Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

к типологии

ДРЁВНЕБЛИЖНЕВОСТОЧНЫХ ГИМНОВ СОЛНЦУ

Для древних ближневосточных гимнов богу Солнца (вавилонских, хетт-

ских, египетских) существенно то же равенство

царь = бог Солнца,

которое вскрывается в качестве универсальной формулы, лежащей в основе ар-

хетипической схемы обрядов коронации и инициации (Hocart 1969, 155). Но ле-

вый член этого равенства на Древнем Ближнем Востоке изменился ввиду специ-

фического для этого ареала совпадения священного царя как знака-символа бла-

гополучия и плодородия (универсального для большого числа архаических

культур) с царем как центром реальной системы управления. Перенесение соот-

ветствующих атрибутов на правый член равенства сказывается, в частности, в

представлении о боге Солнца как судье, общем для всех рассматриваемых тради-

ций и вытекающем из равенства

царь = судья.

Специфическим только для хеттских гимнов Солнцу является представле-

ние о суде не только над человеком, но и над животными:

Бог небесный Солнца, господин мой,

Ты над человеком, над собакой,

Над свиньей, да и над зверем диким

Ежедневно суд вершишь. Бог Солнца!

Суд ты совершаешь над собакой,

Над свиньей, да и над зверем диким,

Тем, который говорить не может, —

Бессловесного ты судишь зверя.

Злого и дурного человека

Праведным судом ты судишь, Солнце.

Судя по хеттским законам (§ 199—200а), в хеттском скотоводческом общест-

ве не только человек, но и домашние животные представляли собой юридически

ответственные существа. Их судил царь, который мог решить убить животное,

посягнувшее на человека. Человек, собака и свинья образуют ряд существ, при-

носившихся в жертву богам (ср. параллели в древнеиндийском и древнекитай-

ском обществах и у майя). Собака и свинья — домашние животные (отвечавшие

по § 199 хеттских законов) — занимают промежуточное место между человеком

и дикими (буквально «полевыми») зверями.

В других рассматриваемых традициях можно обнаружить лишь отдаленную

параллель в большом славословии в честь Солнца времени Аменхотепа IV, где

говорится о сотворении Солнцем всех существ, включая людей, домашних жи-

вотных и зверей.

Для типологии монотеистических культур единодержавных государств

Востока исключительный интерес представляет далеко идущее сходство в выде-

лении Солнца — единственного реального бога настоящего времени среди всех

других богов (называемых в гимне Солнца «богами минувшего») — в простран-

ном хеттском гимне Солнцу, древнейший текст которого датируется временем до

Амарнского периода (Guterbock 1958, 238а. 242), и в славословии Солнцу, со-

ставленном приблизительно в то же время — еще при Аменхотепе III, где Солн-

це уже называется «одним-единственным». Этот же мотив единственности

Солнца многократно повторяется в пространном хеттском гимне:

Среди богов минувшего один ты,

Царственный герой, благое Солнце...

Постоянное величание Солнца царем

(Ijassu)

в этом хеттском гимне напоми-

нает о той тенденции, которая в Амарнский период привела к тому, что, начав с

почитания Солнца и фараона одновременно как богов и царей, «после переделки

солнечного имени из раннего в позднее, новая вера сбросила с себя это обличье,

стала видеть и в фараоне и в солнце только двух сверхъестественных царей»

(Перепелкин 1969, 156—157).

Для культа священного царя характерна и выраженная в хеттском гимне идея

объезжания царем — Солнцем четырех углов

{ЬаЩаМитагх)

света:

Объезжаешь ты на колеснице

Света стороны четыре...

То,

что в гимне этот мотив четырех стран света связывается с месопотамским

богом Энлилем, выступающим как отец Солнца, и мотивом Солнца как судьи,

согласуется с тем, что и вавилонский бог Солнца Шамаш предстает как судья,

судящий на четыре стороны света.

Если непосредственное воздействие вавилонских гимнов Шамашу на хетт-

ские гимны, для составителей которых они были образцами, несомненно, то со-

отношение между хеттскими гимнами и египетскими представляется более

сложным. Наряду с древними, собственно египетскими, истоками солнцепоклон-

ства Эхне-йота (в древнегелиополитанском культе Рэ) давно уже было обращено

внимание на черты, связывающие переворот Эхне-йота и его подготовку Амен-

хотепом III с вовлечением Египта в систему великих царств Передней Азии типа

Вавилона и Митанни (Kees 1956, 367). Влияние Митанни представляется особен-

но вероятным в силу известных связей супруг фараона с Митанни (царица Тэйе

была в переписке с царем Митанни, который отдал свою дочь Тадухепу в жены

фараону, ср. данные о «частных», т. е. побочных женах фараонов, из Нахараина-

Митанни). Из черт, общих для надписи-клятвы Солнцу Эхне-йота и пространно-

го хеттского гимна, следует особо выделить мотив колесницы Солнца, запряжен-

ной конями. И в хеттском гимне, и в египетской надписи Амарнской эпохи речь

идет о чуждом, скорее всего митаннийском, мотиве, сходном с индоиранскими. В

этой связи обращают на себя внимание и другие черты, объединяющие хеттский

гимн с древнеиндоиранскими. Строки в хеттском гимне Солнцу

...Слева

От тебя летят по небу Страхи

находят разительную аналогию в «Авесте» (Yast, X, 126), где демон Рашну летит

слева от Митры.

При принятии гипотезы о наличии переднеазиатских воздействий, способст-

вовавших реформе Эхне-йота, лучше можно объяснить и то, что после его смер-

ти Нефр-эт (Нефертити), в хеттских анналах обозначенная как Dahamunzus (ти-

тул t'-hm.t nsw.t 'жена царева' передан без -t, что находит применительно к этой

эпохе соответствие и в египетских надписях: Перепелкин 1967, 67), обращается с

предложением о хетто-египетском династическом союзе.

5. В результате взаимовлияний и/или типологически сходного развития в

письменностях и языках всех указанных великих царств Передней Азии к XV—

XTV вв. до н. э. выработалась сходная титулатура, связанная с обозначениями ца-

рей как солнечных божеств или как сыновей бога Солнца (из других ареалов и

эпох наиболее близкую параллель представляет титулатура инков, почти точно

совпадающая с египетской, что находит подкрепление и в большом числе других

давно замеченных типологических сходств Древнего Египта и Перу). К тому же

времени относятся и хеттские и египетские гимны Солнцу, обнаруживающие да-

леко идущие сходства.

Литература

Перепелкин 1967 — Перепелкин Ю. Я. Переворот Амен-хотпа IV. Ч. I. Кн. 3 и 4. М., 1967.

С. 67.

Перепелкин 1969 — Перепелкин Ю. Я. Тайна золотого гроба. М., 1969. С. 156—157.

Guterbock 1958 — GiiterbockH. G. The Composition of Hittite Prayers to the Sun // Journal of

the American Oriental Society. 1958. Vol. 78. P. 238a, 242.

Hocart 1969 — HocartA. M. Kingship / 2

ed. Oxford, 1969. P. 155.

Kees 1956 — Kees H. Der Gotterglaube im alten Agypten. Berlin, 1956. S. 367.

ПОСТСКРИПТУМ

Впервые напечатано в сб. З/эдденотнн?: Сб. статей по вторичным моделиру-

ющим системам. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1973. С. 151—176. Обожествление

Солнца и солнечного света как высшего принципа мироздания, напоминающее

то,

которое обнаруживается в древнеегипетских и древнемалоазиатских текстах,

имеет место и в гностических и манихейских традициях Центральной Азии I тыс.

н. э. Это сопоставление можно было бы считать чисто типологическим. Однако в

Евразии гностические представления этого рода распространяются в конечном

счете из Египта, где для них можно предположить достаточно ранние местные

истоки (что давно делалось). Западноевразийские культы митраистического типа

можно было бы отнести к промежуточным звеньям. Поэтому, несмотря на ог-

ромность расстояний в пространстве и времени, наличие генетических связей ме-

жду этими вариантами древних культов Солнца исключается не полностью. Об

иранских культовых обозначениях Солнца и солнечного огня ср. Иванов Вяч. Вс.

Славяно-арийские (= индоиранские) лексические контакты // Славянская языко-

вая и этноязыковая системы в контакте с неславянским окружением / Отв. ред.

Т. М. Николаева. М.: Языки славянской культуры. М., 2002. С. 37—38.

О ЗНАЧЕНИИ ЛУВИЙСКОЙ ПОЭЗИИ И МЕТРИКИ

ДЛЯ РЕКОНСТРУКЦИИ

ИНДОЕВРОПЕЙСКОГО СТИХА

Исследования по сравнительно-исторической индоевропейской метрике, на-

чатые Антуаном Мейе (под возможным влиянием его предшествовавшей пере-

писки о реконструкции поэтических форм с Фердинандом де Соссюром, в то

время увлеченного анаграммами в индоевропейском стихе) \ дали весьма убеди-

тельные результаты. Ему и исследователям, за ним шедшим, удалось показать,

что многие древнегреческие метры совпадают с ведийскими по числу слогов и по

правилам комбинации долгих и кратких слогов, особенно на концах строк (в

клаузулах) и перед закономерно появляющейся цезурой, делящей строку на две

части

. Оказалось возможным аргументированно говорить о давно уже предпо-

ложенном для греческого и ведийского

общем источнике, вероятном, во всяком

случае, применительно к этим традициям, которые в настоящее время можно

возвести к диалектной восточноиндоевропейской общности.

Последнее обстоятельство представляет особый интерес потому, что ко вре-

мени существования этой общности восходят и многочисленные поэтические

формулы и фрагменты текстов, которые получили популярное (но во многих

случаях не полностью оправданное) обозначение «индоевропейского поэтиче-

ского языка»

. По отношению к большинству обнаруженных точных соответст-

вий в поэтических формулах, как и в ведийских и ранних греческих метрических

структурах, обоснован был бы более ограниченный вывод об их диалектном вос-

точноиндоевропейском (индоиранско-греческом) характере

Но позднейшие метрические работы Романа Якобсона показали наличие

сходных закономерностей и в славянском стихе

. За этим последовали работы

Уоткинса, предложившего сходное объяснение предыстории кельтского стиха

Следы старых соотношений нашли в раннелатинском сатурническом стихе

причем выявилось особое значение выявленной еще Коршем 140 лет назад цезу-

ры (так называемая коршевская цезура — cesura Korschiana), делящей в нем

строку на две части, как в индоевропейском стихе

. Эти работы заложили основу

для реконструкции самых ранних метрических типов. В частности, было выясне-

но,

что во всех этих традициях был восьмисложный стих с цезурой, делящей его

на группы в 5, 4 и 3 слога: 4 + 4, 3 + 5, 5 + 3. Совпадение этих структур в пере-

численных и некоторых других народных (песенных

, в частности, восточно-

балтийских литовских песнях и латышских дайнах) и позднейших литературных

поэтических формах говорит в пользу общего их происхождения.

Значительно более проблематичным остается вопрос о предполагавшихся

Якобсоном общеиндоевропейских истоках общеславянского десятисложника

(продолженного и в народной поэзии, и у писателей, к ней близких, как Пуш-

кин)

, в котором он находил наследие той же индоевропейской традиции, что и

в десятисложном греческом и ведийском стихе

. Многие ученые теперь видят в

совпадающих греческих и ведийских десятисложных размерах результат парал-

лельного развития

. В принципе более надежными оказываются сопоставления

размеров с короткими строками. Более длинные строки (например, 12-сложная, в

последнее время реконструируемая для индоевропейского)

могли бы объяс-

няться и монтажом унаследованных размеров с короткими строками. В этом слу-

чае место цезуры отражало бы древнюю границу между строками (в качестве

языковой параллели этому соотношению синхронии и диахронии можно было бы

сослаться на отражение древних синтаксических сочетаний в морфологических

комплексах, например в древнеирландских приставочных и литовских возврат-

ных глаголах). По другому предположению, удлинение строки осуществлялось

посредством вставки дополнительной части, содержавшей цезуру. Так Судзуки

недавно объяснил развитие германского аллитерирующего стиха из индоевро-

пейского

(такой процесс был предположен еще Соссюром

и — с гораздо

большей осторожностью и оговорками — некоторыми позднейшими исследова-

телями

, еще не знавшими о его наблюдениях, долго остававшихся в рукописи).

Последующие метрические достижения в области сравнительно-исторической

поэтики были подытожены в обобщающей статье Уэста

и в других более новых

исследованиях, где в круг сопоставляемых метрических традиций включены ана-

толийские, в частности хеттская и лидийская

Продолжающиеся исследования тех индоевропейских языков, которые не бы-

ли ранее известны, делают возможной проверку («фальсификацию» в смысле

Поппера) гипотез (в том числе и метрических), высказанных еще до открытия

этих данных. В особенности существенным представляется выяснение той фоно-

логической (в особенности просодической) системы, из которой можно было бы

объяснить или с которой можно было бы соотнести (восточно)индоевропейскую

метрику. Ее реконструкция у Мейе опиралась на предположение об индоевро-

пейской древности долгих гласных. В настоящее время установлено, что в значи-

тельном числе случаев долгота является вторичной: она образовалась после па-

дения ларингальных

. Вместе с тем ступень растяжения *ё/6 корневого краткого

гласного *е отражена в таких категориях, как (северно- и южноанатолийские и

праиндоевропейские) собирательные формы: *w(e)d-e/6r 'воды'. Дальнейшая

судьба долгих гласных могла зависеть от фонологического совпадения таких

древних долгих в ступени растяжения (а возможно, и долгих, образовавшихся

при монофтонгизации дифтонгов, как это предполагается в хеттском

) и новых

долгот, вызванных падением ларингальных. С одной стороны, в северноанато-

лийском и в южноанатолийском этот процесс только еще начался, в некоторых

позициях ларингальные еще сохранялись, и соответственно новые долготы еще

не образовались. Поэтому законы метрики, действительные для ведийского и

греческого, могли там и не действовать (как инновацию их предлагал рассматри-

вать Курилович) . Тщательный анализ метрики этих традиций может иметь оп-

ределяющее значение для реконструкции древнейшего состояния. С другой сто-

роны, некоторые следы эпохи до падения ларингальных обнаруживаются именно

в метрических явлениях ведийского и гомеровского (и более позднего поэтиче-

ского) древнегреческого языка

. Эти явления, объясняемые архаизмом поэтиче-

ских традиций, окончательно могут быть объяснены только в свете анатолийских

параллелей.

В серии работ В. А. Дыбо высказывается тезис о политоническом (тоновом)

характере ранней индоевропейской просодической системы, косвенно отражен-

ном и в последующих балто-славянских акцентуационных противопоставлени-

ях

. Если принять эту гипотезу, то для самого раннего индоевропейского стиха

нужно принять тоновый принцип типа современного вьетнамского стихосложе-

ния, основанного на правильном чередовании определенных тонов на фиксиро-

ванном месте строки. Позднейшее преобразование слоговых интонаций вело к

переинтерпретации правил стихосложения.

Можно пояснить эти новые возможности реконструкции на примере безудар-

ных личных форм глагола, находящихся обычно в древних и архаичных языках в

конечной позиции в предложении, что представляет собой архаизм. Особенности

акцентуации этих форм еще отражены в древнеиндийском, где они были лишены

ударения и их тон мог быть низким, как это предположено Трубецким. В самом

раннем по времени написания хеттском тексте царя Анитты (еще синхронном с

последними археологическими слоями староассирийских колоний) в 4 случаях

отмечается использование личной формы глагола как энклитики в позиции Вак-

кернагеля. При допущении архаизмов в древнегерманском (в частности, руниче-

ском) стихе к ним можно было бы отнести неучастие глагола (безударного или

еще несшего на себе низкий тон) в аллитерациях. В таком случае давно предпо-

ложенное отражение в структуре раннегерманского стиха индоевропейских со-

отношений, связанных с законом Ваккернагеля

, может оказаться в конечном

счете верным. Но речь может идти не о прямом соотношении с синтаксическими

законами акцентуации, а о косвенных рефлексах древних тоновых различий. Та-

кой же (низкий?) тон, как и у безударных личных форм глагола, вероятен для эн-

клитических частиц типа санскр. кат = хеттск. -кап = лат. сот-/сит = готск. ga-

(где безударность = низкий тон приставки фонетически могла вести к озвонче-

нию начального согласного). В хеттской клинописной передаче эта частица все-

гда пишется одним клинописным знаком кап в отличие от написаний вида ка-ап

или ка-а-ап: в последнем усматривают передачу либо долготы, либо сильного

ударения, выделяющего слог среди других в слове.

При многообразных возможностях истолкования таких хеттских и лувийских

клинописных написаний с повторением гласного (Pleneschreibung) одной из ве-

роятных интерпретаций (наряду с гипотетической передачей долготы гласного

или словесного ударения) может быть тоновая, опирающаяся на сходное пони-

мание аналогичного приема в старовавилонской клинописи

. Соответственно и

в регулярной метрической форме сохранившегося образца древнехеттской песни

можно было бы усмотреть черты архаического раннеиндоевропейского стиха.

Этому не противоречит высказываемая в последнее время точка зрения, по кото-

рой в поздних хеттских переложениях стихотворного хурритского эпоса скорее

можно усмотреть следы акцентного стиха, более близкого позднеаккадскому и

хурритскому и, возможно, связанному с взаимовлияниями великих литератур

Древнего Ближнего Востока. В этом случае типология развития хеттского стиха

могла бы быть сопоставлена с эволюцией германской, италийской (в частности,

латинской, а также позднейшей романской), кельтской и восточнославянской

метрики. Во всех этих традициях можно усмотреть типологически сходное дви-

жение от предполагаемого просодического противопоставления тонов к позд-

нейшему различению долгот и дальше к акцентным оппозициям ударности и

безударности. Сопоставительное изучение этих стихотворных традиций кажется

не менее занимательным, чем те опыты гипотетической реконструкции (восточ-

но?)индоевропейской метрики, которой несколько поколений исследователей

увлекалось вслед за Мейе.

Маловероятным было бы предположение, по которому хеттский стих во всех

жанрах хеттской поэзии оставался одинаковым на протяжении почти тысячелетне-

го периода от древнехеттской песни, сохраняющей черты литературы Несы (Кани-

ша),

которую можно реконструировать для дописьменного периода (времени ста-

роассирийских колоний, около рубежа III—II тыс. до н. э. и раньше), и до конца

Хеттской империи, когда хеттский язык выходил из употребления, оставаясь в

большой степени языком узкого круга (придворного и административного) пись-

менного общения. Более определенные выводы о раннем северноанатолийском

стихе и его метрике можно было бы получить, сопоставив древнехеттские стихо-

творные фрагменты с еще менее многочисленными палайскими

и поздней лидий-

ской поэзией античного времени, возможно, повлиявшей на древнегреческую

Для полного представления о раннеиндоевропейской метрической традиции

самого раннего дописьменного («праиндо-хетто-лувийского») времени эти север-

ноанатолийские метрические традиции нужно сравнить с южноанатолийскими,

также представленными на протяжении тысячи лет от ранних или архаических

лувийских ритуалов до ликийских Б (милийских) стихотворных текстов, в кото-

рых при малой их понятности

обнаружены (поэтические?) архаизмы, отли-

чающие их от ликийских (А) надписей, легче поддающихся интерпретации.

Жанровые особенности ликийских Б текстов определяют и особенности торже-

ственных метрических форм (с длинными строками), в них употребленных. Бо-

лее ранняя южноанатолийская метрическая традиция может быть восстановлена

на основе древних песенных форм.

В этом отношении исключительный интерес представляют лувийские метри-

ческие тексты.

На лувийском языке и на нескольких диалектах или языках, к нему близких

говорили во II—I тыс. до н. э. в западной и южной частях Малой Азии и позднее

в Северной Сирии. Во II тыс. до н. э. он наряду с хеттским был одним из главных

языков разноязычного и полиэтнического Хеттского царства. Можно предполо-

жить, что постепенно он становился главным разговорным языком, тогда как

хеттский язык существовал в своей письменной (клинописной) форме как основ-

ное койне империи. Имена большинства писцов, составлявших новохеттские

тексты в два последние столетия истории империи, были лувийскими, и с помо-

щью глоссового клина эти писцы помечали лувийские слова, в изобилии вклю-

чавшиеся ими в хеттский текст

Представляется, что лувийский язык принадлежал к другой диалектной индо-

европейской группе, многими признаками отличавшейся от той, к которой при-

надлежал хеттский

Тем более существенно сравнить лувийские метрические структуры, с одной

стороны, с хеттскими, с другой — с теми, которые ранее были предположены для

праиндоевропейского.

В настоящей статье разбираются метрические типы, обнаруживаемые в лу-

вийских клинописных поэтических текстах. Особенности последних были отме-

чены еще в 1946 г. Боссертом

. Позднее Ларош напечатал все тогда найденные

фрагменты в транслитерации без перевода в приложении в своему лувийскому

словарю

; более полное уточненное издание в транслитерации (до того плани-

ровавшееся Оттеном

) было позднее осуществлено Штарке

, которому принад-

лежит и обширный труд о лувийских именных основах . В недавние годы вме-

сте с исследованием лувийского словаря Мелчерт

и другие исследователи ана-

толийских языков осуществляют все разрастающееся продолжение начатого

Ларошем планомерного изучения разных лувийских текстов в их соотнесении с

другими южноанатолийскими.

Особый интерес как с метрической стороны, так и по содержанию и лексике

представляют лувийские песни, дошедшие до нас в виде фрагментов в составе

ритуалов. В некоторых из них выдающийся исследователь индоевропейских по-

этических традиций Кальверт Уоткинс предположил возможный след эпоса,

предшествовавшего гомеровскому троянскому

. Если это допущение подтвер-

дится, во фрагментах лувийских песен можно видеть самое начало последу-

ющей европейской поэтической традиции, до наших дней продолжающей древ-

негреческую.

С этой точки зрения особенно значимы лувийские песни города Истанува.

Имя этого города, типологически эквивалентное Гелиополису, происходит от

хеттского Шапи 'солнце, бог солнца', заимствованного из хаттского имени бога

Солнца Estan

. Как заметил Яан Пухвель, сочетание солнечного божества с бо-

гом Солнца напоминает сходную комбинацию совместного призывания Гелиоса

и Зевса в Троянской клятве Агамемнона

В текстах истанувийских песен есть указание на то, что некоторые из них на-

писаны на особом диалекте города Истанува

. Как видно из замечания в тексте

на хеттском языке, была и специальная табличка, на которой были написаны все

эти песни

. Полностью она не сохранилась. Но там, где в текстах ритуалов упо-

минается пение, обычно приводятся одна или две начальные строки каждой пес-

ни.

В тех разбираемых ниже случаях, где фрагмент с записью этих строк сохра-

нился полностью, метрическая структура вполне ясна, хотя записывается только

часть текста. В дальнейшем изложении при передаче таких фрагментов после

обычной транслитерации клинописного текста предлагается его фонетическая

интерпретация и возможная метрическая схема. В ней фиксируется как деление

на слоги, так и возможные (гипотетические) долготы, выявление которых делает-

ся на основании типологических соображений и поэтому может быть только

предварительным. Однако представляется, что принципы такого выделения мо-

гут найти косвенное подтверждение в тех систематических метрических соотно-

шениях, которые удается установить с их помощью.

В тех случаях, где в клинописи возможна передача акцентуационных и/или

тоновых различий, отмечается и эта последняя.

В начале рассматривается несколько отрывков, смысл которых ясен:

ku-wa-la-na-al-li'in-tar la-al-hi-ya-an = [к*

*(u)alanallin-tarl lalhiyan] (

/-(

)

ha-ad-da-ya u-wi

-si-da

= [haddayal uwisida] -

vvv

(=-?)

* Военный поход

проделан (буквально: выдавлен)

с яростью'.

Глагол употреблен метафорически.

Метр песни, скорее всего, был построен на чередовании 6—7 или даже 8 сло-

гов (в первой строке) и 7 слогов (во второй строке). В первой строке есть цезура

после прилагательного и следующей за ним энклитической частицы -*яг

(схема

5/4 + 3/2). Употребление последней на слабом месте строки перед цезурой может

представить интерес в силу возможных следов индоевропейского (низкого?) тона

в анатолийских энклитиках, стоящих в позиции Ваккернагеля. Написание одним

клинописным знаком tar, безусловно, противопоставляет энклитику tar полно-

ударным или несущим на себе другой тон слогам, передающимся посредством

двух или трех знаков: -ta-ar, ta-a-ar (Pleneschreibung). Последняя (конечная) гла-

гольная форма во второй строке не содержит ни одного сдвоенного написания

гласного и, следовательно, могла быть полностью безударной или произноситься

одним ровным (низким?) тоном без повышения.

Во второй строке есть цезура после наречия перед заключительной медиопас-

сивной глагольной формой 1 л. ед. ч. прош. вр. (схема 3 + 4). Если считать дол-

гими слоги, кончающиеся сдвоенными (геминированными или долгими) соглас-

ными, то к этой категории надо отнести 3-й (или 4-й) слог первой строки и 1-й

слог второй строки. Согласно правилам, определяющим долготу слога в таких

древних языках, как латынь, следует также счесть долгими слоги перед частицей

и следующий за цезурой в первой строке. На основании симметрических сооб-

ражений о возможной структуре стиха, основанного на различении кратких и

долгих гласных, можно было бы считать долгим и 6-й слог второй строки, но на-

писание оснований для этого не дает. Судя по написанию, вся конечная глаголь-

ная форма состоит только из безударных слогов или слогов низкого тона, см.

ниже об аналогичном выводе по поводу песни 5. Именно появление вероятного

низкого тона в конце метрической последовательности кажется возможным ис-

толковать как след древней структуры стиха, основанной на чередовании тонов.

Но это древнее правило могло быть уже переинтерпретировано в терминах позд-

нейшей ударности—безударности.

Первая строка примечательна повторением латерального сонанта / в четырех

случаях, два из которых объясняются грамматической редупликацией в отгла-

гольном имени (редупликация, по своему морфологическому типу соответст-

вующая перфектной в других индоевропейских диалектах, характерна для лувий-

ского глагола в отличие от хеттской глагольной системы)

Эта первая строка, отмеченная повтором, вместе с тем по своей семантике ха-

рактерна для военных песен (которые, судя по исследованиям в области «Indo-

germanische Dichtersprache», были едва ли не наиболее распространенным жан-

ром индоевропейской поэзии). Строка состоит из сочетания, первым компонен-