Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

ТЕМЫ И МОТИВЫ ВОСТОКА В ПОЭЗИИ ЗАПАДА

Самое разграничение Востока и Запада, о котором дальше пойдет речь, ус-

ловно. Меньше всего мы будем говорить о географии реальной, куда больше — о

различиях и связях духовных. Но они зависят если не от пространства, то от вре-

мени, почти целиком определяются меняющимися культурно-историческими об-

стоятельствами. Поэтому, пытаясь понять, что же имеется в виду, вначале бро-

сим все-таки взгляд на карту.

Поневоле мы будем пользоваться традиционными терминами, условными, как

любое пространственное определение, — кому не случалось путаться, объясняя,

куда надо повернуть: налево или направо. Для Западной Европы, переводы с трех

литературных языков которой представлены в том собрании, введением к которо-

му был первый вариант предлагаемой статьи, Россия издавна казалась Востоком;

мы же называем обычно зарубежным Востоком области, лежащие южнее нашей

страны; отсюда и — для нас географически не вполне точное — понимание вос-

токоведения как преимущественно занятий Передней, Южной и Восточной Азией.

В общность народов России входили многие из тех, кого по традиции называ-

ют «восточными» (ведь уже и в пушкинском «Памятнике» среди народов, кото-

рым он завещает свою поэзию, помянуты явно восточные «тунгус и друг степей

калмык»). Поэтому русская поэзия включает в себя Восток и как часть нашей жи-

вой истории, длящейся в опыте современности. Создатели и читатели русской по-

эзии в наибольшей степени подготовлены к тому, чтобы понять Восток и Запад не

в их противоположении, а в двуединстве. Сами мы соединяем их в себе, разделе-

ние же для нас — не более чем очевидная дань традиции, не всегда обязательной.

Пока же, ограничившись условной парой координат Восток — Запад, четырь-

мя литературными языками (английским, французским, немецким и русским, на

который и сделаны переводы с трех первых) и соответствующими поэтическими

традициями, присмотримся ближе к картине, проступающей при наложении на

последние этих координат, условных, как и любая рационализация, касающаяся

духовной жизни человека.

Тема «Восток — Запад»: противостояние реальное и мнимое

Одно из постоянно повторяющихся в европейской поэзии противопоставле-

ний двух исторических традиций — восточной (в этом случае преимущественно

мусульманской) и западной (христианской) — имеет в виду их историческое

противостояние в средние века. В эпической и балладной форме эта тема вос-

производится при воспоминаниях о крестовых походах (например, у Байрона в

стихотворении «При отъезде из Ньюстедского аббатства»). Ими же вдохновлены

исторические стихи Новалиса. Гейне «реконкисту», борьбу за изгнание мавров,

умеет показать и со стороны изгоняемых.

В литературе XX в. превосходное выражение разных аспектов противосто-

яния Востока Западу можно найти в поэме Г. К. Честертона «Лепанто», с одной

стороны, и в цикле А. А. Блока «На поле Куликовом» — с другой. Внимание

Блока к тройному соотношению Россия — Восток — Запад было обострено (как

и у Андрея Белого) благодаря воздействию пророчеств (в том числе и поэтиче-

ских) Владимира Соловьева.

Примирение Востока с Западом и определение исторической миссии России в

этом примирении составляло предмет постоянных дум и беспокойств Владимира

Соловьева. С предельной ясностью в его поэзии эти историософские идеи выра-

жены в финале «Ех Oriente lux» (1890 г.) и позднее в «Панмонголизме» (1894 г.).

Мысли Соловьева отразились в преображенном виде у Андрея Белого и Блока (в

молодости бывших его учениками и последователями). Блок переживал историю

(на протяжении больших, не менее чем полутысячелетних интервалов) как про-

исходящее внутри него самого, длящееся в его внутреннем жизненном времени.

Мандельштам, в замечательной статье «Барсучья нора» как никто другой опи-

савший эту особенность историософии Блока, говорит: «Блок слушал подземную

музыку русской истории там, где самое напряженное ухо улавливало только син-

копическую паузу. Из каждой строчки стихов Блока о России на нас глядят Кос-

томаров, Соловьев и Ключевский» \

Явление поэта, переживающего историю как лирик, само по себе удивитель-

но.

Еще удивительнее историческая емкость таких его образов, как:

Наш путь — стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

По сравнению с метафорическим лаконизмом стихов из цикла «На поле Ку-

ликовом» разъясненность классицистических «Скифов» не кажется художест-

венным завоеванием: это программная поэзия в таком смысле, в каком говорят о

программной музыке. Отдельные афористические строки и строфы этого стихо-

творения живут сами по себе, но оно менее цельно, чем насквозь музыкальный

(любимое слово Блока) предшествующий цикл, где воплощено триединство Рос-

сии — Востока — Запада, не рационально осмысленное, как в «Скифах», а про-

чувствованное и переданное образно.

Конец эпохи крестовых походов в «Лепанто» Честертона передан противо-

поставлением двух улыбок или двух видов смеха. Одним смехом в начале смеет-

ся стамбульский султан, иным — его противник Дон Хуан Австрийский; в фина-

ле стихотворения улыбается Сервантес, вкладывающий меч в ножны.

Мне случилось услышать мнение Анны Ахматовой о разнице между восточ-

ной и западной поэзией в ту пору, когда ей было предложено переводить Тагора.

По ее словам, при всем ее постоянном интересе к Востоку восточная поэзия ос-

тавалась ей далекой, потому что в ней она не видела знакомого ей юмора; людям,

ее не знавшим, это может показаться странным, но юмор был одним из основных

составляющих начал ее жизни и, как ей представлялось, европейской жизни во-

обще. Смех султана в «Лепанто» — пример того начала, которое противополож-

но европейскому юмору и как бы поясняет мысль Ахматовой. В ее «Подражании

армянскому» она сама спрашивает такого восточного повелителя, с которым не

пошутишь по-европейски (имелся в виду Сталин, которого в этом стихотворении

она спрашивала о судьбе своего сына, его полицией арестованного):

Сладко ль ужинал, падишах?

Ты вселенную держишь, как бусу,

Светлой волей Аллаха храним...

Честертоновская картина конца средневекового противостояния Востока и

Запада мало напоминает, на первый взгляд, исторический цикл Блока. Но Блок

(что бы он потом ни писал, в том числе и в «Скифах») был по западную сторону

того духовного водораздела, на восточной стороне которого — «поганая орда»

(«поганый» — в древнем смысле «языческий») и стамбульский султан. Давая го-

ворить в своей поэзии любым голосам (в том числе и Востока, или «скифского»

начала), он сам с ними никогда до конца не сливался.

В «Споре» Лермонтова то же противоположение дано в форме, исторически

(а не эмоционально) более несомненной: речь идет не об изначально заданной

духовной правоте Запада по отношению к Востоку (как у Блока и Честертона), а

об отлетании духа от засыпающего или заснувшего Востока. В конкретных об-

разах замечательного пушкинского «Стамбул гяуры нынче славят...» эта мораль-

ная неправота показана по сравнению с самим мусульманским законом. Стамбул

отступил от древней правды этого закона:

В нем правду древнего Востока

Лукавый Запад омрачил...

Поэтому и неизбежна будущая гибель Стамбула, которого, «как змия спяще-

го»,

раздавят «гяуры» — люди «лукавого Запада».

Разница межДу такими стихами и сочинениями о Востоке многих других по-

этов-романтиков состоит не просто в поэтическом превосходстве или большей

силе Пушкина и Лермонтова. Для некоторых романтиков, как для По, восточная

обстановка прежде всего экзотична: Восток — почти то же, что фантастические

страны, где происходит действие многих сочинений По.

В европейской поэзии (и шире — в истории европейской духовной жизни) от-

крытие и начало глубокого изучения Востока связано прежде всего с романтиз-

мом и с теми его позднейшими ответвлениями, которые (как символизм Блока и

Белого) оправданно называть «неоромантизмом». Шлегели в пору йенского ро-

мантизма одновременно совершали переворот и в представлениях европейцев об

истории духовной жизни Азии, и в самой литературе, частью которой станови-

лись не только «язык и мудрость» Индии, но и ее словесность. Не отдельные об-

разы, но и целые сюжеты, вокруг них сложившиеся, входят в ту пору в европей-

ские традиции и становятся излюбленными, как ранее античные персонажи, с ко-

торыми восточные герои и героини успешно состязаются. Напомним хотя бы

Шакунталу, которой после перевода Калидасы и появления стихотворения Гёте

(переложенного Тютчевым) посвящаются стихи или целые поэмы. Иногда, как в

«Кубла Хане» Кольриджа, романтические видения, пользующиеся восточными

названиями и образами, граничат с фантазией наяву: это почти заумное стихо-

творение, покоряющее в подлиннике звуковой магией, родилось, по уверению

Кольриджа, во время галлюцинации — в том, что Бодлер позднее назовет «ис-

кусственным райским садом». В других случаях, как у романтиков, в какой-то

мере соприкоснувшихся (через книги, как йенские романтики, или непосредст-

венно, как Пушкин и Лермонтов) с восточной реальностью, эта последняя преоб-

ражается ими в духе романтического ухода от иной, тяготящей их реальности.

Символ Востока как прибежища (что в последнее время все чаще используется и

для истолкования гётевского «Дивана») становится все значимее к концу XIX в.

Сравнивая восточные стихи и поэмы Пушкина и Лермонтова с Байроном (на

них обоих воздействовавшим самым существенным образом), нельзя не заметить,

что его достаточно традиционно-литературное представление о Востоке (хотя и

овеществленное позднейшим его биографическим опытом, уже после написания

поэм приведшим его к западным границам Османской империи) у них заменено

тысячью подробностей, которых не было бы, не окажись они оба на тогдашних

южных границах своей страны, где русская армия теснила мусульманские отряды.

Уже не из биографии и не из истории, а вопреки им — именно прямо из сти-

хов Пушкина и Лермонтова — почерпнуто то поэтизированное представление о

завоевании Восточной (Кавказской) страны как женщины, которое всегда меня

изумляло в «Волнах» Пастернака:

Страны не знали в Петербурге,

Но,

злясь, как на сноху свекровь,

Жалели сына в глупой бурке

За чертову его любовь.

Она вселяла гнев в отчизне

Как ревность в матери, — но тут

Овладевали ей, как жизнью,

Или как женщину берут.

Никому не придет в голову подозревать Пастернака (в особенности по отно-

шению к Кавказу, культуру и поэтов которого он так ценил) в русском империа-

лизме. А картина, убедительно им обрисованная, напоминает одну из главных

тем Киплинга — зачарованность Востоком, не зависящую прямо от той роли, ко-

торую зачарованный играет на Востоке или на Западе. Едва ли не с наибольшей

силой невиданную заманчивость неевропейских стран для европейца передал

Артюр Рембо в «Пьяном корабле», где в самом описании, по словам героя одного

из ранних романов Набокова, слышатся «интонации парижского гамена», оттого

оно так дышит подлинностью, как и стихи Киплинга с их солдатским жаргоном.

И именно этот лихой парижанин в своих скитаниях сквозь экзотический хаос

восточных и западных океанов затосковал о Европе:

Сто раз крученый-верченый насмерть в мальштреме,

Захлебнувшийся в свадебных плясках морей,

Я,

прядильщик туманов, бредущий сквозь время,

О Европе тоскую, о древней моей.

Пер.

П. Антокольского

О Киплинге и Востоке написано так много (и в том числе так много обидно

неверного), что едва ли не лучший способ понять его — это раскрыть сами тек-

сты.

В них мы даже не умом поймем, а сердцем услышим щемящую тоску евро-

пейца, навсегда отравленного Востоком («Мандалей»):

Как заслышишь зов с Востока, наплевать тебе на все

Из «Баллады о Востоке и Западе» чаще цитируются ставшие хрестоматийны-

ми (и оттого неверно понимаемыми) первые строки ее зачина (повторяющегося и

в конце), где говорится о раздельности Востока и Запада; но весь ее сюжет иллю-

стрирует мысль следующих за зачином строк — об их слиянии и условии (пусть

трудновыполнимом), когда оно происходит. Именно к такому слиянию и устрем-

лен был Киплинг в своих стихах (в том числе и в подражаниях восточной фольк-

лорной традиции) и в прозе. Пусть пути этого слияния, иной раз мерещившиеся

Киплингу, покажутся сейчас ложными, мера обогащения европейской литерату-

ры настроениями и картинами Востока, с ним связанная, столь велика, что одно

это выделяет его из всей англоязычной литературы последнего века. Мастерски

воспроизведенная им картина службы в английских колониальных войсках была

частью той до мелочей верной картины тогдашней Индии и сопредельных с ней

стран Южной Азии, которая захватывает в его книгах. Многие путали описанные

им сцены с глубинной сутью его книг (может быть, и ему самому тогда не до

конца ясной). Теперь, в пору диалога Востока с Западом, постепенно становя-

щимся разговором равноправных собеседников, и голос Киплинга звучит по-

иному. Оден, разделявший с другими левыми поэтами своего поколения отрица-

ние политической программы Киплинга, писал в поэтическом некрологе Йейтсу,

что время «взгляды Киплинга простило». Точнее было бы написать, что со вре-

менем сделанное им (и то, что он хотел сказать) выглядит иначе.

Вероятно, критики Киплинга сильно упростили себе задачу, сведя ее к доказа-

тельству заведомо правильного осуждения писателя — певца Империи. А почему

певцу Империи пришло в голову так охарактеризовать разницу между восточ-

ным человеком (индийцем) и западным (англичанином): первый не боится смер-

ти,

но избегает временного прижизненного страдания, тогда как у второго все

силы тратятся на преодоление ужаса перед смертью? Это — лишь одна из мно-

жества возможных иллюстраций того, насколько внутренне Киплинг сопоставлял

Восток и Запад как равных.

В громчайшем трубаче завоеваний прячется тайный завистник восточного

ухода от жизни, подобно тому как в лирике, вроде бы чуждой политических тем,

внезапно говорит своим властным голосом история породившей ее Империи. Но

бросается в глаза другое: поэзия, с которой многие спорили по существу, считая

ее воспеванием Британской империи, пережила конец этой империи. Время ко-

лониальных захватов и опеки над Востоком тех, кто, по Киплингу, «нес бремя

белых», оказалось очень коротким: что такое два века английского владычества по

сравнению с семитысячелетней (я не ошибаюсь: дата выверена археологией и ан-

тропологией) давностью истории культуры до-арийской и индоарийской Индии?

У Киплинга есть чистейшее и незамутненное воплощение его веры в изна-

чальную докультурную справедливость тех истин, которых уже не осталось в за-

падной цивилизации — «Книга джунглей». Никто из руссоистов не доходил до

такого полного отрицания всего искусственного в человеке. Недаром это лучшее

чтение для детей. И недаром в самой вечно-детски-поэтической книге своих сти-

хов — «Сестра моя жизнь» Пастернак напишет:

Для этой книги не эпиграф

Пустыни сипли,

Ревели львы, и к зорям тигров

Тянулся Киплинг.

То,

что он понадобился не для рифмы, явствует из продолжения «Тоски», где

именно киплинговские джунгли и Ганг.

Киплинг открыл европейскому читателю прошлого века — в том числе и по-

этам, от него на первый взгляд предельно далеким, — Т. С. Элиоту и Пастерна-

ку — Восток как поэтическую стихию, побеждающую европейца. Можно вместе

с Т. С. Элиотом (автором восторженного предисловия к сборнику избранных

стихов Киплинга) думать о сугубом прозаизме его поэзии, о том, что он был не

поэтом в традиционном смысле, а гениальным виршеписцем, стихослагателем.

Но в его виршах Восток — может быть, именно благодаря прозаизмам и обыден-

ности слога — раскрылся куда богаче, чем в изъезженных и подержанных тради-

ционно «восточных» образах предшествующей поэзии.

2. Родословная пророков

Восток в поэзии Запада — тема духовная прежде всего. Это нисколько не от-

рицает значения сопоставлений поэтических форм, которые Западом уже начи-

ная с античных истоков новой европейской литературы заимствовались из по-

эзии Востока — она несколькими тысячелетиями старше западной и непрестан-

но влияла на последнюю. Сами эти формальные сходства определялись более

глубинным током мыслей, настроений, образов, шедшим из очагов ранней вос-

точносредиземноморской культуры — духовной колыбели современного чело-

вечества.

В ряду восточных в широком смысле мотивов русской литературы, восходя-

щих отчасти и к более ранней древнерусско-церковнославянской традиции, пре-

жде всего стоят вариации на темы ветхозаветных текстов и сюжетов, начина-

ющиеся с началом новой русской поэзии — с переложений псалмов Ломоносо-

вым — и продолжающиеся вплоть до Ахматовой.

В «Палестине» Вяземского начинается то предельно точное воссоздание ино-

го ландшафта, которое уже предвосхищает бунинское «На пути из Назарета»:

Свод безоблачно синий,

Иудейских небес,

Беспредельность пустыни.

Одиноких древес.

Пальмы, маслины скудной

Бесприютная тень...

Из многочисленных продолжений традиции, начатой Ломоносовым, упомя-

нем хотя бы (кроме подробно разбираемых ниже пушкинских) приведенные в

антологии тексты Ф. Глинки и Языкова, среди стихов которого есть и такое вос-

произведение ветхозаветных сюжетов, как «Сампсон». Благодаря Пушкину и

Лермонтову у всех нас с детства стоит перед глазами перевоплощенная в русской

поэтической стихии ветхозаветная поэзия, постоянно вдохновляющая и поэтов

других больших европейских литератур. Не говоря уже о таких целиком воспи-

танных в этой традиции первосоздателях новой английской поэзии, как Мильтон

и Блейк, напомним хотя бы «Еврейские мелодии» Байрона (в свою очередь, по-

влиявшие на Лермонтова, Козлова и других русских поэтов, их перелагавших),

его же «Валтасара» и циклы стихов Рильке на ветхозаветные темы. В английской

литературе XIX в. замечательный образец повествования на новозаветные темы,

воспроизводящего их при разговорной простоте тона и описаний, дает поэтиче-

ский рассказ Браунинга.

Рассмотрим длящееся в европейской поэзии вплоть до новейших ее вершин

продолжение духовных образов, восходящих к древневосточным и, в частности,

ветхозаветным, на примере темы поэта как пророка, призванного свыше. Всем

нам она хорошо знакома по пушкинскому «Пророку», в своей образности вос-

производящему Книгу Пророка Исайи (гл. 6, ст. 2, 6—9): «Вокруг Его стояли Се-

рафимы; у каждого из них по шести крыл... Тогда прилетел ко мне один из сера-

фимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника.

И коснулся уст моих, и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое

удалено от тебя, и грех твой очищен. И услышал я голос Господа, говорящего:

кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня. И сказал

Он:

пойди...»

Из всех, писавших о «Пророке», не только очевидное внешнее, но и гораздо

более глубокое внутреннее сходство стихотворения с ветхозаветной традицией в

образности и в стиле отметил Владимир Соловьев. Свою мысль о том, что «Биб-

лии принадлежит и общий тон стихотворения, невозмутимо величавый, что-то

недосягаемо возвышенное»

, Соловьев обосновывает в духе современной науки.

Своеобразие автора или текста можно уловить, исследуя прежде всего наиболее

часто употребляемые служебные слова, такие как союз «и». Именно так поступа-

ет Соловьев в своем разборе «Пророка»: «И самый грамматический склад еврей-

ской речи, бережно перенесенный в греческую, а оттуда в церковнославянскую

Библию, удивительно выдержан в нашем стихотворении. Отсутствие придаточ-

ных предложений, относительных местоимений и логических союзов при нераз-

дельном господстве союза и (в тридцати стихах он повторяется двадцать раз)

настолько приближает здесь пушкинский язык к библейскому, что для какого-

нибудь талантливого гебраиста, я думаю, ничего бы не стоило дать точный

древнееврейский перевод этого стихотворения»

. В самом деле, подобное на-

громождение союза «и» отмечается как одна из характернейших черт стиля оп-

ределенных (стилистически выделенных) мест древнееврейского оригинала

Ветхого Завета.

Но вернемся к самому сюжету. В семитских поэтических традициях рассказ

этот не стоит одиноко: ему вторит и многократно переданное в Коране предание

об избрании пророка Мухаммеда, также вдохновлявшее Пушкина. Как писал

Владимир Соловьев, «относительно Мухаммеда известно из Корана, что его по-

сланничество началось с какого-то особого явления, истолкованного затем как

явление ангела. Это явление имело определенный характер кошмара по описа-

нию самого Мухаммеда: кто-то сильно и продолжительно давил его среди сна,

заставляя прочесть слова в открытой книге. После того как Мухаммед прочел, он

встал и вернулся домой, где рассказал о происшествии своей жене. Вскоре затем

он имел другое "видение", но не в пустыне, а у себя в садовой беседке: он видел

на некотором расстоянии какую-то огромную светлую фигуру, которая также по-

том была признана за ангела, но в описании Мухаммеда это второе явление от-

мечается еще большей неопределенностью, чем первое»

Приведя последнее четверостишие первого из пушкинских «Подражаний

Корану»:

Мужайся ж, презирай обман,

Стезею правды бодро следуй,

Люби сирот, и мой Коран

Дрожащей твари проповедуй, —

Владимир Соловьев замечает: «Это действительно близко к мысли и языку Му-

хаммеда. "Презирай обман", "люби сирот" — это буквально. Но, чтобы оценить

всю верность последнего стиха, хотя он и не буквален, нужно вспомнить рассказ

Мухаммеда о том, как однажды на дороге его окружила толпа джиннов-

идолопоклонников; заметив их, он стал проповедовать единого истинного Бога, и

джинны с трепетом слушали его. Если под "дрожащей тварью" разуметь, как и

следует, арабов-идолопоклонников вместе с их джиннами, то, действительно,

повеление Божие Мухаммеду получит в пушкинском стихе самое верное и пол-

ное свое выражение»

. Соловьев был прав, подчеркивая верность следования ду-

ху Корана у Пушкина. Это можно подтвердить и анализом формы изложения.

Различие в повествовании от лица пророка-поэта в Книге Пророка Исайи и в

«Пророке» Пушкина, но от лица вдохновившего его божества в «Подражаниях

Корану» Пушкиным было осознано. В «Примечаниях» к ним поэт говорит: «В

подлиннике Аллах везде говорит от своего имени, а о Магомете упоминается

только во втором или третьем лице»

. Но при следовании особенностям содер-

жания и формы известного ему (не вполне точного) перевода Корана Пушкин

вводит и мотивы, прямо предваряющие его собственного «Пророка»: язык, ода-

ренный Богом «могучей властью над умами» в первом из «Подражаний», вскоре

преобразится в замену «грешного языка» «жалом мудрыя змеи». Пушкин при

своем изумительном умении перевоплощаться в иные культурные стили дости-

гал при этом и выражения своих заветных автобиографических образов: ведь

нельзя же сомневаться, что сохранившаяся лишь в рукописи шестого из «Подра-

жаний Корану» строфа:

Они твердили: пусть виденья

Толкует хитрый Магомет,

Они ума его творенья,

Его ль нам слушать — он поэт!.. —

прямо предвосхищает позднейшие пушкинские стихи о поэте и черни. В «Про-

роке» объективированы в виде подражаний или уподоблений существовавшим

историческим образцам собственные авторские ощущения времени, когда, по

словам одного из ранних вариантов «Вновь я посетил...», ссыльного поэта

Таинственным щитом

Святое провиденье осенило.

Поэзия, как ангел-утешитель,

Спасла меня, и я воскрес душой.

Шестикрылый серафим с мечом, рассекающим грудь, из «Пророка» сродни и тем

крылатым ангелам, описанием которых в рукописи кончается «Воспоминание»:

И нет отрады мне — и тихо предо мной

Встают два призрака младые,

Две тени милые, — два данные судьбой

Мне ангела во дни былые;

Но оба с крыльями и с пламенным мечом.

И стерегут... и мстят мне оба.

И оба говорят мне мертвым языком

О тайнах счастия и гроба.

Напомним, что в Коране ангелы — вестники Аллаха — стерегут вход в Ад и в

Рай. Только бесстрашие при погружении в самого себя, в глубинные и иногда

пугающие источники творчества позволяет гению «перейти вброд реку времени»

(из стихов В. М. Иллич-Свитыча, поставленных эпиграфом к его словарю ност-

ратических языков; можно сравнить со строкой Ленгстона Хьюза: «Моя душа

стала глубокой как реки»).

Сравнение «Подражаний Корану» с «Пророком» в очевидных их сходствах,

давно замеченных

, позволяет современному ученому усмотреть в них одновре-

менно и высочайшее по силе самовыражение, и провидение общих глубинных

истоков ветхозаветной традиции и Корана, подозревавшихся раньше теми, кто

видел в сурах Корана след разных хронологических слоев

Чем объясняется прочувствованное Пушкиным изнутри сродство наития, по

легенде снизошедшего на Мухаммеда, и откровения пророка Исайи? Одна из

причин — историческая, коренящаяся в единстве обеих семитских традиций, из ко-

торых более древняя — ветхозаветная — к тому же еще и прямо влияла на ей

родственную, но позднейшую — мусульманскую. Но есть и другая сторона, по

отношению к призванию Мухаммеда давно раскрытая

: это призвание напоми-

нает посвящение шамана во всех тех обществах, где на первый план выдвигались

личности, которые по своему психофизическому устройству могли слышать в

себе самих голос бога, их призывающий. Как замечает по поводу приведенного

выше в связи с пушкинским «Пророком» места Книги Пророка Исайи С. С. Аве-

ринцев, «в позднеиудейской и христианской мифологии древнее представление

об огненной природе ангелов испытывает воздействие стоической доктрины о

всепроникающем и животворящем духовном огне — "огненной пневме". В вет-

хозаветном видении Исайи Серафим совершает над пророком инициацию при

посредстве очистительно-опаляющего раскаленного угля с жертвенника»

, в

чем, как и в ветхозаветном мессианизме, обнаруживается «судьба часто мучи-

тельной призванности, постигающая всякого рода шаманов, прорицателей и т. п.

(ср.

библейских пророков)»

Владимир Соловьев, разбирая «Пророка» Пушкина, замечает, что проникно-

вение в тайны всемирной жизни — от подводного хода морских гадов до полета

ангелов — отличает автора стихотворения от его ветхозаветных источников, на-

целенных не на природу, а на историю. Именно этим мотивом «всеведенья» и

начинается лермонтовский «Пророк». Истоки этой традиции — иные, как и кор-

ни образа пустыни, где влачился пушкинский пророк и куда из городов бежит

пророк лермонтовский. Ему покорна земная тварь (не люди), а его слушатели —

звезды, что и его самого им уподобляет (вспомним «Выхожу один я на дорогу...»).

Византия и «Белая Индия»

Для многих крупнейших поэтов Европы Азия — край, с которым их связыва-

ет древний слой «прапамяти» (слово, употребленное в этом именно смысле Ах-

матовой). Как сказано еще в одном стихотворении Ахматовой той военной поры,

когда она в эвакуации жила в Ташкенте,

Я не была здесь лет семьсот

Но ничего не изменилось...

Иногда (как у той же Ахматовой) могут иметься в виду конкретные особенно-

сти родословной поэта (вспомним у нее же: «Мне от бабушки-татарки...»). Иные

из больших западных писателей Европы (как Гессе), старавшихся понять древне-

восточную мудрость, в автобиографических стихах высказывали сожаление о

том, что не знают Востока так хорошо, как их предки (дед Гессе по матери был

знатоком дравидийских языков).

В «Индийском мотиве» и «Индийском мудреце» Бальмонт воспроизводит

достаточно распространенные в то время идеи индийской философии. Однако

его «сновидение иного сновиденья» напоминает и о Владимире Соловьеве, точно

так же понявшем лермонтовский «Сон».

Но у поэтов начала XX в. чаще речь идет, как в индийских стихах Йейтса, о

предполагаемых древних общих корнях мифов и языка, объединяющих Европу и

Азию, или, как у Хлебникова, о циклическом ходе истории, лучше всего осмыс-

ленном в древневосточных же учениях.

У Йейтса же в «Даре Гаруна аль-Рашида» можно найти пример использования

восточных (арабских) имен и традиционных образов как способов остраненного

воплощения своей — при этом сугубо личной — темы. Необычная роль жены

поэта как медиума подробно описана им в книге «Видение». Этот его личный

опыт достаточно близок к изображенному в «Даре Гаруна аль-Рашида». Вне био-

графического комментария данное произведение могло бы казаться умелой сти-

лизацией — восточный фон понадобился для того, чтобы сделать этот (для евро-

пейца, на первый взгляд, удивительный) духовный опыт как бы более понятным.

Восточные одеяния не подчеркивают, а скрадывают чудесность происходящего.

Как и другие вещи позднего Йейтса, «Дар Гаруна аль-Рашида» представляет ред-

кий пример найденного равновесия темы и формы выражения, спокойствия тона

и внутренней напряженности.

Из стихотворений Йейтса «Мохини Чаттерджи» имеет реальную биографиче-

скую основу; оно написано в 1929 г. — сорок с лишним лет спустя после его зна-

комства с индийским ученым, чьим именем названо стихотворение. В еще более