Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

Следуя методам самого Конрада, при интерпретации написанного им научно-

го текста постоянно следует помнить о личности автора. Едва ли не лучше всего

ее можно охарактеризовать, процитировав данную им самим характеристику пи-

сателя в старинной китайской традиции: «Писатель лишь тот, на ком лежит вся

целокупность "вэнь", кто сам носитель просвещения — культуры — цивилиза-

ции par excellence. Это образованнейший прежде всего человек, и не наносно-

формально, но внутренне-претворенно; человек, впитавший в себя прошлое сво-

его народа в его чистейшей Эссенции и сконцентрированной форме и затем пе-

реработавший соответственно этому весь свой психический строй. Такой писа-

тель совершенно определенно относится и к своему творчеству; оно для него —

не исход накопившимся чувствам, не запечатление своих наблюдений, не агита-

ционное изложение своих мыслей, но служение "вэнь", свободное от узости, ог-

раниченности и косности данного момента, места, положения. Основные направ-

ления творчества — к стихии "человечества" в чистейшей форме; основное чув-

ство писателя — сознание ответственности за каждое слово перед лицом "чело-

веческого" и его исторического воплощения "вэнь" — культуры»

Сформулированное в этих словах Н. И. Конрада понимание носителя культуры

как сознающего свою ответственность «перед лицом "человеческого"» представ-

ляет интерес в нескольких отношениях. На этом примере видно, как Конрад умел

оживить традиционные представления старых культур Восточной Азии, которы-

ми он занимался. Он смог донести их до читателя в форме, созвучной нашему

времени, не поступаясь строгостью филологического исследования и не допуская

нарочитой модернизации. Это объяснялось тем, что в исторически данном тексте

старой культуры он выявлял глубинный слой, в конечном счете соотнесенный и с

данностями других, более поздних культур, в том числе и той, носителем и одним

из продолжателей которой был сам Конрад. Приведенное определение носителя

культуры верно и по отношению к той эпохе (Ляо Чжая), о которой писал Конрад,

и как модель (далеко не всегда реализуемая), остающаяся существенной и для по-

следующих периодов. Сам Конрад стремился к реализации аналогичной програм-

мы претворения усвоенной им культуры во всей своей внутренней, духовной ор-

ганизации и деятельности, направленной на служение основным принятым им

ценностям. С этим связано и то исключительное внимание, с которым Конрад от-

носился к сохранению и передаче потомству прежних текстов культуры. Поэтому

и серия «Литературные памятники» нашла в нем внимательного и заботливого

главного своего составителя и попечителя. Он постоянно обдумывал проекты но-

вых переводов (в последние годы его занимал план издания трех исповедей: Ав-

густина, Ж.-Ж. Руссо и Льва Толстого), которыми считал нужным ее дополнить.

Но с таким же тщанием и бережностью относился он и к трудам ушедших своих

друзей и коллег, занимавшихся интерпретацией текстов древних культур и не ус-

певших увидеть свои работы напечатанными при жизни. Достаточно напомнить о

его усилиях, приведших к публикации (а затем и к увенчанию посмертно Ленин-

ской премией) замечательного труда Н. А. Невского по дешифровке тангутских

текстов. Впервые упомянув об этой работе в своей статье 1956 г., излагавшей

принципы создания нового Института восточной филологии, Конрад затем много

раз возвращался к оценке труда Невского: и в своем докладе о Невском, прочи-

танном на специальном заседании Ученого совета Ленинградского отделения Ин-

статута востоковедения, и в статье о Невском, напечатанной тогда же в «Правде»

(под этой статьей Н. И. Конрад поставил и подпись автора этих строк, участво-

вавшего в ней только как собеседник, к разговору с которым о труде Невского не

раз возвращался Конрад: деталь, характерная для щепетильности Конрада в про-

блемах авторства текста); и, наконец, в более подробной рецензии в «Вопросах

языкознания». В открытиях Невского, за которыми ему в свое время довелось

следить неотступно по мере того, как Невский день за днем (точнее, поздней но-

чью — они жили рядом, и Невский, как и Конрад, засидевшись за работой, заходил

к Конраду поделиться новостями о тангутах) сообщал Конраду о своих выводах,

Конрад особенно ценил общий подход к дешифровке. Конрад-интерпретатор

текста не мог не видеть значения дешифровки как модели точной интерпретации

и перевода. Его восхищало то, как Невский раскрыл смысл тангутских иерогли-

фов благодаря сличению тангутских текстов с параллельными тибетскими и ки-

тайскими. В дальнейших обсуждениях работы Невского Н. И. Конрада особенно

занимала специфика тангутского письма, превращенного в полностью условную

систему передачи значений, уже никак не связанную с пиктографическими (изо-

бразительными) истоками, еще очевидными в ранних начертаниях китайских ие-

роглифов.

Пример отношения Конрада к той дешифровке и интерпретации текстов, ко-

торую осуществил Невский на материале тангутских памятников, не является

единичным.

Заботам об издании работ других ученых он уделял больше внимания, чем

публикации собственных трудов по истории японской литературы, во всем объ-

еме увидевших свет лишь после его смерти. В этом до конца последовательном

служении общей цели, отвлекающемся от суетного и личного, сказывалось вы-

полнение той программы жизни носителя культуры, которая цитировалась выше.

Характер настоящего издания не позволяет здесь говорить о биографических

проявлениях тех черт Конрада-ученого и человека, о которых бегло уже прихо-

дилось писать

, но без которых его облик интерпретатора текста представляется

неполным.

Широта деятельности Н. И. Конрада была под стать широте его научных уст-

ремлений и познаний. Но все эти, казалось бы, различные занятия объединялись

несколькими перечисленными выше центральными идеями. От текста он шел к

людям, его создавшим и понимавшим, стремясь объяснить это понимание людям

другого языка и другой культуры. Восточная филология как наука о текстах, чте-

ние текста и его перевод как понимание текста, трансляция текстов между куль-

турами и типология по сути своей эквивалентных («синхронизируемых»), хотя

бы и предельно удаленных друг от друга, текстов предстают как разные стороны

одной проблемы интерпретации текста, завещанной Н. И. Конрадом будущему

поколению филологов.

ПОСТСКРИПТУМ

Хотя автор предполагает собрать вместе свои работы по истории науки в

другом томе, для этой статьи (впервые напечатанной в кн.: Исэ Моногатори /

Пер.,

ст. и примеч. Н. И. Конрада. М.: Наука, 1979. (Литературные памятники.

Малая серия). С. 260—286) сделано исключение. Это объясняется общетеорети-

ческой значимостью обсуждаемых в работах Н. И. Конрада принципов поэтики.

Сами произведения японской литературы (и в меньшей степени китайской), ко-

торые привлекаются в качестве иллюстраций, относятся к периоду более поздне-

му, чем рассмотренные выше древневосточные тексты, поэтому статья служит

как бы связующим звеном с последующими, касающимися средних веков и Воз-

рождения.

Примечания

Конрад Н. И. Кодан и раку го в период Эдо // Конрад Н. И. Японская литература: От

«Кодзики» до Токутоми. М.: Наука, 1974. С. 343—378 (также перепечатано: Конрад И. И.

Избр.

труды: Литература и театр. М.: Наука, 1978. С. 222—250).

Конрад Н. И. О понятии «литература» в Китае // Конрад Н. И. Избр. труды: Синоло-

гия.

М.: Наука, 1977. С. 551. Ср. об «И цзин» выше в конспекте лекций о древневосточной

литературе и постскриптуме к нему.

Конрад Н. И. Запад и Восток. М.: Наука, 1966. С. 186.

Конрад Н. И. «Исэ моногатари» // Конрад Н. И. Японская литература... С. 209.

Там же. С. 207. Ср. там же (в написанной несколько позднее статье «Очерк японской

поэтики». С. 65) идеи канона и отклонения от него, перекликающиеся с мыслями основа-

телей ОПОЯЗа.

Об этих идеях Эйзенштейна см.: Иванов

В.

В. Очерки по истории семиотики в СССР.

М.: Наука, 1976. С. 146 и след. (см. первый том настоящего издания).

Относительно принципиальной значимости проблемы параллелизма и работы о нем

акад. А. Н. Веселовского для современной науки см.: Баевский

В.

С. Проблема психоло-

гического параллелизма// Сибирский фольклор. Вып. 4. Новосибирск, 1977. С. 57—75;

см.:

Jakobson R. Questions de poetique. Paris: Editions du Seuil, 1973. P. 234—279.

Конрад H. И. Очерк японской поэтики... С. 23.

Там же. С. 23—24.

Там же. С. 25.

Там же.

Там же. С. 28.

Там же. Можно заметить, что в приводимом в «Очерке японской поэтики» (С. 28—29)

подобном примере из лирической пьесы «Мацукадзе» обыгрывается омонимия мщу 'три'

и 'полный', на которой основывались и традиционные японские этимологии числитель-

ного ми 'три' (см.: Miller

A. Japanese and Other Altaic Languages. Chicago; London: The

University of Chicago Press, 1971. P. 238—239).

Там же. С. 28. Выражение «капли не пролить воды» Н. И. Конрад рассматривает как

ставшее фигуральным обозначение разлуки влюбленных. В качестве пояснительной ил-

люстрации можно сослаться на подобное поэтическое использование фразеологизмов в

двух значениях у Пастернака, например: «как в воду опущена роща» (роща осенью).

КонрадН. И. На путях к созданию романа // Конрад Н. И. Японская литература...

С. 231.

Там же. С. 232.

VernantJ.-P. Ambiguite et renversement. Sur la structure enigmatique d'«Oedipe-Roi» //

Vernant

J.-P., Vidal-Naquet P. Mythe et tragedie en Grece ancienne. Paris: Francois Maspero,

1972.

P. 103.

В качестве одной из возможных иллюстраций общеэстетической значимости этого

принципа можно привести высказывание уже упоминавшегося выше С. М. Эйзенштейна

(хорошо знавшего иероглифику, в частности японскую, и в данной связи на нее ссылав-

шегося) о роли «параллельных чтений и параллельных значимостей» (см.: Иванов

В.

Очерки по истории семиотики... С. 150).

Ср.,

например, в этом плане об образности Аполлинера: Аверинцев С. С. Поэтика

ранневизантийской литературы. М.: Наука, 1977. С. 181, 280.

Apollinaire G. Alcools. Poems 1898—1913 / Translated by W. Meredith with an Intro-

duction and Notes by F. Steegmuller. New York: Anchor Books, 1965. P. 235—236.

Предлагаются три возможных английских перевода этого стихотворения из одной

строки (которому А. Рувейр посвятил статью объемом в печатный лист):

And the single line of trumpets marine.

And the solitary line of speaking trumpets (-megaphones).

And the single water-horn of the sea trumpets.

Конрад H. И. Очерк японской поэтики... С. 24.

Конрад Н. И. Об «Антологии китайской лирики» // Конрад Н. И. Избр. труды: Си-

нология... С. 588.

Конрад Н. И. Рецензия на «Избранные рассказы Ляо Чжая» // Конрад Н. И. Избр.

труды: Синология... С. 600.

Конрад И. И. Об «Антологии китайской лирики»... С. 588—589.

Из наблюдений Н. И. Конрада относительно древнеяпонских текстов, важных для

истории театра, следует особенно отметить данный им анализ архаического исполнения

«песни огня» (ниваби-но-ута) в обрядовом действие кагура (см.: Конрад Н. И. Театраль-

ные представления Древней Японии // КонрадН. И. Избр. труды: Литература и театр...

С. 316—317). Здесь Н. И. Конраду удалось выявить исходную форму такого диалога двух

ритуальных групп, которая сводилась к обмену «призывов» и «откликов» на них (ср. о

греческом театре: Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М.: Наука, 1978).

Возможно, что и представление Тагюраку было по своим истокам сходным ритуаль-

ным действом, хотя позднее, как полагает Н. И. Конрад, следов обрядовости в нем уже не

было (см.: Конрад Н. И О театральном искусстве Японии VII—VIII вв. // Театр и драма-

тургия Японии. М.: Наука, 1961. С. 25).

См. подробнее: Иванов

В.

В. Клод Леви-Стросс и структурная антропология // При-

рода. 1978. № 1.С. 84—86.

Конрад Н. И. Рецензия на «Избранные рассказы Ляо Чжая»... С. 597.

Иванов

В.

В. Памяти Н. И. Конрада // Тр. по востоковедению. 2: Учен. зап. Тарт. гос.

ун-та. Тарту, 1973.

Ill

ОТЗВУКИ мотивов

СРЕДНЕВЕКОВЫХ КЕЛЬТСКИХ ЛИТЕРАТУР

В ПОЗДНЕЙШИХ ТРАДИЦИЯХ

При сравнении среднеирландской и других кельтских традиций позднего

средневековья с литературами, непосредственно к ним примыкающими по про-

странству и времени, обнаруживаются некоторые сходства, которые могут объ-

ясняться либо наличием общих раннесредневековых истоков (в частности, в ла-

тинской традиции), либо опосредованно влиянием кельтских литератур на другие

западноевропейские, в том числе французскую. Оба эти объяснения возможны

по отношению к очевидным аналогиям между «Ballade des Dames du temps jadis»

Вийона и среднеирландскими поэтическими be(a)nsenchas «Легендарные тради-

ции, касающиеся (знаменитых) женщин», а также примыкающими к ним други-

ми поэтическими текстами и их пересказами (ср. включенные в «Сотгат na С1о-

enferta into» сведения о царице Baine-Bae rigan, дочерях Кормака — Ailbe,

Grainne Uillethan, а также об Eitne, матери Cairpre, и других, о ком рассказывает-

ся в связи с темой смерти женщин Тара — ban Temra). Самый принцип перечня

имен (в XX в. сознательно обыгрываемый с ориентацией на среднеирландскую

традицию в прозе Джойса, особенно в «Finnegan's Wake»), в частности, имен

женщин, знаменитых для данной традиции (ирландской или французской), объ-

единяет сравниваемые тексты. Как уже замечено выше в статьях этого тома, мно-

гие из мотивов стихов Вийона и его современников (как строка-тема в балладах

на состязании в Блуа в 1460 г. Вийона и Карла Орлеанского «Je meure de soif em-

pres de la fontaine») встречаются и у византийских авторов (у Симеона Богослова

«Я жажду, вод дивяся изобилию», пер. С. С. Аверинцева). Анонимность («das

namenlose, апопуте», по Рильке), характерная для средневекового творчества,

еще давала себя знать у Вийона при всей кажущейся внешней автобиографично-

сти его поэзии. В большой степени и стилистические приемы, и самый набор ис-

пользуемых персонажей с их именами соединяет Вийона с его средневековыми

предшественниками, такими как Gilla Mo-Dutu, в 1147 г. поэтически обработав-

шим bansenchas. Вийон находится на грани, отделяющей средневековый поэти-

ческий коллективный опыт от индивидуальной лирики последующих столетий. К

еще не отождествленному латинскому или старофранцузскому источнику XII—

XIV вв., излагающему историю крестовых походов, скорее всего, отсылают в

«Балладе» имена Allys (вероятно, одна из княгинь государства крестоносцев в

Антиохии), Bietris (скорее всего, героиня chanson de geste крестоносцев, Беатриса

Бульонская, если не герцогиня Бургундская, жена Фридриха Барбароссы), Royne

Blanche (Кастильская, регентша Франции), а также Haremburgis — (Matilde) Arem-

berg (ставшая в 1299 г. женой Энгельберта II).

В последующих поэтических традициях Европы можно найти несколько

иногда пересекающихся и усиливающих друг друга проявлений воздействия

средневековой кельтской словесности. Для современной науки с ее особым инте-

ресом к биологическому аспекту духовной деятельности существенны проявле-

ния генетические. Их переплетение с культурно-историческими факторами дока-

зывает по отношению к ряду крупнейших поэтов несомненность участия в их

личности и творчестве кельтской «прививки» и возможность дальнейших сбли-

жений, относящихся к деталям, вероятно, археологическим. Так, давно предло-

женное сравнение огамической дуальной символики деревьев с образами

У/Блейка могло бы найти подкрепление и в других блейковских дуальных архе-

типических образах, судя по их типологическим особенностям, древним (как и

дуальная символика У. Б. Йейтса). Поставленная еще В. Соловьевым проблема

кельтской составляющей в истоках лермонтовской поэзии (самим Лермонтовым

выделявшейся и заметной для его современников, ср. свидетельство А. Кюстина

и пр.) может быть подкреплена рядом параллелей «Сну во сне» и другим образам

(сно-

и духо-) видения в кельтских литературах (например, последний englyn, по-

священный «лозе Изольды» в «Ystoria Tristan» с тремя образами продолжения

жизни в вечнозеленых деревьях и т. п.). По отношению к Иейтсу не только для

его романтического периода, где он реконструировал кельтскую мифологию, но

и для зрелого творчества можно найти переклички с древнеирландской традици-

ей («маленькая хижина» в «Buile Suibne» и «The Lake of Innisfree»; аллитерация

fish,

flesh,

of fowl в относящихся к Ирландии стихах «Sailing to Byzantium»). Уди-

вительный пример воссоздания исходного архетипического текста представляет

раннее стихотворение Джойса «I hear an army charging upon the land...», где ре-

конструирован образ устрашающей боевой колесницы с колесничим, соответст-

вующий архаическому поэтическому клише во многих сагах и восходящий к об-

щеиндоевропейскому наследию. Поэтическая структура этих описаний, восста-

новленная в последние годы Уоткинсом и ОТахилли, соответствует акцентной

схеме стихотворения Джойса. Есть немало и буквальных совпадений, например в

«Cathcharpat Serda»:

Laech foltfind / foltlebor

nirt chomsid / chumachtaig

They come shaking in triumph / their long, green hair

Разница в цвете волос («Зелеными длинными волосами победно трясут») вои-

нов (у Джойса выходящих из моря) может объясняться джойсовской символикой

цвета моря (ср. snot-green sea в первой главе «Улисса»).

Особой темой может служить соотнесение образности и ритмов Дилана Тома-

са и древневаллийских поэтов.

Для XX в. наряду с исканиями художественных эквивалентов древней кельт-

ской литературе характерно появление ее интерпретаций на основе широких ана-

КРЭГ, ШЕКСПИР И МЫ

(по поводу книги Т. И. Бачелис «Шекспир и Крэг»)

Первое, что поражает: оказывается, Крэг — наш современник. Читая прило-

жение к книге «Основные даты жизни и творчества Эдварда Гордона Крэга»

(с.

339—341) \ изумляешься дате смерти: 29 июля 1966 г. Из этих же дат узнаем,

что в 1953 г. Крэга посещал Питер Брук, тогда еще только начинавший свое вос-

хождение, а 1959 г. — Лоренс Оливье. Значит, те из нас, для кого эти даты входят

в пору осознаваемой жизни, проживали ее здесь на общей планете под одним не-

бом с Крэгом. В 1957 г. Крэг в свои 85 лет еще настолько оставался деятельным,

что он издал книгу — «Указатель к истории моих дней»

, на которую многократ-

но ссылается Т. И. Бачелис. Следовательно, Крэг — наш современник в самом пря-

мом и бесспорном смысле: жил и работал тогда же, когда мы. Это можно узнать

из приложения к книге. А из самой книги узнаем гораздо большее — его совре-

менность нам в том более главном смысле, в котором нам современен и Шекспир.

Но начинает автор — и драматургически это оправдано — с противоположе-

ния, с отталкивания. С викторианской Англии, от нас далекой. Это — та даль,

которая не единицами времени измеряется. Книга Т. И. Бачелис посвящена

взгляду на искусство (в частности, театральное) изнутри нашего времени. А наше

время и в самых точных науках, например в квантовой физике, требует учиты-

вать взаимодействие наблюдателя и наблюдаемого — объекта наблюдения. Тем

более возрастает необходимость принимать во внимание наблюдателя, если речь

идет о таком объекте, как искусство, где никак не оторвешь объект от субъекта.

Оттого к паре, вынесенной в заглавие книги Т. Бачелис, — к Шекспиру и Крэ-

гу — присоединяется третий — их воспринимающий. Возникаем рядом и мы —

не потому, что мы им ровня или норовим к ним примазаться, а потому что на

этот раз — наше время их наблюдать, о них говорить. Потом наступит очередь

других. А пока наша: мы должны успеть, оттого это «мы» — не столько нас воз-

вышает до их уровня, сколько обязывает: не проморгать, не прозевать того, что

мы можем в них увидеть, чего не увидели многие в Крэге раньше.

В викторианской Англии, в которой 130 лет назад (в 1872 г.) родился наш со-

временник Крэг, ни нам, ни ему, на первый взгляд, делать было нечего. Ему

предстояло сделать это открытие, за которое он и расплатился, навсегда про-

стившись сначала со сценой, потом и с Англией, а мы это открытие от Крэга и

таких, как он, унаследовали. Нам оттого как будто нечего делать в викториан-

ской Англии, что мы унаследовали взгляд на искусство, выработанный Крэгом и

теми, кто с ним вместе на рубеже столетий создавал основы нового эстетическо-

го мировосприятия.

Далеким — так ли? — от нас «инопланетянам» — викторианцам посвящена

первая глава книги Т. И. Бачелис. Автор начинает с характеристики здравого

смысла, позитивизма и благопристойности викторианской эпохи. Эпоха верила в

прогресс и в науку. Оттого народный стиль эпохи - не только он! — отличался

грузным торжественным пафосом. От этого у воплотителя викторианского стиля

Ч.

Кина не могла получиться постановка трагедии Байрона. По словам Т. Ба-

челис, «на сцене театра Принцессы движение истории одушевлялось пафосом

прогресса и мыслилось как поступательное: история тут гордо шагала вперед. В

байроновском понимании история была мятежна и трагична, не обещала потом-

кам ни спокойствия, ни довольства и не давала никакого повода для торжествен-

ного пафоса» (с. 15). Шаг истории приводил и ее, и постановщиков в музей, от-

куда режиссер пытался получить достоверное представление об истории, чтобы

позитивистски настроенный и верящий науке зритель поверил и ему. Присмот-

римся ближе к парадоксам викторианцев.

К мелькающим в первой главе книги именам викторианцев прибавим еще од-

ного,

едва ли не самого известного и вместе с тем типичного. Это Льюис Кэррол,

автор знаменитой «Алисы в стране чудес». Почему к нему столько раз обраща-

ются за иллюстрациями ученые и популяризаторы науки в наше время? Мне ду-

мается, потому, что Кэррол во всем своем творчестве оставался верным виктори-

анскому рационализму. Известен анекдот о королеве Виктории, попросившей его

прислать ей все его сочинения, так ей понравилось единственное ею прочитан-

ное—

«Алиса». Королева получила множество логических трудов Кэррола. В

анекдоте есть и серьезная сторона. «Алиса» гораздо теснее связана с сочинения-

ми логика Кэррола, чем это принято думать. Именно рационализм Кэррола и де-

лал для него столь мучительными несообразности естественного языка, которые

он обыгрывал в своих нелепицах. Ученые нашего времени, возвращаясь к той же

проблематике, обнаруживают в Кэрроле своего предшественника. Но вместе с

тем его переводили сюрреалисты, а замечательный драматург и поэт Арто подо-

зревал даже Кэррола в краже у него заумных словосочетаний. Любители психо-

логических экскурсов в историю викторианства могли бы заняться биографиче-

скими чертами, общими у автора «Алисы» и героя набоковской «Лолиты». Вик-

торианство плодотворно теми парадоксами, которые оно породило.

Из викторианских художников, относившихся к «неофициальному» искусст-

ву, Бачелис в первой главе книги касается прерафаэлитов и к ним примыкавших

поэтов, в частности Суинберна. Русскому читателю можно напомнить, что этот

поэт оказал бесспорное влияние на Б. Л. Пастернака, чьей второй книге стихов

«Поверх барьеров» был предпослан английский эпиграф из Суинберна, который

по-русски можно было бы передать примерно так:

Духу в духе моем, что ликует

В песне той, что над песней моей.

Молодой Пастернак переводил пьесу Суинберна о Марии Стюарт, что отозва-

лось и в замечательном его эстетическом манифесте «Несколько положений»

(самый перевод, уже отпечатанный, пропал в типографии в начале революции).

Еще существеннее то, что для Пастернака (как это видно и из его прозы, и из вы-

сказываний поэта) Суинберн рядом с Уитменом, о любви к которому Суинберна

пишет Т. Бачелис, был из числа тех поэтов конца века, у которых он видел черты

поэтики, вызванные новым временем: начисление предметов, мелькающих как

при железнодорожной езде в окне вагона, объединяет их с Блоком, Рильке, Вер-

харном (позднее Пастернак узнает о Дж. М. Хопкинсе, поэте, настолько опере-

дившем свое время, что он не был принят и неофициальными викторианцами:

это был «третий эшелон» культуры викторианской эпохи). Проза Суинберна на-

столько была далека от официального викторианского стиля, что одному из пси-

хологически значимых романов пришлось дожидаться издания в 1952 г., через

полвека после смерти поэта. Одна подробность переводческой деятельности Су-

инберна важна для понимания Крэга. Суинберн перевел многие важнейшие сти-

хи Вийона, включив их в свои лучшие сборники. Поэтому когда Крэг пел под ги-

тару песни на слова Вийона и играл роль Вийона в пьесе Кауарта (с. 65, 67), он

продолжал именно то «неофициальное» направление в культуре викторианской

эпохи, которое можно связать с Суинберном и которое (как и Кэррола) мы не

можем счесть от себя далеким.

Во второй главе книги, сопоставляющей разные направления новаторства

конца века — натурализм и символизм, заходит речь и о том, как воспринимал-

ся — точнее, почему не воспринимался в это время Шекспир. Верно припоминая

по этому поводу (с. 41) замечания английского романтика Ч. Лэма, Т. И. Бачелис

цитирует его наблюдение о невоплотимости Гамлета и Лира. Заметим, что поро-

жденные этой уверенностью искусные переложения в прозе шекспировских пьес

для многих детей — а может быть, и взрослых? — в Англии (и для некоторых

учившихся по ним за пределами Англии) на годы заменили драматургическую

реальность Шекспира. Шекспир жил, но не на сцене, во вторичных своих вопло-

щениях. Из цитируемых в книге противошекспировских выпадов конца века

многие, как те, что мы находим у Шоу, легковесны и (как многие другие пара-

доксы Шоу) объясняются преходящими условиями того времени: Шоу всегда

был сосредоточен на самом себе: мера его подлинной суетности не превзойдена.

Недавно «Смуглую леди сонетов» Шоу описывали, используя популярный тер-

мин «моцартовский»

. Но если не вкладывать в это слово слишком узкого значе-

ния (относящегося к тому «гуляке праздному», о котором говорил пушкинский

Сальери), едва ли пьесу — увлекательное упражнение на словесные мотивы

Шекспира, но не более того, — можно окрестить таким термином. Шоу слишком

поверхностен, пустяков и внешне блестящ для того, чтобы о Шекспире или во-

обще о чем бы то ни было содержательном высказываться по существу. Иное де-

ло пережившие свой век драматурги, причастные к символизму, — уже упомяну-

тый Суинберн, а позднее — Стриндберг и Метерлинк, которые «от Шекспира и

не открещивались. Наоборот, нередко они понимали Шекспира и тоньше, и

глубже, чем современные им шекспироведы» (с. 57). Стриндберг, о значимости

чьего наследия не раз писал Блок, до сих пор остается недопонятым и недорас-

крытым, хотя к нему тянутся и драматурги, и зрители, и читатели. Замечания

Т. Бачелис о понимании им Шекспира и о Роке и несвободе воли в пьесах самого

Стриндберга сжаты, но дают представление о том многом, что до сих пор обеща-