небрежно ставил ставки и проиграл. Мы пошли

домой, и Федя сначала меня побранил, зачем я так долго, но потом,

когда узнал, что у меня болит немного живот, очень испугался и выбра-

нил, зачем я скоро шла, что он мог преспокойно подождать еще много

времени, а спешить было не для чего. Потом он предложил мне пройтись

к музыке и предложил взять 5 золотых; делать было нечего, 5 золотых

взяты, хотя я была вполне уверена, что они будут проиграны, потому что

ими нельзя выиграть (?). (Насчет нас существуют многие приметы: куда

мы ни приезжаем, непременно переменяется погода и из постоянной

хорошей погоды делается удивительно непостоянная и дурная. Это было

замечено: <1)> в Москве, в Берлине, в Дрездене и, наконец, по приезде

сюда. 2) Когда мы подходили к музыке, музыка непременно прекращает-

ся,—

это тоже замечено во многих случаях.) Я забыла сказать, что

сегодня, когда Федя много выиграл, его встречает Гончаров

*, который

вздумал пофанфаронить и показать, что он здесь не играет, а так только,

а поэтому он спросил Федю, что такое «passe» и сколько на него берут.

Ну разве можно поверить человеку, которого видели по два и более часов

на рулетке, что он не знает игры; ну, а нужно показать, что, дескать,

«этим мы не занимаемся, а предоставляем другим разживаться таким

способом»

. Гончаров спросил Федю, как идут его дела. Федя отвечал,

что прежде проиграл, а теперь воротил и даже с небольшим барышем,

при этом показал ему полный кошелек. Гончаров, я вполне уверена,

передаст это Тургеневу, а Тургеневу Федя должен или 50, или 100 талеров,

поэтому как бы я была рада, если б удалось отдать Тургеневу здесь же,

не уезжая, потому что иначе каким образом Федя успеет отдать эти

деньги, когда мы приедем в Россию.

Мы пошли на музыку, но сегодня она была из рук вон плохая. Зашли

на рулетку, и по обыкновению проиграли, после чего Федя сделался

удивительно мрачен; меня это ужасно как досадует, что теряется от этого

весь вечер. Вышли из вокзала и стали гулять. Федя тут показал мне

своего счастливого англичанина; он мне показался удивительно (...)

человеком, каким-то как будто забубённым гулякой, шляпа набекрень,

но смешное лицо. Мы долго гуляли; сегодня очень много разных масте-

ровых, приказчиков, которые преважно разваливаются на стульях и,

вероятно, в это время воображают себя гораздо лучше всех в Бадене.

Под конец стали играть такую скверность с прибавлением еще чуть ли не

кастаньет или вроде осыпки орехов, так что мы не выдержали и ушли. (Я

в теперешнем настроении духа с удовольствием согласилась бы не хо-

дить на музыку. Право, это было бы лучше, а то где пустое гулянье, тут

разряженные барыни,— просто мне надоедают. У меня ведь тоже есть

самолюбие,— не хочется быть одетой хуже какой-нибудь барыни, кото-

рая и вся-то, может быть, меня не стоит, а тут приезжает разряженная,

* Знаменитый писатель (Примеч. А. Г. Достоевской).

а я ходи в старом черном платье, в котором мне ужасно как жарко

и которое, вдобавок, нехорошо. Но что же делать, если так надо.)

Пришли домой и стали пить чай, но мне сделалось ужасно как тошно.

Я легла на постель, а Федя много раз подходил ко мне и утешал меня,

называя меня страдалицей; жалел, что я все страдаю, говорил, что ему

меня ужасно как жалко и прочие милые вещи. Говорил с восторгом

о будущем ребенке. Его участие для меня очень, очень утешительно.

Потом тошнота дошла до рвоты и меня довольно много вырвало. Федя

вошел в ту комнату, где я была; я просила, чтоб он не входил, потому

что меня рвет и ему будет неприятно, но он отвечал, что ему вовсе не

противно, тем более, что он знает причину, отчего это происходит. Легла

я часов в 12 и чувствовала себя очень нездоровою: тошнота — просто

ужас и боль в нижней части желудка. Придя прощаться, Федя говорил

мне,

что если б нам удалось сколотить немного денег, то ехать бы

сначала по Рейну, а оттуда бы в Париж, где пожить бы дней этак с 8,

а оттуда бы в Женеву. Вот было бы очень хорошо. Ах, если б это

исполнилось, но я не надеюсь на такое счастье.

Воскресенье, 14-го июля (2-го или 3-го,— не знаю)

Утро сегодня прекрасное, хотя ветреное. Встали довольно рано, осо-

бенно я,— просыпалась в 7 часов, но в 10 опять уснула. Мне не давали

уснуть ребятишки хозяйки, которые ужасно ревут. Я просто никогда не

слыхала таких крикливых ребят, как у нее. Сегодня Федя встал сердитый

и со мной поссорился. Ужасно рассердился на детей и несколько раз

передразнивал их, как они ревут, что выходило ужасно как смешно.

Потом взглянул на меня и видит, что я смеюсь, он расхохотался и сказал:

«Фу, какая ты смешная! На тебя сердиться нельзя, ты так хорошо

смеешься!» Сегодня Мари, несмотря на то, что ей дали вчера деньги, не

особенно старательна, и, по обыкновению, ужасно долго все делает.

Просыпаясь, мы имели 75 в кушаке и 2 у меня. Федя отправился играть,

хотя я предчувствовала, что сегодня обойдется очень дурно, тем более,

что видела сон, будто бы мы все проиграли. Он взял сначала 7, потом

воротился и, проиграв, взял еще 8, но и тем была такая же честь. Затем

еще раз вернулся, пока я никуда не уходила, и взял 10. Потом недолго

поиграл, пришел сказать, что и эти проиграл, и просил меня дать ему еще

10. Осталось 40 всего, дала и эти, а сама пошла гулять, но ходила не

слишком долго. Пошла по прямой лестнице в Новый замок, но на

половине дороги должна была остановиться, потому что сильно устала

и едва могла дышать. Потом взобралась еще выше, еще несколько

времени сидела, так что ходила очень немного, а устала страх как.

Пришла домой, как обещала, в 4 часа; Феди не было. Наконец, в 5 он

пришел и ужасно был расстроен. Ему было страшно досадно, что еще

недавно у него у руках было 44 монеты, но он все спустил, потому что

не умел вовремя остановиться. Мне самой это было немножко досадно.

Мы пообедали очень невесело, хотя я старалась изо всех сил его утешать.

Потом он взял еще 5 (осталось 37), ушел, а я пока сходила на почту.

Писем нет. Федя воротился домой и сказал, что и эти проиграл, просил

еще 5, сказав, что если эти проиграет, то больше играть сегодня не будет

и дает мне слово, что больше сегодня не спросит. Действительно мне

представлялось, что сегодня будет несчастный день, и это так и случи-

лось.

Я дала ему 5 (осталось всего 32, но и с этим еще можно жить, тем

более, что у нас накуплено много съестных припасов). Федя ушел и еще

не приходил, я пишу и не знаю, что еще выйдет. Мне кажется, что он эти

деньги непременно проиграет,— сегодня уж такой несчастный день; не

следовало бы совсем и ходить, потому что сегодня страшная толкотня,

множество народу, разных подростков, все толпятся, толкаются, места

нельзя найти порядочного. Не знаю, что и писать. Против нашего дома

живет какая-то девочка, которая удивительно похожа на Лялю

*: так же

здоровается, как он, так же смеется, как он,— просто Ляля да и только.

Особенно, когда она бывает без сетки, а так зачесана под гребенку,

просто мне кажется, что это не девочка, а мой Лялька. Под моим окном

находится конюшня, а пред нею коляска, в которую обыкновенно вече-

ром запрягают лошадь и отправляются на железную дорогу для извозу.

Упряжь здесь довольно простая, делается

* очень просто. Я всегда

припоминаю при этом наших извозчиков, которые так усердно должны

стараться и так долго копаются, чтобы запрячь лошадь, между тем это

делается здесь так просто. Здесь коляски обыкновенно покрываются

белыми и красными покрывалами, вязаными или просто, как занавесоч-

ки на спинке и сиденье, и это представляет чистый вид. Как бы это было

хорошо завести у нас, у наших извозчиков, у которых такие грязные

сиденья, что неприятно и сесть. Уши у лошадей украшены большими

белыми наушниками, что мне кажется смешно: не знаю, зачем это? Так

как здесь приходится часто ездить по гористой местности и по гористым

улицам, то обыкновенно, спускаясь, подкладывают под заднее колесо

деревянную штучку, которая прикреплена к коляске железною цепью.

Таким-то образом она движется вниз, а сойдя на плоскую местность,

обыкновенно эту деревяшку вынимают, и коляска катится свободно.

Я забыла, что сегодня была на здешнем кладбище; это очень небольшое

кладбище, но удивительно спокойное; мне кажется, здесь так хорошо

лежать. На меня опять нашли грустные мысли; от них меня отвлек

маленький щенок, который вдруг, ни с того ни с сего, захватил мое

платье и начал его грызть. Я вырвала платье и погрозила зонтиком;

щенок сначала испугался, но потом побежал за мной и начал играть

с моим зонтиком, начал валяться, прыгать и хватать меня за платье и так

долго играл, пока, наконец, его не взял какой-то баденец на руки и не

унес домой. Сегодня я ужасно как ошиблась: Федя сегодня не проиграл,

а выиграл, именно выиграл 43, так что у нас с моими 32 очутилось 75; 72

он мне оставил, а 3 взял себе и непременно торопил меня идти на

прогулку, говорил, что ничего < > и что гулять ужасно как хорошо.

Придя, он извинился, что заставил меня ждать, и просил не сердиться,

как будто я когда-нибудь сержусь на него. Я поспешно оделась, и мы

отправились; сначала погуляли, а потом пошли на рулетку. Сегодня,

странное дело, мне ужасно скучно показалось стоять у рулетки, несмотря

на то, что Федя тут ставил. Он поставил один на

passe,—

это выиграли,

сделалось 4, потом поставил еще груду серебра и на него золотой

и проиграл; он переждал несколько времени, потом поставил 6 монет на

последние 12 и выиграл 3 золотых монеты и еще несколько серебра.

Тогда я стала просить, чтобы он ушел, потому что мне скучно. А соб-

ственно-то мне хотелось уйти с выигрышем хоть раз, потому что я заме-

тила, что если пойду с Федей, то он непременно проиграет, ну, а раз

нужно было сделать так, чтобы он при мне не проиграл, а ушел хоть

с небольшим выигрышем. Когда мы сосчитали, то оказалось, кроме

наших взятых 3 золотых монет, еще 75 франков. Я очень была этому

Мой племянник, Вс. П. Сватковский (Примеч. А. Г. Достоевской).

"* Надписано сверху: запрягается.

рада,

когда

мы

проходили мимо книжного магазина, предложила

Феде зайти туда.

Мы

зашли

и у

приказчика

(у

которого клоп ползал

по светлому жилету) просили показать книг.

Мы

выбрали

два

тома

романа

Gustave Flaubert

«Madame Bovary», роман,

про

который Тургенев

отнесся,

как про

самое лучшее произведение

во

всем литературном

мире

за

последние

10 лет.

Потом спросили

Charras

, но нам

сначала

подали историю

1813

года,

а не 1815. Мы

чуть-чуть

ее не

купили,—

вот

бы было хорошо; потом отыскался

и 1815 год.

Взяли

за все

книги

Фединых

и от

меня

франк (франк равняется

28 Кг.). За

«Bovary»

взяли

2 фр. 50

сант.,

а за Charras —

все остальное. Федя

тут же

хотел купить

мне Octave

Feuillet

но

потом спросил

< >

*. Так

не

купили. Книги

нам

обещали прислать завтра утром,

одну

часть Федя взял

собой

теперь. Вышли, пошли прогуляться

встре-

тили Гончарова. Остановились

на

несколько времени поговорить.

Мне

почему-то кажется,

что

Гончаров непременно проигрался

;

он

говорит,

что пробудет здесь недели

с две,

потому

что

поджидает одного человека.

Он стоит

гостинице «Европа»

по два

флорина

сутки

платит

за обед тоже

два

флорина,

дают

ему,

кажется,

блюд.

Мы

несколько

времени поговорили

пошли

по

рядам. Федя предложил что-нибудь

купить. Сначала думали купить детям хозяйкиным игрушек

для

того,

чтобы

они не

шумели

и не

кричали.

Но

игрушки здесь слишком

для

них

хороши,— не стоят

они

того. Федя предложил

мне

купить

портмоне,

согласилась

стали выбирать.

Был

какой-то странной

формы, круглый,

но

трудно отворяющийся,

я бы его

непременно очень

скоро потеряла,

потому

выбрала обыкновенный, красной кожи

с матовым золотом.

За

него спросили

франков, отдали

за

шесть.

Мне

он

очень понравился. Пошли домой. Дома

просила Федю

положить что-нибудь

портмоне

для

того, чтобы деньги водились;

он сказал, чтоб

положила туда

мои 40

франков.

Но,

во-первых,

это были данные прежде,

а во

2-х

—

ведь

эти 40

франков

не

вечны

и скоро выйдут,

нужно, чтоб монетка

тут

всегда сидела. Пришли

домой, напились

чаю, и я

поскорее легла спать. Потом Федя пришел

и очень дружно

со

мной беседовал,— говорили

ребенке, которого

так

оба

желаем. Ночью, когда Федя совершенно заснул,

он

начинает

вдруг будить меня: «Аня,

Аня, Аня,

Анечка».

Я,

наконец, просыпаюсь,

он

спрашивает,

что это со

мной.

говорю,

что

ничего.

Он же

мне отвечает,

что

будто

бы я

ужасно

как его

позвала, точно

со

мной что-нибудь случилось,

поэтому-то

он

меня

разбудил.

Вот

уж совершенно

так не

понимаю, отчего

это я

звала

его.

Понедельник

июля

(3-го

июля)

Сегодня

проснулась опять

в 7

часов;

мне

решительно

не

дают

негодные ревы спать; один

из них так

плакал

всю

ночь,

да не

просто

плакал,

как-то вопил

заливался больше

для

собственного удовольст-

вия,

чем из

нужды. Когда

они

меня разбудили,

сначала хотела заснуть,

но

не

удалось,

и я

стала читать «Madame Bovary»; чрезвычайно интере-

сно.

В 9

часов

мы по

обыкновению встали,

больше лежала, потому

что

меня сильно тошнит,

Федя встал

много ходил

по

комнате. Сегодня

мимо нашего дома

все

проезжали коляски

или

кареты, наполненные

тексте пропуск почти

строку. Вероятно,

нему относится сделанное

на

этой странице

без соотнесения

текстом примечание

А. Г.

Достоевской «Книга называется

< >.

Ф.

М.

очень ценил

это

произведение

несколько

раз

перечитывал».

дамами в черных платьях; в то же время в церкви начали звонить. Как

потом мы узнали, сегодня в католической церкви происходила панихида

по расстрелянном императоре Максимилиане

. Бедный государь, как

я его жалею; какой прекрасный, твердый человек,— не хотел оставить

престола, лучше желал умереть, чем вернуться и быть изгнанным прин-

цем. Я хотела было пойти в церковь, но было чрезмерно жарко, да я бы

и опоздала.

В 12 часов Федя отправился на рулетку, имея 6 золотых с чем-то, но

он довольно скоро пришел, сказав, что проиграл (это ничего); он просил

у меня 10, я дала. Он пошел и очень-очень долго не приходил. Наконец,

пришел чрезвычайно печальный и сказал, что проиграл. Я стала тотчас

же его утешать, говорить, что это ничего не значит, что это пустяки, но

он мне вдруг сказал: «А не хочешь ли подарок», и вынул свой кошелек

В нем было 50 монет, да еще много серебра, а оставалось у меня 62,

потому 16 взял (78

—

16 = 62). Федя приложил к моим 62-м еще 40 золотых

монет=100, да 2 у меня. А 10 монет и серебро взял к себе в кошелек,

немного побыл дома и отправился за фруктами, но, впрочем, дал мне

слово, что не пойдет на рулетку. Мне кажется, если пойдет, то непремен-

но проиграет, потому что еще теперь взволнован. Не знаю, исполнит ли

он свое слово, или нет. Когда я писала это, то позвонил колокольчик;

я выглянула из окна и увидала здешнего должно быть чиновника,

который с колокольчиком в руке звонил. Тотчас же высунулись из окон

и дверей жители, и он начал читать по маленькой записке какое-то

известие; прочитав, перешел на 2-й угол, где тоже зазвонил и читал.

Федя, однако, удержался и не сходил-таки на рулетку, где, разумеется,

проиграл бы, потому что не проиграть нет никакой возможности. Это уж

такая примета: если ты выиграл, да к тому же выиграл много, то, придя

в этот же день или сейчас, непременно проиграешь. Поэтому-то я и не

советовала ему ходить, и он мне дал слово. Но так как его долго не было,

то я и решила, что не миновать ему этой приметы. Наконец, он пришел,

но ужасно озлобленный, а за ним мальчик принес корзинку с фруктами.

Этот мальчишка меня ужасно как раздосадовал. Они уже привыкли,

чтобы Федя давал им что-нибудь, и поэтому он остановился; хотя

я отдала ему корзину, он не двигался с места, ожидая подачки. Я дала

ему и поскорее выпроводила вон, потому что я терпеть не могу, когда

у нас кто-нибудь чужой в квартире. Это меня выводит из терпения,

и я ужасно как раздражаюсь. Федя принес сегодня очень много персиков,

абрикосов, вишен, крыжовнику, слив и, к моему большому удовольст-

вию,

груш. Нынче, когда я прохожу мимо грушевых деревьев, я всегда

с завистью смотрю на плоды. Мне ужасно как хочется их поесть, а они

тут как тут и есть. Федя был несколько раздражен тем, что не играл. Сели

мы обедать, но сегодня меня ужасно как раздосадовало то, что я ничего

не могла есть из принесенного,— тошнило до невозможности. Потом

я все-таки стала есть суп с вермишелью, он мне понравился, а потом

принялась за горох. Гороху Федя не ел, ему остался судак; только

я и давай есть да есть горох, как самое лучшее кушанье. Просто не

* У Федора Михайловича всю жизнь была привычка сначала огорчить человека, а затем

сильно обрадовать. Так, за границей, когда мы с ним бедствовали и с нетерпением ждали

получки денег, он, получив их, тем не менее, возвращался с почты печальный и как бы

подавленный. Я принималась его утешать, а он шел в переднюю или к хозяйке

и приносил оставленные у ней сладкий пирог, фрукты и разные съестные припасы,

о которых мы долгое время только мечтали и которыми он спешил обрадовать меня

и семью, как только получал деньги (Примеч. А. Г. Достоевской).

надивлюсь

на

себя,

так у

меня меняются вкусы.

За

обедом

мы

разговари-

вали

моих вкусах;

и я

сказала Феде,

что мне

ужасно хочется

то,

чего

здесь

ни за что не

достанешь,

а что

можно достать

России

каждой

лавочке,— именно рыжиков, которые

мне

мерещатся даже

во сне. Вот

бы,

кажется, их-то

я бы

очень хотела поесть,

их-то

достать нельзя.

После обеда,

в 6

часов, Федя отправился

на

рулетку,

а я

осталась

дома, приготовляясь идти тоже погулять, потому

что

сегодня

еще не

выходила,

но

немного погодя пришел Федя, сказав,

что

проиграл

золотых, данных

ему

мною

(100—10 =

90).

дала

еще 10,

осталось

80.

Федя меня упрекнул, зачем

никуда

не иду, а

сижу дома,

просил

поторопиться куда-нибудь пойти.

отправилась сначала

на

почту, писем

не получила,

оттуда

на

железную дорогу,

здесь узнала,

что в

Страс-

бург ходит

в 8

часов утра поезд, который приходит туда

половине

одиннадцатого. Следовательно, если

бы я

туда утром поехала,

то я

мог-

ла

бы

попасть прямо

к 12

часам,— именно

этому времени, когда

(процессия) фигуры

* приходят

движение,— и могла

бы

воротиться

в этот

же

день часа

в 4. От

железной дороги

воротилась домой

пошла

на бульвар, думая,

что

встречу Федю, который всегда,

не

найдя меня

дома, дожидался меня

на

бульваре;

но его не

было,

да и

домой

он не

приходил.

немного посидела; вдруг сделалась сильнейшая гроза. Сна-

чала вдали,

над

вокзалом, разверзлись небеса

заблистало золотое

пламя, потом

оно

подвигалось

все

больше

разразилось

это

над моей головой.

сначала отходила

от

окна,

но

потом подумала,

что

суда божьего

не

избежать,

если

мне

суждена смерть,

то она

меня

постигнет, если

даже спрячусь

под

периной,

гораздо благоразумнее

ничего

не

пугаться.

стала молиться, чтобы

бог

спас меня

ребенком

и Федю, который,

как я

думаю, теперь

вокзале. Грозы

я не

испугалась,

но досадовала,

что

Феде придется

там

остаться долгое время.

Но

дверь

быстро отворилась,

пришел Федя, которому

очень обрадовалась.

Он

мне сказал,

что

подумал,

что я

испугаюсь грозы, расхвораюсь, заболею,

а поэтому побежал

из

вокзала; бежал очень быстро,

но на

половине

Promenade

должен

был

остановиться, потому

что

сделалась сильная

одышка,

сердце закололо,

и он

принужден

был

идти тихо.

Он

пришел

так запыхавшись,

что

просто ужас;

поскорее подала лимонаду,

и он сел

отдохнуть. Дождем

его

нисколько

не

замочило.

Мне это

было очень

приятно,

что

Федя боялся,

что я

испугаюсь,

пришел домой. Сначала

он

мне сказал,

что все

проиграл;

сказала,

что это

ничего,

и он мне

показал

как

бы

вроде

7 или 8

серебряных монет,

но

потом предложил,

не

хочу

ли

я порадоваться

<...>,

вынул портмоне.

В нем

оказалось, когда

мы

стали

считать

при

блеске непрекращавшейся молнии, оказалось,

как я

помню,

монет, которые

тотчас

же и

положила вместе

нашими оставав-

шимися

(70

+ 80= 150),

всего

150

монет,

или 3000

франков. Кроме того

у Феди

кармане оказались

еще две

40-франковых монеты,

да еще

несколько золотых

и 35

франков серебром. Молния была

так

сильна,

что

вся наша улица была освещена розовым цветом,

молнии

как бы

перелетали чрез

нее. Но

скоро буря перестала. Феде

так и не

сидится

на

месте.

Он

спросил меня,

не

надо

ли

чего-нибудь купить.

Он

нынче ужасно

как любит ходить

за

покупками,

так что

совершенно избавляет меня

от

В Страсбургском соборе имеются часы, внутри которых находятся фигуры

апосто-

лов.

В 12

часов выходит процессия

св.

апостолов

проходит

на

виду

публики.

Путешественники

этому часу собираются

собор смотреть процессию (При-

меч.

Л. Г.

Достоевской).

этого затруднения. Я сказала, что нужно сыру, апельсинов и лимон. Он

отправился, но обещал не заходить на рулетку, между тем его так

и подмывало зайти. Но прошло довольно много времени, и уж чай был

подан, а Феди все нет, так что я просто начала думать, что он не мог

удержаться и пошел на рулетку. Наконец, он явился, имея полные

карманы, нагруженные разными разностями. Сначала отдал сыр, апель-

сины и лимон, потом вынул из кармана бутылку, и я даже не могла

догадаться, что бы это такое было. Что же оказалось,— мое любимое,

моя мечта — рыжики! Ну, это так муж! милый муж, что достал для жены

в Бадене русских рыжиков. Это уж такая заслуга, которую, право, надо

помнить (?). Потом Федя вынул из кармана бутылку с клюквой, которую

тоже здесь достал, потом икры, горчицы французской, одним словом,

все,

что я только люблю. Ну, не мило ли это, ну, не прекрасный ли у меня

муж; если бы только да это одно составляло мое счастье, а то ведь

сколько еще есть прекрасных достоинств, которые так и заставляют

привязаться к нему всем сердцем. Я была обрадована (...) бог знает как.

Оказалось, что Федя как-то заметил лавку, в которой было много разных

товаров, и где он раз купил чаю. Ну, этакий, не помнящий ничего человек

да вдруг припомнил, как надо идти, сначала направо, потом налево,

наконец кое-как нашел и спросил,— нет ли у него грибов; тот отвечал,

что есть, и сейчас же принес целую связку сухих грибов. Федя сказал, что

ему надо сырых, тогда тот отвечал, коверкая по-русски слова, что у него

есть «рыжики». «Ну вот, их-то мне и надо»,— сказал Федя и взял

бутылку. Потом торговец сказал, что у него есть и клюква, тоже по-

русски,— Федя взял и клюквы. Я была бог знает как рада всему этому

и была на восьмом небе. Просидели мы довольно долго, потом я легла

и очень скоро заснула. Когда Федя пришел проститься, то мне сказал,

что минут за 20 до этого я вдруг начала что-то такое говорить, говорила

много и долго, но понять было нельзя. Я, право, никогда не знала за

собою привычки говорить ночью; я полагала, что я именно этим-то

и отличалась от Маши

*, которая всегда говорит ночью, часто по-

французски или по-немецки.

Вторник, 16/4 июля

Проснулась в 7 часов — разбудили меня скверные ребятишки, кото-

рые то и дело ревут. У нас было сегодня 166 золотых, следовательно,

можно быть спокойной насчет жизни. Федя отправился на рулетку и взял

с собою 20. Он долго не возвращался, и я думала, что он проиграл.

Наконец, он пришел очень взволнованный и сказал мне, что с ним была

история: именно он поспорил с каким-то господином, монету которого

Федя нечаянно загреб. Когда тот Феде это заметил, то Федя тотчас же

отдал, извинился и сказал, что это случилось

* по рассеянности. Но

господин сказал, что «это было вовсе не по рассеянности». Тогда Федя

подошел к нему и хотел его отвести в сторону, чтобы с ним объясниться.

Но господин отвечал, что «теперь это все кончено». Тогда Федя при всей

публике назвал его подлецом, и тот этим не обиделся. Федя был в выиг-

рыше около 40 монет, но этот случай так его раздражил, что он начал

играть без расчета и проиграл эти деньги. Он пришел домой, чтобы

просить дать ему еще 20, которые он хотел непременно проиграть для

того,

чтобы показать, что он вовсе не ходит с целью выиграть, а ставит

* Моя сестра (Примеч. А. Г. Достоевской).

* Надписано сверху: было.

большими кушами

проигрывает.

Он

хотел взять

30, но я

дала только

(осталось

у нас 126), но и это

было очень хорошо. Федя скоро

воротился

сказал,

что

проиграл.

Мы

пообедали очень взволнованные,

он

пошел опять, взяв

собою

еще 20, но на

этот

раз

ужасно скоро

воротился, потому

что

сказал,

что

сколько

ни

ставил,

он

решительно

все

проигрывал,

так что

ему

даже

ни

разу

не

дали (осталось

106).

Потом взял

еще

20 и эти

проиграл, потом

еще 10,

потом

еще 10, так что мы

даже

не

ходили

с ним и

гулять

вокзал.

Под

вечер

у нас

осталось всего только

монет.

Я ходила гулять

на

гору

за

вокзалом

оттуда слушала музыку,

которая была сегодян удивительно

как

хороша.

Но

потом

мне

показа-

лось,

что

около церкви

дым,

и я

воротилась домой, посмотрела, увидала,

что

все

благополучно,

пошла вновь

на

гору; гуляла немного,

но

гулять

одной ужасно скучно.

воротилась домой

была ужасно

как

грустна,

целый день. Писем

не

присылают, такая досада, просто ужас. Федя хотел

переменить квартиру, потому

что ему не

дают спать наши кузнецы,

да

и дети кричат

так

немилосердно,

что

просто

я и не

знаю,

что и

делать.

Вечером

умоляла Федю уехать

из

Бадена,

но он ни за что не

согласился

и даже

на

меня рассердился.

Ах,

зачем

мы не

уехали вчера!

Среда,

17/5

июля

Сегодня утро пасмурное. Федя, отправляясь, взял

собою

10,

кото-

рые

он

сейчас

же и

проиграл; потом пришел

за

другими

взял

на

этот

раз

еще 10, да еще 6

double-louis-d'or,

которые

он мне

подарил,

сказал,

что

так как он

выигрывает постоянно

на trente et quarante, то,

может

быть

выиграет.

дала,

но он

проиграл (осталось

40).

Потом сходил

еще

раз,

взяв

5, а я

пошла

Новый замок

по

высокой лестнице.

Тут

я просидела,

думаю, более часу, читая книгу «Madame Bovary». Потом

поднялась

замку, чтобы идти

Старый замок,

но так как

было

уже

часа,

то

раздумала

это

сделать

поспешила домой обедать. Феди

еще

не было,

но он

скоро пришел. Сказал

мне, что все

проиграл

уже

давно,

заходил сюда,

но

меня

не

было,

потому

он

отправился

читальню

и читал русские газеты, подробрости

смерти Максимилиана. После

обеда, который

был

сегодня недурен, Федя отправился, взяв

еще 5,

тотчас

же

проиграл

воротился

еще за 5-ю.

Когда

он

ушел,

я от-

правилась погулять

пошла

за

папиросами,

оттуда

на

почту,

Федя,

уже успев проиграть, увидал меня издали проходящей чрез площадь

и поспешил

за

мною вслед. Впрочем,

я и

сама видела

его,

но

мне

нарочно

хотелось проволочить время, чтобы

не

дать

ему еще 5. На

почте писем

нет. Пошли домой

еще за 5-ю,

которые были также проиграны,

так что

когда Федя пришел домой,

то у

нас

оказалось всего капиталу

золотых.

Федя пришел довольно поздно

рассказал

мне, что с ним

была опять

история. Какой-то очень высокий

толстый господин начал

его

толкать,

Федя

ему это

заметил;

тот

отвечал,

что

рулетка

—

для всех. Федя сказал

ему, чтоб

он не

брал чужого места. Тогда господин сказал,

что

«это

не

кончится

для

него

так, как в

прошлый раз»; очевидно,

он

намекал

на

трусость того господина

говорил,

что в

другой

раз

Феде

это так не

пройдет. Федя

стороне слышал,

как

кто-то сказал: «Началось!», следо-

вательно, очень может быть,

что

Федю считают

за

человека, который

всех задирает.

Это уж

слишком нехорошо, потому

что при

следующей

«истории» Феде могут заметить круперы,

что он

постоянно затевает

истории,

тогда придется перестать ходить

на

рулетку. Федя говорил,

что если

бы у нас

было

золотых,

то мы бы

сейчас

же и

уехали отсюда.

Я бы этому была очень рада, тем более, что меня сильно начинают

пугать эти истории. Да и Федя какой странный, как это он обижается на

то,

что его толкают. Ведь понятно, что всякий старается протесниться

к столу, а поэтому бывает толкотня. Он ведь говорит же, что там часто

происходят разные истории и часто ужасные грубости говорят друг

другу, и это все ничего.

Сегодня принесла прачка белье; здесь все ужасно как дорого стоит

вымыть. Напр.: моя белая юбка, которая была уже вымыта в Дрездене,

но ее не успели выгладить, за нее взяли с одной только фалбалой — 24

Кг, а с двумя — так 30 Кг. и больше. Прачка мне сказала, что ведь

в Бадене всего только в году и бывает народу, что два месяца, так и надо

же им и (запастись) воспользоваться за весь год. Если же берут белье из

отеля, то берут за одну юбку 1

флорина, т. е. 75 копеек. Каково это?

Это просто грабеж, больше ничего.

Четверг, 18/'6 июля

Сегодня у нас было утром 20 золотых,—это слишком маленький

ресурс, ну, да что делать, может быть, как-нибудь и подымемся. Федя

отправился, а я осталась дома, но он скоро пришел, сказав, что проиграл

взятые 5, и просил еще 5; я дала и осталось 10; он пошел и проиграл и эти

5; взяв еще 5, он воротился, и сказал, что и эти проиграл, и просил у меня

один золотой. У нас осталось 4. Я дала 1 золотой, Федя пошел, но через

]

часа воротился, да и где же было держаться с одним золотым. Мы

сели обедать очень грустные. После обеда я отправилась на почту,

а Федя пошел играть, взяв с собою еще 3. Остался всего только один.

Я долго ходила по аллее, поджидая его, но он все не приходил. Наконец

пришел и сказал, что эти проиграл, и просил дать ему сейчас же заложить

вещи. Я вынула серьги и брошь и долго, долго рассматривала их. Мне

казалось, что я вижу их в последний раз. Мне это было ужасно как

больно; я так любила эти вещи, ведь они мне были подарены Федею. Это

была, кажется, единственная вещь, которой я так сильно дорожила. Федя

говорил, что ему больно и совестно смотреть на меня, что он отнимает

от меня дорогие для меня вещи, но что же делать, ведь мы знали, что так

и будет. Тайком от него я прощалась с милыми вещами, целовала их;

потом просила Федю пойти заложить их на месяц, сказав, что я пошлю

попросить у мамы денег, чтобы выкупить эти вещи, потому что так

потерять их мне не хочется. Федя стал предо мной на колени, целовал

меня в грудь, целовал мои руки, говорил, что я добрая и милая, что еще

и нездоровая, и что лучше меня нет никого на свете. Федя пошел, но

когда он вышел за дверь, мне сделалось до того тяжело, что я не могла

удержаться и ужасно расплакалась. Это был не обыкновенный плач, это

было какое-то рыдание, при этом сильная боль в груди, и боль эта не

проходила даже и от слез; слезы нисколько меня не облегчили. Мне было

так грустно, так больно, до невыносимости. Я всем завидовала, я всех

находила счастливыми; казалось, что только мы одни были так несчаст-

ливы. Мне все казалось ужасно, грустно, тяжело. Я не столько опасалась

проигрыша денег последних, как того, что все будет так пусто, так

тяжело, все эти драмы и заботы. Что ни о чем нельзя будет думать, что

каждую минуту мысль будет обращаться на то, что у нас накануне было

160 золотых; мы были безумцы — не уехали, и вот теперь нет ни одного.

Я то ложилась на постель, задыхаясь от рыданий, то вставала и ходила

по комнате и громко-громко рыдала. Я только один раз помню, что

я так плакала — это именно перед свадьбой, но тогда со мной была