Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

позднее стихотворении Пушкина, обращенном к Керн. Почти не приходится со-

мневаться и в том, что «праздник розы и весны» в Кашмире «Лаллы Рук» Жуков-

ского отозвался в «Трех розах» Веневитинова, первая из которых цветет под не-

бом Кашмира.

К этой же (уже ставшей к тому времени русской) традиции восходит и упо-

минание «цветущих долин Кашемира» в «Соловье и розе» Фета. В этой романти-

ческой и неоромантической русской традиции Кашмир становится непременной

поэтической метономией Индии, что поясняет и последнюю строфу стихотворе-

ния Владимира Соловьева «По дороге в Упсалу»:

Знать недаром из Кашмира

И с полуденных морей

В этот край с начала мира —

Шли толпы богатырей.

8. «Западно-восточный диван»

В Гёте справедливо видят первого, кто ввел в оборот понятие «мировой лите-

ратуры», сейчас кажущееся само собой разумеющимся. Но, правильно обнару-

живая в его прозаических пояснениях к «Дивану» предвестие всего того направ-

ления, которое сейчас называют сравнительным литературоведением, иногда

разнимают на части единое целое, которое эти пояснения образуют со стихо-

творным текстом. Что поражает в стихотворениях, включенных Гёте в этот его

сборник? Сочетание восточных тем, образов, собственных имен с совершенной

естественностью и простотой тона. Гёте был дальше всего от простой стилиза-

ции: его Восток не ориенталистичен. Прозаические пояснения Гёте раскрывают

причины этого. Гёте занимают не столько особенности восточного поэтического

языка, сколько то, что этим языком высказывается. В персидской поэзии его при-

влекают предметы, заменившие собою привычные античные мифологические

образы. По его словам, роза и соловей встали на место Аполлона и Дафны. Яр-

кость восприятия мира в персидской поэзии он поясняет сравнением с восточ-

ным базаром. Но Гёте — как, по его мнению, и самих персидских поэтов — раду-

ет их отношение к миру, а не детали словесных оборотов. В том, что касается

формы стиха, Гёте в «Диване» далек от подражаний персидским образцам (в

этом смысле к ним ближе фон Платен). Язык Гёте достигает предельной разго-

ворной (часто просторечной) легкости; передать ее в переводе — даже такому

подлинному поэту, как М. Кузмин, — трудно. Русскому читателю можно было

бы в качестве ориентира напомнить стиль иных стихотворений зрелого Пастер-

нака. Что же касается немецкой поэзии, то кажется несомненным продолжение

традиции «Дивана» Гёте у Гейне — причем далеко не только а тех стихотворе-

ниях, которые, как «Поэт Фирдуси», самой темой подсказывают сопоставление с

Гёте.

В пояснениях к своему «Дивану» Гёте отмечал скептический тон и иронию

как характерную черту близких ему персидских лириков — таких как Хафиз.

Представляется, что именно эта тональность и получила развитие в «Книге пе-

сен» Гейне (самим своим названием отсылающим к заглавиям каждой из частей

«Западно-восточного дивана»).

В «Диване» Гёте стремился к созданию новой свободной стихотворной фор-

мы,

лишь частично ориентированной на использование восточных тем и образов.

Мы увидим здесь не только и не столько отсвет персидской поэзии, сколько оза-

рения, которыми на них отвечает дух самого Гёте. Ему нисколько не хотелось

намеренно делать форму трудной для европейского (немецкого) читателя: и сло-

варь,

и ритмика, и построение фраз не составляют никаких препятствий для по-

нимания. Трудность в другом. Напомним слова Пастернака:

Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

В неслыханную простоту.

Простота — иногда головокружительная — гётевского «Дивана» была на

время заслонена ориентализмами, значительно более поверхностными, но внеш-

не броскими, которые получили хождение во всех европейских литературах на

протяжении XIX в. Мишура восточной экзотики, начиная с второстепенных ро-

мантиков (особенно английских и немецких) и особенно у парнасцев (во фран-

цузской поэзии) и их подражателей, создавала некий условный литературный

образ Востока. Гёте шел по другой дороге: ему хотелось раскрыть в темах и мо-

тивах персидской классической поэзии общечеловеческое, соединение чувствен-

ного и сверхчувственного, стремительный поток страсти. Определение «западно-

восточный» полно глубокого смысла, поясняемого в строках из черновых набро-

сков к «Дивану»:

Так лучше быть на полдороге —

На Западе и на Востоке

Следуя Гёте, большие поэты оставались верны себе. Уже самый эпиграф из

Гёте в предисловии Фета к тому собранию переводов из Хафиза, которые были

им сделаны с немецкого, явно говорит, что его интерес к Хафизу, скорее всего,

был вызван Гёте или, во всяком случае, поддержан его «Диваном». Но в отноше-

нии Фета к Хафизу мы видим и отзвук тех предимпрессионистических его вку-

сов,

которые роднили его с большими лириками первой половины XX в. Напом-

ню примечание Фета к следующим строкам:

Гафиз убит. А что его убило, —

Свой черный глаз, дитя, бы ты спросила.

Жестокий негр! Как он разит стрелами!

Куда ни бросит их, — везде могила.

К слову «негр» Фет дает такое пояснение: «Черный глаз красавицы. Вот ис-

тинный скачок с 7-го этажа — зато какая прелесть!» Сказанное о созвучии с два-

дцатым веком можно подтвердить параллелями. В фетовском переводе «птице

лес,

пустыня льву, Трактир Гафизу» самый синтаксис отсылает к Цветаевой. Точ-

но так же и двустишия «Если вдруг, без видимых причин» подбором слов и рифм

(чертовщин — тамбурин — рубин) напоминают постсимволистскую поэтику.

С этими переложениями Фета прямо связаны переводы Владимира Соловьева

из Хафиза. Как и Фет, Соловьев переводил с немецкого; как и Фет, он выбрал для

перевода позднего Хафиза, когда тот

Попал внезапно в секту

Злых еретиков,

Опьяненных и влюбленных

В розу соловьев.

В «Диване» Гёте и в «Подражаниях Корану» Пушкина мы видим примеры та-

кого завидного отношения к не-своему, которому могут поучиться многие из на-

ших современников. Понять себя можно, только взглянув со стороны, — Восток

через Запад, Запад через Восток. Увлечение заманчивой экзотикой может только

сбить с пути, отвлечь внимание. Оттого не нужно терять свои особенности, но не

следует и утрачивать умения понимать других.

Если начало века для символистов было временем синтеза идей Востока и За-

пада, а следующие десятилетия для поэзии авангарда — временем освоения вос-

точных поэтических форм, то дальше наступает то, о чем можно мыслить только в

плане футурологии: поиск единства не только в содержании или в форме, а в том

и в другом вместе. Не только технические открытия и политические сдвиги дела-

ют старые границы все более условными. Каждая из культур, пусть и пережи-

вающих порой обострение своей обособленности, все же не живет уже порознь и

вне других. Смещаются и привычные языковые границы: какой литературе при-

надлежит Сенгор — сенегальский поэт, чей поэтический язык — французский? И

оттого подведение итогов старым делениям становится все более поучительным.

Современники не только имеют право, но и должны уметь заново читать ос-

тавленное (завещанное) им предыдущими веками и поколениями. Это относится

и ко всему противоположению Запада — Востока. Акад. П. Л. Капица, говоря о

проблемах глобальных, т. е. касающихся всего человечества как единого цело-

го,—

угрозе радиоактивного заражения и ядерной опасности, засорении среды,

исчерпании источников энергии, промышленного сырья и продовольствия, не-

управляемом росте населения, писал в 1976 г.: «Глобальные проблемы — это

проблемы, которые надо решать в масштабах всего земного шара. Еще в древние

времена такие проблемы описывали в художественных и религиозных книгах,

это были, например, страшный суд, всемирный потоп»

. Желая пояснить сущ-

ность процессов, приводящих к взрыву, П. Л. Капица иллюстрирует их восточ-

ной сказкой о мудреце, потребовавшем от царя расплаты за оказанную услугу

Опора на восточные традиции именно при постановке подобных проблем не

удивляет. Если вернуться к ставшему традиционным в нашей историософской

литературе противоположению западной и древневосточной традиций, то не

подлежит сомнению, что именно вторая из них тревожилась катастрофами про-

шлого (такими как всемирный потоп, гибель Содома и Гоморры, историческая

достоверность которой доказана теперь архивами Эблы, еще торговавшей с эти-

ми городами в III тысячелетии до н. э.) и задумывалась о будущих. Афинский же

полис, к духу которого (через Рим или Византию) восходят все европейские

культуры, был замкнут в себе, самодовлеющ и оптимистичен. Для ветхозаветно-

го предания (и для его ранних шумерских истоков, сейчас ставших известными)

в прошлом лежало и единство языка людского, и наступившие потом смешение

языков и разрушение Вавилонской башни. Афиняне, считавшие себя единствен-

ными в мире, а всех остальных — варварами, были беззаботны: они творили но-

вую геометрию и новую трагедию, забыв все бывшие до того. Эту же творческую

беззаботность деятельной и сметающей все былое культуры, устремленной в бу-

дущее, кажущейся радостной и не имеющей досуга, чтобы вспомнить ужасы

прошлого, возродил Ренессанс. Столь глубоко заложенное в самых разных тече-

ниях религиозно-философской мысли Востока и выраженное в его поэзии отре-

шение от мира (и от делания в мире) и сосредоточение на внутренней духовной

жизни не только не привлекло к себе писателей и мыслителей Запада (если не го-

ворить о средневековье — времени, выпадающем из цепи древнегреческо-евро-

пейской преемственности). Оно вызывало гнев и отчуждение: чтобы ограничить-

ся примером, близким нам по месту и времени, напомним хотя бы невиданную

резкость высказываний о буддизме известных русских поэтов и мыслителей от

Хомякова до Вл. Соловьева. Европейская культура до ее увлечения пессимисти-

ческой эсхатологией была, начиная с Афин, занята построением внешнего мира,

конструированием науки и позднее выявлением всех следовавших из нее техни-

ческих возможностей; этот же внешний мир вдохновлял и философов, занятых

обдумыванием его соотношений с внутренним миром человека, и поэтов, нахо-

дивших вовне источники своего вдохновения.

Постепенно мы будем все больше вслушиваться в предшествующие финалу

строки «Salut au Monde» Уитмена:

Каждый из нас неминуем,

Каждый из нас безграничен — каждый из нас обладает

правом на эту землю,

Каждый из нас несет в себе вечные цели земли,

Каждый из нас в равной мере божественен.

Пер.

М. Зенкевича и Н. Банникова

Можно поспорить с поэтической достаточностью преимущественно перечис-

лительного выражения единства человечества у Уитмена, но не подлежит сомне-

нию,

что стихотворение его относится как бы уже к веку космоса, когда космо-

навтам сверху открывается именно тот единый земной шар, которому посвящен

«Salut au Monde». К этому единству постепенно шли многие из поэтов, о которых

говорилось выше.

ПОСТСКРИПТУМ

Статья, отвечавшая одной из давних тем занятий автора в области задуманной

еще Гёте истории всемирной литературы, писалась как введение к антологии из-

бранных стихов русских и западноевропейских поэтов о Востоке. Книга была на-

брана и не допущена к печати из-за этой статьи. Для объяснения по поводу цен-

зурных придирок к ней я был приглашен к О. К. Дрейеру, фактическому дирек-

тору востоковедческого издательства, которое из-за гигантомании, сказавшейся в

попытке слить разные издательства, было названо «Главной редакцией восточ-

ной литературы» издательства «Наука». Среди прочих купюр и изменений нужно

было переделать места статьи, касавшиеся Владимира Соловьева (незадолго до

того высшие чины империи решали, разрешить ли книгу о нем А. Ф. Лосева) и

Киплинга, которого официальная критика продолжала клеймить как империали-

стического автора.

Только в начале первого года реформ антология с этой статьей была напечата-

на

. К тому времени близкой темой в связи с Лермонтовым занялся Лотман

Мировая литература об «ориентализме» в европейской поэзии непрерывно растет.

Интересно, что и в антологиях, составляемых крупными поэтами Европы, все

больше места уделяется восточным авторам, ранее мало известным на Западе: так,

например, в недавно вышедшей в США антологии Милоша представлены почти не-

знакомые англоязычным читателям (в отличие от русских) Ду Фу и Ли Бо. Туннель,

соединяющий великие поэтические традиции мира, начинают рыть с разных сторон.

События последних лет, обострившие рассмотренное выше противоположе-

ние Востока и Запада, вместе с тем с особой силой заставили думать о необходи-

мости учета возможностей катастрофического развития или хотя бы кратковре-

менных подобий катастроф и для культур, продолжающих отмеченный в конце

статьи традиционный технологический односторонний оптимизм, который вос-

ходит в конечном счете к афинскому изоляционизму.

Примечания

Мандельштам

О. О поэзии. Л., 1928. С. 58.

Пер. автора статьи.

Соловьев

Вл.

С. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина // Вл. С Соловьев. Со-

брание сочинений. Т. 7. СПб., [Б. г.]. С. 356.

Соловьев

Вл.

С. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина. С. 356 (исправляю яв-

ную опечатку, вкравшуюся в этом издании в пятое слово цитаты).

Соловьев

Вл.

С. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина. С. 352.

Там же. С. 354.

Уже в XX в. лучший наш исследователь Корана акад. И. Ю. Крачковский отметит:

«Главный эффект — божество в первом лице: неслыханное новшество сравнительно с То-

рой и Евангелием. В Ветхом завете [изложены] речи Иеговы, но говорящий всегда хронист,

пророк, псалмист; речи — цитата. В Евангелии Христос говорит по ходу рассказа, цитирует

не Иегову, а закон и пророков. Нововведение — Аллах сам дает себя услышать и сам нис-

посылает островки своей "книги"; пророк — только посредник» (Коран / Пер. И. Ю. Крач-

ковского. М., 1963. С. 671). Ср. также: Фомичев С. А. Подражания Корану // Генезис, архи-

тектоника и композиция цикла: Временник Пушкинской комиссии. 1978. Л., 1981. С. 44.

См. уже

Черняев

Н.

И. «Пророк» Пушкина в связи с его же «Подражанием Корану».

М., 1908. Возражения Владимира Соловьева (Соловьев

Вл.

С. Значение поэзии в стихотво-

рениях Пушкина. С. 250—355) против этого сближения не учитывают кроме всего сказан-

ного и вероятности того, что первоначально интерес Пушкина к Мухаммеду мог быть про-

бужден еще до ссылки беседами с Чаадаевым, который позднее в «Философических пись-

мах» чрезвычайно высоко о Мухаммеде отзывался, называя его среди нескольких основных

лиц в духовной истории человечества, и утверждал, что «в великом историческом развитии

откровенной религии религия Магомета должна быть необходимо рассматриваема как одна

из ее ветвей». Любопытно, что письмо Чаадаева Пушкину, написанное в 1829 г., кончает-

ся цитатой из Корана: не намек ли это на какие-то их гораздо более ранние разговоры?

Ср. о позднейших слоях: Беляев

Е.

А. Арабы, ислам и арабский Халифат в раннее

средневековье. М., 1965. С. 85—86. Некоторые из ранних, возможно, общесемитских сло-

ев,

в том числе и в названии таких древних городов, позднее разрушенных, существова-

ние которых документально подтверждается новыми находками в Эбле, были отмечены

еще И. Ю. Крачковским в комментарии к его переводу Корана.

Винников

И.

Н. Легенда о призвании Мухаммеда в свете этнографии // Сергею Фе-

доровичу Ольденбургу: К пятидесятилетию научно-общественной деятельности. 1882—

1932.

Л., 1934. С. 124—146.

Аверинцев С. С. Ангелы // Мифы народов мира. М., 1980. Т. 1. С. 77.

Аверинцев С. С. Иудаистическая мифология // Мифы народов мира. Т. 1. С. 588.

Л. А. ЛелековЛ. А. Искусство древней Руси и Восток. М., 1978. С. 94 (с подробной

библиографией).

Как и по отношению к стихотворению Мандельштама «Египтянин», вероятно, что

этим мыслям способствовали беседы поэта с замечательным ассириологом В. К. Шилей-

ко,

чьи переводы с аккадского сходны с приведенными строками.

Блок

А.

О иудаизме у Гейне

II Блок

А.

Собрание сочинений. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 146.

Там же.

Белый А. Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности. М., 1917.

С. 221—222.

Там же. С. 104 и след.

Жирмунский

В.

М. Немецкий романтизм и современная мистика. СПб., 1914; Он же.

Религиозное отречение в истории романтизма. М., 1919, особенно с. 9, 21 (о «романтиче-

ском гностицизме»), 25, 37, 65 и др. (много указаний, важных и для историка русской ли-

тературы, в частности, касающихся параллелей с Тютчевым, содержится и в примечаниях

к этой книге).

Новалис (Фридрих фон Гарденберг). Гейнрих фон Офтердинген. Пг., 1922. С. 140.

Подробнее см. статью «Вино» // Мифы народов мира. М., 1980. Т. 1 (там же литера-

тура вопроса).

См. в особенности: Иванов

Вяч.

И. Дионис и прадионисийство. Баку, 1923.

Бахтин М. М. Вячеслав Иванов //

Бахтин

М. М. Эстетика словесного творчества.

М., 1979. С. 379. В тексте Вяч. Иванова принято написание «Мэнада».

Mirsky S. Der Orient im Werk Velimir Chlebnikovs // Slavistische Beitrage. Munchen,

1975.

Bd. 85.

Батюшков К. H. Сочинения. М., 1955. С. 398.

Парнок С. Стихотворения. Пг., 1916.

См.: Алмаст. Опера в четырех актах по либретто С. Парнок. М., 1939; ср.: Худаба-

шян

К. Автор либретто оперы Алмаст Спендиарова София Парнок // СпендиаровА. Ста-

тьи и исследования. Ереван, 1972.

Белый А. Стихотворения и поэмы. М.; Л., 1966. С. 565; см. там же о возможности

иного интонирования того же стихотворения.

Мандельштам

О. Путешествие в Армению // Литературная Армения. 1967. № 3. С. 98.

Малявин В. В. Китайские импровизации Паунда // Восток—Запад: Исследования.

Переводы. Публикации. М., 1982. С. 246—277.

Gadoffe G. Claudel et l'Univers chinois // Cahiers Paul Claudel. 8. Paris, 1968.

В. M. Алексеев

В.

M. Китайская литература // Литература Востока. Пг., 1920. Вып. 2;

Блок А. Дневник 1920 г. //

А.

Блок. Собрание сочинений. М.; Л. Т. 7. С. 372.

Aus dem Nachlass // Goethe

W. West-ostlicher Divan. Samtliche Werke. Munchen,

1977.

Bd. 3. S. 402. (Пер. автора статьи).

Капица П. Л. Глобальные проблемы и энергия // Эксперимент. Теория. Практи-

ка. М., 1981. С. 430.

Там же. С. 431.

Темы и стили Востока в поэзии Запада // Восточные мотивы. Стихотворения и по-

эмы. М.: Наука. Гл. ред. восточн. лит., 1985. С. 424—470.

См. конец второй статьи этого тома.

СЕМАНТИКА ВОЗМОЖНЫХ МИРОВ И ФИЛОЛОГИЯ

К истории вопроса. В современной лингвистике, как и в поэтике, харак-

терное для предшествующего периода развития науки внимание к преимущест-

венно синтаксическому подходу сменяется обращением прежде всего к семанти-

ке (ср. об этой тенденции не только в лингвистике, но и в других науках: Иванов

1980).

За последнее время можно отметить несколько опытов нового подхода к

лингвистической семантике. Из них заслуживают упоминания следующие, пере-

числяемые здесь в приблизительном хронологическом порядке, соответству-

ющем времени их выдвижения в лингвистике. Раньше других было начато ис-

следование (синхронное и диахронное) семантических универсалий, главным об-

разом грамматических. Работы этого типа были давно уже начаты у нас школой

Н. Я. Марра, в особенности И. И. Мещаниновым, и позднее продолжены А. А, Хо-

лодовичем в лингвистике, О. М. Фрейденберг в поэтике (Фрейденберг 1978), В

последнее время это направление находит отчасти формализованное выражение

в исследовании Р. Тома, применившего к изучению семантических универсалий

естественного языка аппарат математической теории катастроф (Том 1975; Thom

1974;

этот же аппарат используется им и для изложения выводов семантики сю-

жетных построений, о чем Р. Том делал доклад в декабре 1976 г. в Институте

славяноведения и балканистики АН СССР). Другого рода круг исследований в

широком смысле слова можно назвать сопоставлением универсалий, объеди-

няющих не только естественные языки, но и разного рода логические языки. Хо-

тя самые первые опыты этого рода восходят ко времени между двумя мировыми

войнами (из исследований того времени, сохраняющих до сих пор значение, сто-

ит выделить: Schachter 1935), первым фундаментальным исследованием, надолго

определившим ход работ в этой области, остается книга Рейхенбаха (Reichenbach

1947).

Именно это направление получило у нас особенно широкое развитие, от-

части в связи с прикладными задачами автоматического перевода с естественно-

го (русского) языка на искусственный язык, построенный как исчисление преди-

катов первого порядка (Падучева 1974). По сути весьма близкий путь избрало и

направление так называемой порождающей семантики, которое пришло на смену

порождающей грамматике в ее раннем варианте. При всех различиях между эти-

ми направлениями они объединяются тем, что в них предполагается необходи-

мым выделение некоторой глубинной структуры языка, которая может быть со-

отнесена с записью на логическом (или каком-либо другом искусственном) язы-

ке.

Правила перехода от поверхностной структуры к такой записи необходимы и

в той области лингвистических исследований, которые ориентируются в настоя-

щее время на грамматику Монтегю.

Однако этот подход к лингвистической семантике не может считаться единст-

венно возможным. Более того, последовательное применение идей математиче-

ской теории сложности, созданной А. Н. Колмогоровым, к исследованию соот-

ношения между естественными и искусственными языками (Манин 1981) застав-

ляет думать, что, во всяком случае, направление такого перехода для широкого

класса случаев оказывается односторонним. Возможно составление правил пере-

хода от данного текста на естественном языке к некоторому представлению его

смысла, напоминающему логическую запись, но построение правил перехода в

обратную сторону значительно более проблематично в силу исключительной

многозначности естественного языка. Разумеется, здесь, как и в других областях

применения к языку математических, в частности вычислительных, методов,

можно стремиться найти некоторый ограниченный круг текстов, для которых за-

дача выполнима.

Существуют и другие трудности, выявленные, в частности, при попытке по-

строения реалистической трансформационной грамматики, где в ряде случаев

поверхностные структуры называются совпадающими с глубинными (Bresnan

1978),

а также и в серии исследований, посвященных семантике вопросов и во-

просительных конструкций. Занимаясь этим кругом модальных высказываний,

Хинтикка и возглавляемая им школа финских логиков пришла к построению та-

кой новой семантической концепции, в которой, во-первых, рассматриваются как

начальные данные всегда именно конкретные языковые высказывания (а не их

представление на логическом или каком-либо другом языке), во-вторых, логиче-

ский аппарат, необходимый для описания семантики, оказывается существенно

более сложным, чем это предполагалось необходимым не только в порождающей

семантике, но и в грамматике Монтегю (Hintikka 1979). Что касается первой из

этих особенностей концепции Хинтикки, она, по сути, отличается лишь яркой

формулировкой того, что и делается в большинстве работ по порождающей се-

мантике. Как бы ни формулировалась задача авторами, ее решение обычно идет

по пути исследования конкретного языкового текста, для которого строится сис-

тема логической записи. Сложность же этой записи вытекает уже из первых на-

блюдений создателей порождающих грамматик относительно богатства логиче-

ских возможностей языка. Но большинство лингвистов, шедших по близким к

ним путям, не занимались проблемой поиска такого нового аппарата, который в

явном виде позволил бы обнаружить это богатство. Сведение языковых конст-

рукций к исчислению предикатов первого порядка полезно как такая элементар-

ная задача, которая позволяет выявить, что именно в грамматике тех или иных

естественных языков близко к семантике исчисления предикатов (как это было

вслед за Г. С. Цейтиным сделано в последние годы по отношению к категории

прилагательных, морфологически совпадающих с глаголами, в языках типа юка-

гирского, где, как в определенном типе логических языков, и числительные все-

гда оформляются как предикаты). Но после решения этих элементарных задач

возникают задачи неэлементарные. Их и пытается решить семантическая кон-

цепция Хинтикки.

2. Теоретико-игровая семантика и ее истоки. У семантической концепции

Хинтикки есть два основных предшественника, о чем он сам подробно говорит в

ряде своих работ. Первым и, по-видимому, основным должен считаться Л. Вит-

генштейн. Уже в первом сочинении Витгенштейна отчетливо сформулировано

понимание им семантики языка, которое для того времени было слишком новым.

Именно в этих разделах его «Трактата» (где он расходится с Расселом и другими

логиками того времени) и заключается зачаток современных теоретико-игровых

семантических построений. По Витгенштейну, «мысль в предложении выражает-

ся чувственно воспринимаемо... Мы употребляем чувственно воспринимаемые

знаки (звуковые или письменные и т. д.) предложения как проекцию возможного

положения вещей... Знак, посредством которого мы выражаем мысль, я называю

пропозициональным знаком (Satzzeichen). И предложение есть пропозициональ-

ный знак в своем проективном отношении к миру... Предложению принадлежит

все то, что принадлежит проекции, но не то, что проектируется. Следовательно —

возможность того, что проектируется, но не оно само. Следовательно, в предло-

жений еще не содержится его смысл, но, пожалуй, лишь возможность его выраже-

ния. ("Содержание предложения" означает содержание осмысленного предложе-

ния.) В предложении содержится форма его смысла, но не его содержание... Суть

пропозиционального знака в том, что его элементы, слова, соединяются в нем

определенным образом. Пропозициональный знак есть факт... Предложение не

является смесью слов (так же как музыкальная тема не является смесью звуков).

Предложение членораздельно произносится... Только факты могут выражать

смысл; класс имен этого делать не может» (Витгенштейн 1958, 37; многоточиями

заменены номера параграфов, для цитирования не имеющие значения). В этих (и

других, им подобных) сжатых афоризмах «Трактата» была выражена целая тео-

рия языка Витгенштейна, на которой в существенной мере и основывается се-

мантика Хинтикки и его школы.

Для Витгенштейна (как и для всех вышеперечисленных современных направ-

лений семантики, ориентирующихся, подобно самому Витгенштейну и продол-

жающей его идеи школе Хинтикки, на сопоставление естественного языка с ло-

гическим) исходным принципом является допущение, согласно которому «мы не

могли бы сказать о каком-либо "нелогичном" мире, как он выглядит... Изобра-

зить в языке нечто "противоречащее логике" так же невозможно, как нельзя в

геометрии посредством ее координат изобразить фигуру, противоречащую зако-

нам пространства, или дать координаты несуществующей точки» (Витгенштейн

1958,

36—37). На значимости этого постулата, равно действительного и для поро-

ждающей семантики, и для грамматики Монтегю, и теоретико-игровой семанти-

ки Хинтикки, следует остановиться особо. В самом деле, важный для Хинтикки

принцип определения «семантики возможных миров» (который и был положен в

основу заглавия предлагаемой статьи) должен быть понят верно. Хинтикка на-

стаивает не только на том, что речь идет всегда о некотором множестве миров,

которыми задается семантика языка. Не менее важно другое: число и характер

этих миров жестко ограничены, что связано и с границами нашего языка. Сами

возможности оказываются возможностями языковыми.

Одно из наиболее убедительных доказательств этому, представляющих инте-

рес и для поэтики, может быть дано «от противного». Казалось бы, заумь Хлеб-

никова должна представлять собой выход за рамки языка. Но это не так. Там, где

Хлебников строил свой новый язык (исключительно рационалистический по

своим принципам, как легко убедиться при чтении его теоретических статей), а

сам пользовался уже существующим языком (русским), его опыты происходили

целиком лишь в областях, относящихся к возможностям этого языка. Это отно-

сится и к его поэзии, и к его драматургии.

Те пьесы, и в том числе пьесы Хлебникова (и его последователей, прежде все-

го обэриутов — Хармса и Введенского), которые относят к ранним образцам те-

атра абсурда (или заумного театра), можно разделить на две отличающиеся меж-

ду собой группы. В одном случае речь идет о максимуме количества информа-

ции, достигаемом благодаря новизне сообщаемого. Заумной такая пьеса может

представляться только в том смысле, что при передаче такого большого объема

информации (или при таком отличии использования языка в пьесе от обычного

его употребления, как у Хлебникова), она воспринимается преимущественно как

описываемая лишь вероятностными законами (или как хаотическая). Но при этом

в центре композиции остается смысл, а не хаос бессмысленности (Иванов

1977,

104—105). Хлебников — поэт и драматург — «смысловик» (термин Ман-

дельштама). Заумь ему нужна для обретения и передачи смысла.

Особенности театра абсурда Хлебникова можно показать на его пьесе «Гос-

пожа Ленин» (1912 г.), о которой сам он писал в «Свояси»: «В "Госпоже Ленин"

хотел найти "бесконечно малые" художественного слова» (Хлебников 1929, 10).

Пьеса вся происходит в сознании героини. Действующие лица пьесы — голоса,

сообщающие ей о происходящем — Голос Зрения, Голос Слуха, о прошлом — Го-

лос Памяти, Голоса разных сторон ее сознания (Голос Рассудка, Голос Воображе-

ния, Голос Догадки, Голос Воли, Голос Радости, Голос Ужаса, Голос Сознания, см.

также в статьях о Хлебникове во втором томе настоящего издания). Голоса воссоз-

дают картину происходящего, для зрителей невидимую: «действие протекает пе-

ред голой стеной» (Хлебников 1929,246). Трагедия сознания, отгородившегося от

внешнего человеческого мира и не желающего говорить с другими людьми (как в

«Персоне» Бергмана), передана только комбинацией этих голосов. Тема пьесы,

формальное ее построение могли быть отнесены к европейской литературе того

времени, когда осмыслялось экзистенциальное противопоставление «я» и «друго-

го» (L'Autrui раннего Сартра). Но словесное построение опережает эти экзистен-

циалистские опыты. У Хлебникова, как в «Последней ленте Краппа» Беккета (и

еще раньше — в монодрамах Евреинова), использован драматургический минимум

реальных действующих лиц. В первом действии реально их двое — больная и врач

Лоос,

во втором действии — больная и переносящие ее в смирительной рубашке

санитары. Но обо всех других людях мы узнаем только посредством Голосов

чувств и сознания героини. Степень сжатости и точности передачи ее ощущений

едва ли находит себе равных в драматургии XX в. Сопоставим эту пьесу с некото-

рыми из наблюдений в том же «Трактате» Витгенштейна: «Тот факт, что мир есть

мой мир, проявляется в том, что границы языка (единственного языка, который

понимаю я) означают границы моего мира... Мир и жизнь едины... Я есть мой

мир (микрокосм)... Мыслящего, представляющего субъект, нет. Если я пишу кни-

гу "Мир, как я его нахожу", в ней должно быть также сообщено о моем теле и

сказано, какие члены подчиняются моей воле и какие — нет и т. д. Это есть, соб-