Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

Солнца Бог! Ему

на

благо

Приготовь ты этот луг!

Луг никто пусть

не

отнимет,

Луг никто пусть

не

отсудит!

Пусть на том лугу пасутся

У него быки

овцы,

Кони

мулами пасутся.

Не только самое представление

загробном мире

как

пастбище,

где

пасутся

домашние животные, приносимые

жертву

сжигаемые

при

погребении царя,

но

название этого пастбища (хеттское цеИи, родственное греческому названию

Елисейских полей

имени восточнославянского «скотьего бога» Велеса) возво-

дится

общеиндоевропейскому.

Тот

же

вывод можно сделать

и по

поводу древнехеттского гимна богу Пирве,

самим писцом-хеттом записанного

четким делением

его на

двустишия.

этом

гимне отражена

другая характерная особенность поэзии

на

древних индоевро-

пейских языках

—

имя самого бога Пирвы (родственное имени Перуна

—

бога

княжеской дружины

восточных славян) повторяется

звуках других слов сти-

хотворения, построенного, таким образом,

как

анаграмма Пирвы:

Это воины дружины

Путь для Пирвы проложили...

В стихотворении

архаическом ритуальном контексте упоминается слово

«собрание»

(tuliya\

известное

и из

ряда позднейших древнехеттских текстов

родственное древнеисландскому

pulr

'вития, жрец, говорящий

при

совершении

обряда'. Следовательно,

самом словоупотреблении ранних хеттских стихо-

творных гимнов можно видеть след древнеиндоевропейской традиции, облег-

чающий

ее

реконструкцию.

Столь

же

ранние общеиндоевропейские истоки можно предполагать

и по от-

ношению

основной части обнаруженного

во

время раскопок 1970

г.

древне-

хеттского мифа

детях царицы города Канеса. Хотя этот

миф и

соотнесен

с ре-

альными малоазиатскими городами

—

Канесом (Несой)

Цальпой

(на

берегу

Черного моря

—

«Моря Цальпы»

хеттов),

где

хетты обитали

на

рубеже

III и

II тыс.

до н. э., его

сюжет намного древнее. Речь

в нем

идет

чудесном рождении

тридцати мифологических героев-близнецов, которые вступают

кровосмеси-

тельный брак

со

своими тридцатью сестрами. Следы этого индоевропейского

мифа обнаруживаются

и в

древнеиндоиранской традиции,

и в

древнеирландской

(рассказ

трех братьях

—

близнецах Финдеамне, которых

их

сестра уговорила

вступить

с ней в

брачную связь, см. выше

статье

реконструкции литературы).

Как повествует хеттский миф, «первые

из

сыновей

не

узнали своих сестер.

По-

следний

же

сказал: "Не будем брать

жены своих сестер.

Вы не

совершите такого

поступка.

Это не по

нашему закону".

Но те

провели

уже

ночь

сестрами своими».

Наиболее близкой типологической аналогией является легенда

о То

Кобинане

меланезийском мифе: этот культурный герой вводит

во

втором поколении запрет

на кровосмесительные браки между братьями

сестрами, которые

первом поко-

лении между собой женились, после того

как

мифологическая героиня (соответ-

ствующая царице Канеса

хеттской повести) родила культурных героев

первых

женщин. Судя

по

стилю,

тому

же

древнейшему слою хеттской литературы

от-

носится первый

из

распространенных

в ней

образцов гротеска

—

диалог Храма

бога Грозы

чудовищами, которые, подобно Гераклу, должны были выполнить

удивительные

трудные подвиги,

но

вернулись

признанием своей неудачи.

Литература хатти

Хеттская литература раннего времени, предшествовавшего хурритскому

влиянию, складывалась благодаря взаимодействию устной традиции хеттов,

близкой

ранним формам устной словесности

на

других родственных хеттскому

анатолийских языках

—

лувийском (язык Лувии

на юге

Малой Азии)

палай-

ском (язык Палы

на

северо-востоке Малой Азии),

литературы древних обитате-

лей севера Малой Азии, говоривших

на

неиндоевропейском языке хатти. Этот

последний язык, существенно повлиявший

как на

хеттский,

так и на

палайский,

является древнейшим представителем северо-западнокавказской (абхазо-адыг-

ской) семьи языков (составляющей часть более обширной северокавказской

группы, которая включает также дагестано-нахские языки).

хаттских обрядо-

вых текстах сохранились целые сочетания слов, находящие точное соответствие

в кабардинском

адыгейском фольклоре,

где

отражена древняя адыгская тради-

ция, особенно близкая

хаттской.

частности, хаттское

Ша-razzil

'темная земля

имеет точное соответствие

аналогичном словосочетании

кабардинских

фольклорных текстах архаического содержания

(ср. о

семантических параллелях

этому сочетанию ниже

статье

лувийской поэзии). Обрядовые формулы

хаттских текстах, содержащих заклятие против

зла

(хаттское

уае

кабардинское

е,

черкесское

1эй

'зло, злое, дурное'), практически буквально совпадают

хаттском

и адыгском языках. Таким образом, исследование хаттского языка

поэзии

от-

крывает широчайшие возможности

для

изучения исторической поэтики фольк-

лора северокавказских народов.

Сохранившиеся

архиве хеттских царей отрывки позволяют утверждать,

что

на языке хатти писались стихи

фиксированной метрической, строфической

звуковой формой. Некоторые

из них, в

частности стихотворные величания царя

царицы, были переведены

на

древнехеттский язык,

как

были переведены

сти-

хотворные обращения

божествам

указанием различных

их

обозначений

на

«языке богов»

и на

«языке людей» (букв, 'среди богов

среди людей'):

Тебя лишь смертные зовуг Тахатанвити,

Среди богов ты Мать Источников

—

Царица!..

Тебя лишь смертные зовут Вассецилли,

Среди богов ты

—

царь, подобный Льву!

Различение «языка богов»

«языка людей» напоминает

сходной античной

традиции

(в

связи

этим существенно

и то, что

гомеровское особое название

«крови богов» представляет собой заимствование

из

хеттского)

и о

подобном

ж?

разделении

древнеисландской

древнеирландской поэзии*

египетских тек-

стах

(а

также

и у

других народов Евразии,

частности

фольклоре айнов).

С ре-

лигиозной традицией туземного населения, говорившего

на

языке хатти, связаны

наиболее древние хеттские мифологические тексты. Эти тексты дошли до нас в

качестве составных частей архаичных ритуалов. Составной частью ритуала, от-

мечавшего праздник Нового года (на языке хатти Puruliya), является мифологи-

ческий рассказ о Змее. Этот рассказ может быть сопоставлен с аналогичными ри-

туальными сражениями божества с его врагом, которые приурочивались к ново-

годнему празднику у различных народов мира. В хеттском мифе рассказывается

о том, как бог Грозы отомстил своему врагу — Змею, который до этого одержал

победу над богом. Миф дошел до нас в двух вариантах. В первом, более древнем

варианте, мщение удается благодаря человеку по имени Хупасияс, которого бо-

гиня Инара дарит за это своей любовью. Во втором варианте мифа бог Грозы со-

единяется с дочерью человека по имени Бедный (Убогий), для того чтобы родить

сына, который затем женится на дочери Змея и помогает своему отцу получить

обратно сердце и глаза, отнятые у того Змеем. То, что во втором, более позднем

варианте, бог мстит с помощью сына, специально для этого рожденного, напо-

минает аналогичный мотив в хурритском эпосе о боге Кумарби, переложенном

на хеттский язык в более поздний период. Характерно, что оба мифа (о Змее и о

Кумарби) оказали воздействие на легенду о Тифоне в греческой мифологии. Гре-

ки до времен Эсхила сохраняли память о «халибах» — хатти, первых изобретате-

лях железа, обитавших на черноморском берегу Малой Азии. Неудивительно,

что и в мифологии греков есть следы воздействия этого народа.

Другой древний миф, отражающий поверья аборигенов, описывает исчезнове-

ние бога и вызванную этим засуху или другие беды, попытки других богов или

людей найти и вернуть бога, его возвращение и возрождение природы или устра-

нение бед. Этот миф о скрывающемся боге можно восстановить на основании не-

скольких близких друг к другу хеттских версий, различающихся тем, что в них в

качестве исчезающего божества выступают разные боги, обычно связанные с той

же туземной традицией: бог Грозы, хаттский и хеттский бог плодородия Телепи-

нус,

богиня Инара (выступающая и в мифе о Змее), богиня Анцили и другие бо-

жества. Когда исчезает Телепинус, он уносит с собой «зерно, богиню полей, рост

растений, их цветение и насыщение соками. Телепинус ушел в поля, луга и боло-

та. В болоте лесном он остался. Там его опутали водяные лилии. И ни полба, ни

ячмень больше не цветут. Коровы, овцы и люди больше не дают потомства. А те,

что были беременны, не могут никак разродиться. Горные долины засохли. Ис-

точники пересохли. И в стране начался голод, так что и люди и боги умирают с

голоду». Бог Солнца посылает орла на розыски Телепинуса, но тот его не находит.

Когда после этого за ним по наущению Богини-Матери на розыски отправляется

бог Грозы, он терпит поражение, о чем в мифе повествуется в гротескной форме,

напоминающей описание злоключений бога Тора в «Эдде»: «В городе Телепинуса

к воротам пошел было он, но не смог отворить их. Он только сломал о замок ру-

коятку своего молота. Потом он вернулся восвояси, бог Грозы, и уселся на своем

престоле». Бог Грозы обижен тем, что следом за ним на розыски Телепинуса по-

сылают пчелу. Он говорит Богине-Матери: «Большие и малые боги его искали, но

его они не нашли. Как же сможет эта пчела его найти? Ее крыло маленькое, и са-

ма она маленькая. Этим ведь пчелы и отличаются». Но как раз маленькой пчеле и

удается выполнить повеление Богини-Матери, сказавшей ей: «Иди! Ищи Бога Те-

лепинуса. Когда ты его найдешь, ужаль его в руки и в ноги, чтобы поднять его с

места. Возьми воску, намажь воском ему глаза и руки, очисти его и освяти его и

приведи его ко мне!» Роль пчелы в мифе о Телепинусе находит параллели в ми-

фах других народов (в том числе в «Калевале»). Следы влияния хаттского и хетт-

ского мифов о Телепинусе и пчеле, его находящей, обнаружены на широкой тер-

ритории от Восточного Средиземноморья, включая Грецию, до Закавказья.

Литература Древнехеттского царства XVII—XVI вв. до и. э.

В период Древнего Хеттского царства, когда хеттские писцы старались тща-

тельно перевести и записать исчезающую литературу на языке хатти, уже став-

шем мертвым, духовная культура этого царства вовсе не была столь архаичной,

как можно было бы думать по одним этим текстам.

«Таблица Телепинуса» близка по своей задаче и структуре к «Завещанию

Хаттусилиса I»: оба текста представляют собой обращение хеттского царя к соб-

ранию. Дословное совпадение некоторых мест обоих текстов позволяет думать,

что «Завещание Хаттусилиса I» (или другие подобные ему обращения хеттских

царей к собранию) послужило в известной мере образцом для Телепинуса.

Многочисленные походы древнехеттских царей против отдельных городов

Малой Азии (например, Цальпы на Черном море у устья современной реки Кы-

зыл-Иырмак) и Северной Сирии (например, Хальпы — современное Алеппо)

описаны в специальных хеттских исторических сочинениях, фрагменты которых

дошли до нас. Некоторые из этих древнехеттских исторических рассказов, как и

конец «Летописи Хаттусилиса I», сравнивающего себя с Саргоном Аккадским,

продолжают в известной мере месопотамскую традицию повестей о великих ца-

рях Аккада, к которой примыкает древнехеттский текст легенды о Нарам-

Суэне— потомке СаргонаГ В древнехеттском тексте легенды, позволяющем

частично восстановить старовавилонский оригинал, до нас не дошедший и силь-

но отличающийся от позднейшего новоассирийского, Нарам-Суэн, потерпевший

поражение в трех походах подряд, гадает, боги с ним воюют или смертные. Для

этого колют ножом раба и в зависимости от того, покажется ли у раба кровь, ре-

шают, каков исход гадания.

Сходный способ гадания известен и в других древнехеттских текстах, в том

числе в рассказе о людоедах, с которыми воевали хетты, где один из героев гово-

рит: «Если он попадет стрелой в цель, тогда он бог; а если он не попадет стрелой

в цель, тогда он смертный и мы с ним сразимся!» Для подобных хеттских сочи-

нений характерно соединение исторического повествования с мифологическими

рассказами или уподоблениями. Порою в них обнаруживается школьная уче-

ность автора текста — писца или поэта. Она сказывается, например, на образе

богини Солнца, сидящей на своем престоле и пишущей клинописное послание,

где упоминается город, куда надлежит идти хеттскому войску. Этот образ завер-

шает сохранившуюся часть весьма примечательного древнехеттского стихотвор-

ного сочинения, посвященного выходу хеттов в Северной Сирии к Средиземно-

му морю. Событие это отмечалось как важнейшее для истории Древнехеттского

царства в целом ряде исторических и ритуальных древнехеттских текстов. В по-

этическом рассказе оно предстает как подвиг героя, который превратился в Быка

(видимо, отзвук восточносредиземноморской легенды, сказавшейся и в предании

о критском царе-быке Минотавре) и сдвинул гору, стоявшую на пути хеттов:

«Поглядите, превратился он в огромного Быка,

Поглядите, у него рог немного согнут!»

Спрашиваю: «Отчего рог немного согнут?»

Отвечает он тогда: «Я ходил в поход.

Загораживала путь нам гора большая.

Подошел тогда к ней Бык, гору он подвинул.

Море победили мы. Оттого и согнут рог!»

Образные уподобления действующих лиц животным встречаются и в собст-

венно исторических сочинениях: Хаттусилис I в своей «Летописи» не раз называ-

ет себя львом (что, видимо, соответствует традиции хатти, где лев и герой обозна-

чались одним словом); в древнехеттской надписи XVII в. до н. э. о войне с Халь-

пой врага уподобляют медведю, обложенному в берлоге во время охоты; в «Заве-

щании Хаттусилиса I» его автор обращается к слушателям с призывом: «Ваш род

да будет единым, как волчий!» Тотемистический образ царя-волка и его языковое

обозначение восходят к глубочайшей (индоевропейской и евразийской) древности.

Отличительной особенностью древнехеттской исторической прозы является

необычный лаконизм, предполагающий длительную традицию (как полагают не-

которые ученые, хаттскую), подготовившую стиль, напоминающий иных латин-

ских авторов. Примером может служить рассказ о военачальнике с хурритским

именем Анумхерва (мифологическому детству которого, возможно, посвящен

один из интереснейших древнехеттских фрагментов): «Они сражались под Цаль-

пой. Его ранили. Анумхерва был в Цальпе. И из города он увидел отрезанную

голову своего сына. Он наполнил золотую чашу, и в нее налил яду. И ее он вы-

пил».

Таким лапидарным слогом написана и дворцовая хроника — собрание на-

зидательных рассказов («анекдотов») о проступках придворных и должностных

лиц, сурово наказанных царем. К этому жанру, позволяющему говорить о специ-

фической форме хеттского юмора, свойственного впоследствии хеттской литера-

туре,

примыкает и написанный по-аккадски рассказ об осаде города Уршу, под-

робно описывающий уловки военачальников, обманывающих царя. Структура

этого текста, в котором чередуются реплики царя и приходящего к нему вестни-

ка, напоминает тот предшествовавший древнегреческой трагедии жанр «балага-

на»,

который был реконструирован О. М. Фрейденберг на основании архаиче-

ских образцов типа «Семеро против Фив» Эсхила.

5. Среднехеттские литературные памятники

В молитвах времени Среднего царства (XV в. н. э.), обращенных к богам,

хеттские цари жалуются, что вторгшиеся в их страну племена каска отняли у

хеттов, а значит и у их богов, города северной Малой Азии — древние культовые

центры, приносившие богам жертвоприношения. В среднехеттское время сочи-

нена и молитва Кантуцилиса, где поэтически выражены мысли об ограниченно-

сти человеческой жизни и ее обреченности, напоминающие не только по сути, но

и по сдержанности изложения образцы ветхозаветной мудрости. По жанру и по

некоторым поэтическим образам молитва Кантуцилиса продолжает шумерские

поэтические сетования, но автор-хетт сумел подняться до философской и лири-

ческой высоты в непосредственном обращении к личному богу Кантуцилиса;

К смерти привязана жизнь. К жизни привязана смерть.

Вечно никто не живет. Годы у нас сочтены.

Если же вдруг человек вечно живущим бы стал,

Злые болезни тогда были б ему нипочем!

Из-за болезни моей дом мой стал домом тоски:

Из-за печали моей им тяготится душа —

Кровлю худую пробьют слезы, как капли дождя.

Словно я годы уже, десятилетья болел,

Выросла в сердце печаль, стал тяжелее недуг,

Ночью в постели томлюсь. Сладкого сна не видать!

К ложу ночному тогда вести дурные идут,..

Вольное использование мотивов шумерской и аккадской поэзии, как в молитве

Кантуцилиса, характерно и для относящихся к тому же периоду гимнов Солнцу, в

которых обнаруживаются разительные совпадения с современными им египетски-

ми.

Из черт, общих для хеттского гимна Солнцу и для египетской надписи Амен-

хотепа IV (Эхнатона) — клятвы Солнцу, следует особо выделить мотив колесницы

Солнца, запряженной конями (см. ниже статью о гимнах богу Солнца). Речь идет

о новом, скорее всего, по происхождению митаннийском (хурритском) мотиве,

сходном с индоиранским (позднейший отзвук того же мотива видят в Четвертой

Книге Царств). В этой связи обращают на себя внимание и другие черты, объеди-

няющие хеттский гимн с индоиранскими, Строки в хеттском гимне, где речь идет о

божественном «вознице» солнечной колесницы и где к Солнцу автор обращается:

Слева

От тебя летят по небу Страхи —

находят разительную аналогию в «Авесте» («Яшт», X, 126), где демон Рашну летит

слева от Митры. Весь этот круг представлений мог быть усвоен через посредство

хурритов, испытавших сильное влияние индоиранцев, сосуществовавших с хурри-

тами в Митанни. Но в хеттском гимне эти представления совмещены и с наследи*

ем хаттской обрядовой поэзии, из которой, в частности, заимствован оборот «Стра*

хи и Ужасы», позднее оказавший влияние на гомеровскую греческую традицию,

Наряду с чертами, которые можно считать архаическими, в хеттских гимнах

Солнцу находятся и мотивы, перекликающиеся с позднейшей ветхозаветной ли-

тературой и даже ее продолжениями, в частности, характерно выражение: «Я иду

своей дорогой правды» (ср. Книгу Притчей Соломоновых, гл, 8,20) — и мысль о

боге как покровителе обиженных;

Как родным, обиженным ты людям

Покровительствуешь сиротливым,

И возмездие один даешь ты

За обиженных и сиротливых...

Из многочисленных аналогий ветхозаветной и новозаветной литератур, обна-

руживаемых в среднехеттских текстах, следует отметить образ вина как крови,

сопоставляемой с символом причастия, который употребляется в среднехеттском

тексте военной присяги.

К среднехеттскому времени на первый план начинали выдвигаться южные и

юго-западные области Малой Азии, что отражено в анналах царя Тудхалияса и в

историческом рассказе о Маддуватасе, где впервые упомянуты ахейцы Аххиявы.

К этому времени восходят самые ранние образцы ритуалов, составленных от

имени жриц — обитательниц этих областей. Едва ли не наиболее ранним приме-

ром может служить ритуал жрицы Мастигтас родом из Киццуватны (область со

смешанным хуррито-лувийским населением). В заключительных словах этого

ритуала отражены поверья, связанные с характерным для хурритов циклическим

представлением о времени:

До дня, когда цари минувшего вернутся,

Чтоб узнать, что с их страною сталось,

Печать останется на этом роге,

Он будет распечатан лишь тогда!

6. Новохеттская

литература

(XIV—XIII вв. до н. э.)

Наибольшую поэтическую ценность, кроме рассмотренных переводов с хур-

ритского, в новохеттской литературе представляют ритуалы и мифологические

отрывки (о гневе Великого Бога, где встречается общий для фольклора разных

народов мотив обиженной волшебницы), повторяющиеся и в лувийских фраг-

ментах и связанные, как и переводы с хурритского, с культурным влиянием юга

Малой Азии и Сирии.

Контакты с Сирией, бывшие одной из причин проникновения к хеттам хур-

ритского культурного влияния, в новохеттский период привели также и к появ-

лению хеттского мифа о боге Ваале и богине Ашерту, тщетно его соблазнявшей,

но затем обвинившей его в посягательствах на ее честь, что близко к позднейшей

ветхозаветной истории Потифара. В свою очередь, в архиве Угарита, бывшего в

новохеттское время вассалом хеттов, найдены образцы хеттской словесности,

среди них отрывок мифологического содержания на хеттском языке с шумер-

ским и аккадским переводами.

Мысль о смирении земного царя перед богом, насылающим чуму, объединяет

молитвы Мурсилиса с Книгой Исхода в древнееврейской литературе. Сходство

усиливается благодаря тому, что и Мурсилис говорит о египетской чуме, позднее

пришедшей к хеттам. Согласно изложенному в этих текстах взгляду, перекли-

кающемуся с идеями ветхозаветной древнееврейской литературы, за грехи отца

может ответить сын. Но так или иначе возмездие рано или поздно приходит. Не

только подобные молитвы, в которых можно видеть отдаленный прообраз соот-

ветствующих мест Ветхого Завета, но и особенности формы молитв обнаружи-

вают разительное сходство с ветхозаветной литературой. Среди этих особенно-

стей— образные уподобления целых ситуаций, напоминающие библейские

притчи: «Птица возвращается в клетку, и клетка спасает ей жизнь. Или если рабу

становится почему-либо тяжело, он к хозяину своему обращается с мольбой. И

хозяин его услышит его и будет к нему благосклонен, то, что было ему тяжело,

хозяин делает легким. Или же если раб совершит какой-либо проступок, но про-

ступок этот перед хозяином своим признает, то тогда что с ним хочет хозяин де-

лать,

то пусть и сделает. Но после того как он перед хозяином проступок свой

признает, душа хозяина его смягчится, и хозяин этого раба не накажет. Я же при-

знал грех отца моего как свой грех; это истинно так, я совершил это».

В этой концепции, близкой к позднейшим религиозным учениям Востока, от-

четливо выражена мысль о личной ответственности свободного человека перед

потомством и историей, свойственная тому миросозерцанию, которое может

быть восстановлено на основании различных хеттских текстов. Но с трагическим

голосом пробудившегося исторического сознания личности, звучащим в молит-

вах Мурсилиса, сочетаются отзвуки унаследованных от более древних времен

наивных антропоморфных представлений о богах. Как и автор более ранней

среднехеттской молитвы во время чумы, Мурсилис пытается вызвать сочувствие

богов, убеждая их: чем меньше останется в живых людей, тем меньше будет жер-

твоприношений, и боги станут голодать (с помощью такого же довода бог в хетт-

ско-хурритском эпосе убеждает Кумарби, что не надо уничтожать всех людей).

Некоторые из самых поздних хеттских исторических текстов, например рассказ

о морском сражении за Кипр, производят впечатление стилизации под древний

текст. Возможно, что такие тексты переведены на клинописный хеттский язык с

иероглифического лувийского. Проблематично, в какой степени новохеттский язык

(уже сильно изменившийся по сравнению с древнехеттским) оставался обиходным

живым языком Хаттусилиса III, не говоря уже о периферийных областях империи.

После гибели столицы хеттов Хаттусаса (ок. 1200 г. до н. э.) прежние вассальные

области с лувийским населением на юге Малой Азии и севере Сирии превратились

в небольшие самостоятельные государства, которые иногда не без оснований назы-

вают «позднехеттскими». В их искусстве продолжаются традиции лувийско-хур-

ритского монументального стиля, важную часть которого составляли иероглифи-

ческие лувийские надписи. В этих надписях местные царьки, носящие громкие

имена древнехеттских и новохеттских царей (Суппилулиумас, Хаттусилис), иногда

используют стандартные формулы, напоминающие о старых штампах хеттской

литературы (в частности, здесь снова упоминается божество-покровитель, берущее

царя за руку, как в «Летописи Хаттусилиса I» и в «Автобиографии Хаттусили-

са III»). Самая обширная лувийская иероглифическая надпись этого рода, найден-

ная в Каратепе в сопровождении параллельной финикийской, носит следы воз-

действия стиля семитской поэтической прозы с характерными для нее фигурами

повторений. Около 700 г. до н. э. такие надписи прекращаются, хотя отдельные

иероглифические знаки встречаются и позднее в качестве священных символов.

Уже после того как на иероглифическом лувийском языке перестают писать,

память о хеттах в Сирии и даже Палестине еще сохраняется. Это видно из не-

скольких упоминаний хеттов (скорее всего, лувийцев) в Ветхом Завете; встре-

чающееся в Книге Бытия выражение «сыновья Хета», вероятно, представляет со-

бой видоизменение старинного оборота «сыновья страны Хатти», которым сами

хетты (и все жители Хеттского царства, в том числе лувийцы) себя обозначали;

после гибели страны Хатти это выражение потеряло прежний смысл.

Рис. 3

Царь Аррас с сыном Каманасом. Рельеф из Каркемиша.

Базальт. 850—700 гг. до н. э.

Анкара. Археологический музей