Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

См.в особенности изданную одновременно с книгой Т. И. Бачелис работу: Соловь-

ев Э. Ю. От теологического к юридическому мировоззрению // Философия эпохи ранних

буржуазных революций. М.: Наука, 1983. Ч. 1, раздел III. С. 212—215.

См. подробнее Иванов

В.

В. Очерки по истории семиотики... С. 64.

См. сб. Семиотика. М.: Радуга, 1983.

См., напр.: Ide

S. The Theatre of the Mind: an Essay on Macbeth // English Literature

History. 1975. Vol. 42; Lesser

O. Macbeth: Drame and Dream // Literary Criticism and Psy-

chology / Ed. by J. P. Strelka. University Park, Pennsylvania State University Press, 1976; Ro-

senberg

The Masks of Macbeth. Berklley, University of California Press, 1978. P.

439—451;

Cartelli

Banquo's Ghost: The Shared Vision // Theatre Journal. 1983. Vol. 35. № 3. P. 389-^05.

Hasard P. La crise de la conscience europeenne. Paris, 1935. P. 308.

Иванов

В.

В. Очерки по истории семиотики... С. 88.

См. подробно: Иванов В. В. Современная наука и театр // Театральная правда. Тби-

лиси. Изд-во ТО ГрузССР, 1982 (продолжение статьи с тем же заголовком: Театр. 1980.

№ 6; о постановке Эйзенштейна см. также: Иванов В. В. Зал и сцена // Театр. 1981. № 3).

Для типологического сопоставления с крэговской вертикальной структурой сцены могут

представить интерес культурно-исторические параллели. См.: Иванов В. В. Пространст-

венные структуры раннего театра и асимметрии сценического пространства // Театраль-

ное пространство. М.: Сов. художник, 1979. С. 23. См. также работу об эстетике Эйзен-

штейна в первом томе настоящего издания. В недавно изданном завершающем труде Эй-

зенштейна освещается понимание сходства и различий в замысле Крэга, который хотел

«сделать двор единой золотой массой», и отчасти похожей идеи самого Эйзенштейна

времени постановки «Валькирии»: Эйзенштейн С. М. Метод. Т. 2: Тайны мастеров. Му-

зей кино. Эйзенштейн-центр. М., 2002. С. 398—399.

ДЖОН ДОНН В XXI ВЕКЕ

О Джоне Донне у него на родине — в Англии — знали при его жизни, когда

некоторые из его стихов ходили в списках, немногие из них стали печататься и

знатоки, как Бен Джонсон, уже признали его одним из величайших поэтов. Как

будет видно из дальнейшего изложения, потом о нем забывали надолго и вспо-

минали урывками.

Подлинное его открытие пришло в XX в. — сперва благодаря Т. С. Элиоту,

увидевшему в его стихах образец европейской метафизической поэзии. Позднее,

уже ближе к середине века, Хемингуэй своим эпиграфом из Донна открывает не-

преходящее значение его религиозно-философской прозы. С тех пор уже о Донне

не забывают. Он входит как один из значимых авторов и в русскую литерату-

ру — в одном из лучших стихотворений молодого Бродского, ему посвященном.

С Донном потом писатели, критики и ученые Европы и двух Америк не расста-

ются. Каждая из сменяющихся школ признает его своим и находит в нем черты

сугубо современные. Я коснусь в конце, в коротком очерке «донноведения», этих

часто противоречащих друг другу суждений. Но сперва хочу предложить чтение

Донна, основанное на его текстах, а не на том, что о нем написано.

Выход в свет первого русского двухтомного издания донновских сочинений,

включающего и одно из жизнеописаний Донна, ставшее классическим, избавляет

меня от необходимости перечислять подробности его биографии, к тому же не

всегда достаточно хорошо известные. Я отмечу лишь те существенные стороны,

без которых понять Донна и его судьбу трудно. Он родился в католической се-

мье,

которая была до поры до времени (пока его брат не угодил в тюрьму) преус-

певающей, несмотря на положение католиков как гонимой религиозной группы в

стране, где господствующей религией стала англиканская. У позднейшего пере-

хода Донна в эту официальную веру обычно ищут достаточно внешние причины,

связанные с испытанными им до того житейскими трудностями и его отноше-

ниями с королем. Но кажется вероятным, что к тому времени у Донна могло на-

копиться и достаточно много возражений если не против католической религии,

то против ее представителей

. В этом отношении особенно примечательны два

его трактата. В первом из них — «Мнимый мученик» («Pseudo-Martyr»), издан-

ном в 1610г., помимо основной политической темы — отстаивания той клятвы

верности королю, которая казалась католикам невозможной, Донн в язвительной

форме касается отрицательных черт двух католических монашеских орденов —

иезуитского и францисканского. Специально о иезуитах идет речь в написанном

Донном на латыни и переведенном им самим на английский язык и изданном в

1611 г. анонимном сатирическом памфлете. Он направлен против основателя ор-

дена иезуитов Игнатия Лойолы

. Тот отстаивает свои права в аду, споря в диспу-

те,

где председательствует Люцифер, с такими перевернувшими прежние пред-

ставления умами Нового времени, как Коперник, чья «новая философия» упоми-

нается и в стихотворном послании Донна графине Бедфорд. В сходном с этим

посланием метафорическом ключе гелиоцентрическая концепция Коперника

охарактеризована им и в письме 1615 г. к сэру Генри Гудайеру: «Коперниканст-

во

в математических науках унесло Землю дальше от положения глупого Центра;

но оно при этом ей не воздало почестей, потому что, из-за необходимости спасти

внешне видимое, подняло небо на столь значительную высоту над ней»

. Хотя

недавно предложенное толкование донновского стихотворения о восходящем

Солнце как основанного на гелиоцентрической модели Коперника

пока не по-

лучило признания, приведенные упоминания Коперника в других текстах Донна

могли бы говорить в пользу этого предположения. Конечно, нельзя исключить

полностью и альтернативного предположения, по которому Солнце у Донна, как

и у многих других поэтов до и после него (вспомним хотя бы в русской поэзии

Державина, Пушкина и Маяковского), светило во всю мочь по причинам не

столько научным и мировоззренческим, сколько для человека естественным. И

самые ранние письменные аналогии донновское стихотворение о восходящем

Солнце имеет уже в древневосточных текстах II тыс. до н. э. — таких как стихо-

творный гимн Солнцу как единственному высшему божеству египетского фарао-

на — сонцепоклонника Эхнейота (Эхнатона, или Аменхотепа IV). Но что кажет-

ся почти несомненным — это влияние коперниковской идеи на то, как Донн ут-

вердился в мысли об относительности наших моделей мира. Обладая к тому

времени достаточной философской и богословской выучкой, полученной за годы

занятий в двух лучших университетах Англии, — Оксфорде и Кембридже, Донн

воспринял «новую философию» Коперника не как окончательную истину, а как

одну из возможностей (из русских аналогий более близкого к нам времени мож-

но было бы напомнить о взглядах отца Павла Флоренского, из двух альтернатив-

ных взглядов на мир решительно предпочитавшего модель Птолемея, а не копер-

никанскую).

В памфлете Донна в той же компании людей Нового времени, которых он

противопоставляет Игнатию Лойоле, с Коперником в аду соседствует Колумб.

Открытие новых земель, и в частности Америки, постоянно возникает как тема

для сравнений в сочинениях Донна, как и многих его современников

. В лучших

любовных стихах Донна чудо его любви затмевает открытия мореплавателей,

ищущих новые земли («С добрым утром», сборник «Песни и сонеты»). В замеча-

тельной элегии, обращенной к любимой, направляющейся в постель, он воскли-

цает, обращаясь к ней:

О my America! My new — found — land...

Моя Америка! Страна открытий новых...

Не переставал вспоминать об Америке и ее богатствах Донн и позднее, когда

писал свои проповеди

. Колумб и Магеллан (чье имя встречается среди геогра-

фических названий в стихах Донна) воплощали для него Новое время не в мень-

шей степени, чем Коперник, Галилей (дважды названный в памфлете против

Лойолы) и Кеплер (о перекличке Донна с последним см. ниже).

Среди мыслителей Нового времени на диспуте в аду оказывается Маккиавел-

ли,

которого Люцифер обвиняет в защите идеи абсолютной монархии

. В ту же

группу — как мы бы сейчас сказали — новаторов Донн включил и Парацельса,

воздействие чьих взглядов на основные элементы мироздания усматривают во

многих стихах Донна, всерьез изучавшего алхимию. Удивлявшее многих увлече-

ние Донна проблемой человеческих испражнений, хотя оно внешне и напоминает

модный современный экскрементализм, восходит к учению Парацельса. Как за-

мечает вслед за последним Донн, говоря о процессах дистилляции (stilling) в сти-

хотворном послании графине Бедфорд, лучше всего самое чистейшее добывать

из «презираемого навоза» (by despis'd dung)

Лойоле в памфлете Донна противостоит рядом с уже названными открывате-

лями нового (Коперником, Колумбом, Маккиавелли, Парацельсом) также и Аре-

тино.

Поскольку это единственный писатель, участвующий в этом адском диспу-

те,

к нему стоит присмотреться внимательнее. Донн знал его эротические стихи,

получившие не только в Италии, но и за ее пределами скандальную известность.

Когда имя Аретино было упомянуто в переписке с Донном, тот живо откликнул-

ся,

обнаружив свою начитанность

'. В своей 4-й сатире Донн говорит о малой

нравоучительной ценности стихов, которыми Пьетро Аретино сопроводил эро-

тические картины Джулио Романо. В какой мере мог Донн сопоставлять свои

любовные стихи, иногда тоже поражавшие читателей откровенностью деталей, с

сочинениями Аретино?

Памфлет Донна отличается неоднозначностью замысла. Он как бы обращен

против иезуитов, но излагает многие стороны католического учения с большой

точностью, обнаруживая и знакомство с целой библиотекой католических сочи-

нений, которые в момент написания книги Донном должны были быть у него под

рукой. Лойола у Донна спорит с такими людьми Нового времени, которые или

близки Донну, как Парацельс, или в какой-то мере им соотносились с самим со-

бой, как Аретино. С Коперником Лойола даже готов согласиться. Люцифер при-

знает, что из всех участвующих в споре Лойола больше всего способствовал злу.

Соответственно он вместе с иезуитами отправлен на Луну, чтобы там устроить

новый ад. Судя по этому эпилогу, памфлет Донна можно отнести к одному из

ранних образцов космической фантастики, где проявились и сложности религи-

озных воззрении Донна, и его увлечение астрономической тематикой. Примерно

в те же годы фантастическое сочинение «Somnium» («Видение»), герой которого

оказывается на Луне, задумывает Кеплер, чьи астрономические работы Донну

были известны. Когда Кеплер прочитал анонимную книгу Донна, автора которой

он не смог разгадать, он заподозрил влияние своего текста, рукопись которого

была написана вчерне к 1609 г., но была украдена в 1611 г. Памфлет Донна был

написан тогда же. Поэтому в нем сказалось не столько непосредственное воздей-

ствие Кеплера, сколько общность их астрономических интересов и желание при-

дать их выражению фантастическую форму, характерную для времени барокко

(вскоре появится лунная утопия Годвина и частично ее продолжающая сатира

Сирано де Бержерака). У Кеплера, как и у Донна, герой оказывается на Луне по

воле демона .

Ад,

дьявол и зло, им воплощаемое, принадлежат к основным категориям мира

Донна, каким он раскрывается в его духовных стихах и прозе. Можно не сомне-

ваться в том, что сформировались эти представления у него достаточно рано под

влиянием его католического воспитания (всем памятны сцены из «Портрета ху-

дожника в юности», где Джойс, ушедший от католической веры, обессмертил

именно эту ее сторону). К концу жизни эти категории для Донна снова ожили с

новой мучительностью. Но в памфлете и некоторых других сочинениях этого

времени он играет с этими понятиями с задором и озорством молодости.

В памфлете Донна угадываются характерные черты Менипповой сатиры

Как было показано в исследованиях М. М. Бахтина, этот жанр в литературе сред-

невековья и Возрождения обновился благодаря перенятою признаков карнаваль-

ной культуры. Это представляется возможным обосновать применительно к со-

чинениям Донна, написанным в 1605—1611 гг. В памфлете против Лойолы при-

урочение диспута к традиционному аду мотивируется продолжением того жанра

видений, который Донну был знаком через Данте. Этот жанр упоминается вместе

с именами его классиков — Вергилия и Данте — в пародийном подзаголовке

книги «Квинтэссенция ада», включенном Донном в другое его латинское сочи-

нение — сатирическое библиографическое описание «Каталог придворных книг,

или Библиотека придворного» («Catalogus Librorum Aulicorum», или «The Cour-

tier's Library»)

. Книга написана в духе главного представителя карнавальной

традиции — Рабле, чьи книги Донн изучил. В ней причудливо соединены глав-

ные авторы протестантских сочинений и католические писатели, против которых

сатира направлена. Этот латинский текст отчетливо показывает, в какой большой

степени Донн продолжал традицию латинской средневековой словесности с при-

сущим ей смешением богословия и пародии на него, официальных церковных

текстов и гротескного или карнавального выворачивания их наизнанку.

К двум названным гротескным латинским сочинениям Донна, в которых он

сводит счеты с иезуитами, примыкает и его упомянутый выше памфлет «Мни-

мый мученик», написанный по-английски. Как можно думать и по отношению к

двум латинским сочинениям, в этом английском памфлете Донн соединяет вы-

ражение собственных размышлений с обдуманными инвективами, которые

должны были прийтись по вкусу королю.

В том, что касается его собственного отношения к религии, Донн позднее был

отличен от несколько односторонней полемической направленности этих его

ранних прозаических памфлетов. В своей третьей сатире Донн выводит несколь-

ких последователей «настоящей веры» («true religion))): католика, которому доро-

га память о тысячелетней христианской традиции Рима, кальвиниста, англикан-

ца, сектанта, во всех церквах разуверившегося

, и мыслителя, понимающего

причины поведения каждого из них и считающего, что вера короля определяет

религию жителя каждой отдельной страны. В той же сатире с той окончательной

позиции по ту сторону всех этих различий и за пределами человеческой жизни, к

которой склоняется сам Донн, оказываются сопоставимыми крайние католики и

крайние реформаторы, как Мартин Лютер. В XVIII из «Священных сонетов»

Донна это возможное равное приятие или равное неприятие нескольких истори-

ческих вариантов веры изложено в серии вопросов, адресованных Богу. Сонет

завершается образом церкви, открытой множеству людей. Если правильно его

прочтение как самого смелого из эротических уподоблений в духовных стихах

Донна

, то можно было бы думать о переиначивании архетипического символа

священной проституции. Что же касается его отношения к иезуитам, стихи одно-

го из них— бельгийского монаха-поэта Анжелина Газе (Angelin Gazet, латин-

ское Gazaeus) из сборника «Pia Hilaria variaque carmina» (1618) — Донн перевел

под названием «Vota amico facta» («Молитвы, сочиненные другом»). Теперь этот

перевод завершает обычно собрание духовных стихов Донна.

Перейдя в другую веру, Донн заботился о чистоте своих отношений с бывши-

ми единоверцами. В его «Литании» среди других просьб есть и одна, словно на-

писанная человеком нашего времени: он молит о том, чтобы самому не стать

шпионом, но чтобы и за ним не шпионили.

Отправляясь в путешествие в Германию незадолго до смерти, Донн пишет

гимн Христу, где всего отчетливее выражено нежелание участвовать в церков-

ных и политических распрях. Стихотворение завершается мрачным желанием

решительно с ними порвать:

And to scape stormy days, I chuse

The Everlasting night.

Я бурным дням предпочитаю

Ту ночь, что будет длиться век.

(«А Hymn to Christ, at the Author's Last Going to Germany»)

Такие настроения посещали Донна еще в молодости, что видно из его прозаи-

ческого трактата, оправдывающего самоубийство. В нем выражена та сторона

личности Донна, которая связана с напряженностью мыслей о смерти в духовных

стихах и некоторых других примыкающих к ним сочинениях.

В отличие от серьезности замысла последнего сочинения, те памфлеты, кото-

рые преследовали политические цели и были написаны в угоду королю, если не

по его прямому заказу, больше говорят об эрудиции и изобретательности автора,

чем о его глубинных настроениях. Как и многие сатиры Донна и как стихи, напи-

санные им на случай или для развлечения друзей и покровителей, его ранняя по-

лемическая латинская и английская проза интересна для понимания его среды и

времени и того стилистического мастерства, которое он обнаруживает уже в мо-

лодости.

Донн как лирический поэт находился вне конкретной эпохи и хорошо это

осознавал. Космизм его мироощущения сродни лучшим поэтам Нового време-

ни.

Он описывал себя как микрокосм. Предмет его «Песен и сонетов» — он и

его возлюбленная, рассматриваемые как особый мир, к которому и сводится вся

Вселенная. Друг в друге они обнаружили два полушария, устроенные лучше,

чем земные, без географических и климатических неудобств. Любые богатства

и любая власть — ничто по сравнению с тем, что находится в распоряжении

двух любящих. Они на земле владычествуют, как цари. Они достойны канони-

зации из-за своей любви. Города и веси должны молиться ее образцу. Любовь и

ее образ уподобляется ангелам. До того как эта громадная любовь возникла,

оба, кого она коснулась, — поэт и его возлюбленная, почти что и не жили по-

настоящему:

I wonder by my troth, what thou, and I

Did, till we lov'd? were we not wean'd till then?

But suck'd on countrey pleasures, childishly?

Пока мы не влюбились, кем мы были?

Молокососами? Нас, как детей,

Лишь сельскими утехами кормили...

(«The Good-Morrow», Songs and Sonnets)

Только с любовью их души пробудились. Любовь преображает их существа,

отныне ставшие частями единого целого. На примере поэта можно изучать

(study) то, как к «любой мертвой вещи» (every dead thing) прилагается алхимия

любви.

Эта принципиально асоциальная и внеисторическая точка зрения выражена

Донном с огромной поэтической силой. В том, как Донн понимает преображение

двух любящих, открывшуюся им сущность их любви и бессмертие, ими заво-

еванное, можно видеть продолжение едва ли не наиболее значительной линии

европейской поэзии. Он шел по пути, ранее намеченному Данте. Отдаленными

предшественниками последнего были трубадуры, чья лирика, в свою очередь,

развивала мотивы испанской поэзии, вдохновленной арабско-еврейской средне-

вековой традицией. Арабское представление о влюбленном, одержимом любов-

ным безумием, через персидскую поэзию повлияло на многие восточные литера-

туры. В европейских литературах, у Данте и после него эти мотивы переплелись

с религиозно-философским пониманием обожествляемого женского начала.

Позднее, столетия после Донна сходные мотивы прозвучали у ранних немецких

романтиков и — вслед за Владимиром Соловьевым — у второго поколения рус-

ских символистов (особенно Блока) и постсимволистов (раннего Маяковского,

Пастернака). С последними Донна объединяет склонность к иронии, чувство

юмора и острота противоречий. У него можно найти рядом прославление возвы-

шенной любви и строки, которые и в наш ко всему привыкший и видавший виды

век иные критики склонны называть эротикой, если не порнографией. Уродливое

и отталкивающее в человеческом теле занимало его не меньше, чем Бодлера. Он

не стремился к искусственному преодолению и снятию противоположностей. В

«Песнях и сонетах» прославление гигантской любви перемежается стихами,

горько издевающимися над женским непостоянством или похотью или представ-

ляющими автора бабником, готовым волочиться за любой юбкой. Но огромность

выраженного в его любовных стихах чувства делает все остальное вспомогатель-

ным по отношению к грандиозности выполненной им задачи.

Надмирность и колоссальность замысла превратить земную любовь в новую

религию, осуществленного в стихах Донна, заставляет отнестись с осторожно-

стью к попыткам истолковать Донна на фоне его времени, составившим главное

содержание множества книг, которые на протяжение XX в. были написаны о

Донне. Хотя другие поэты его времени тоже отдали дань поэтическому прослав-

лению женщины и любви, у них эти мотивы носили значительно более условный

литературный характер. Космизма донновской религии любви у них мы не най-

дем. Разумеется, Донн принадлежал к эпохе барокко. Трещина, расколовшая мир

и прошедшая по сердцу поэта задолго до Гейне, сформулировавшего эту нерадо-

стную закономерность, была открыта на рубеже, обозначившем переход от Ре-

нессанса к барокко. Многие были заражены пессимизмом Монтеня. Донн не со-

ставлял исключения. Его и отдельные мысли его духовных стихов нередко срав-

нивали с шекспировским Гамлетом. Хронологически это правильно. Донн —

младший современник Шекспира. Как и шекспировские трагедии, лирика Донна

находится на рубеже двух эпох — и уже окутана настроениями барокко

. У

Донна есть стилистические и тематические общие черты с другими поэтами этой

эпохи

. В частности, он в молодости познакомился с техникой построения

сложных образов-кончетти (concetti) у итальянских поэтов-маньеристов и при-

менил ее в своих стихах. В этом за ним последовали Марвелл и другие поэты ме-

тафизической школы. Но роль Донна отнюдь не сводится к пересадке поэтики

маньеризма на английскую почву. Тем более неудачной кажется попытка пред-

ставить всю любовную лирику Донна как чисто литературное упражнение, никак

не связанное с его реальным биографическим опытом. Последний остается во

многом загадочным, но это не позволяет еще его отрицать. А взаимная любовь

Донна и его жены, чья смерть осталась незаживающей болью для поэта, доста-

точно явно обрисовывается всеми известными нам сведениями о жизни Донна.

Вокруг этой любви сосредоточивались центральные образы его лирики. Эти об-

разы были ему нужны для выражения его собственного бездонного содержания

сперва в любовной лирике, позднее — в духовных стихах.

Можно думать, что маньеризм понадобился Донну для приобщения к стилю

своего времени. Разбирая состав присутствующих на диспуте в аду в памфлете

Донна, мы уже заметили, что его заботило следование за веяниями времени. Пе-

редавая космические образы, он облекал их в форму, соотносимую с научны-

ми—

космологическими, астрономическими, алхимическими — идеями и спо-

рами своей эпохи.

В таких стихах Донна, как «Прощанье, запрещающее грусть», есть и сравне-

ние с циркулем, и упоминание Птолемеевых дрожащих небесных сфер (едва ли,

впрочем, актуальных для Донна, возможно, читавшего уже Галилея). Но и здесь

важны не научные основы этих образов, а их поэтическое преображение, исполь-

зующее и технику метафизических кончетти

Выше шла речь о географических образах Донна, навеянных эпохой великих

открытий. Кажется весьма показательным, что он к ним обращается и в любов-

ных стихах, подобных приведенной выше элегии, и в более поздних духовных

стихах, говоря о своих отношениях с Богом.

Духовные стихи Донна, как и написанные им в последние годы жизни раз-

мышления и проповеди, принадлежат к самым откровенным и естественным

примерам лирического обращения к Богу, каких немного в западной и восточной

мистике. Сохранив некоторые из свойственных ему образов, Донн достигает

здесь поразительной энергии концентрированного выражения главных своих

мыслей. Рядом с Рильке Донна можно отнести к немногим поэтам, которые сво-

ему разговору с Богом сумели придать непринужденный характер естественной

беседы.

В наибольшей степени принадлежность Донна барокко видна в его больших

религиозно-философских сочинениях. Два из них, выражающие всю глубину его

достаточно безнадежного взгляда на мир, были написаны на смерть Элизабет

Друри — дочери четы, покровительствовавшей Донну. Другое — «Метемпси-

хоз» — выражает космологические идеи в такой гротескной манере, которая ка-

жется созвучной поэтам XX в., например Кено.

Среди тех особенностей поэзии Донна, которые привлекли первых его откры-

вателей и почитателей, а затем оттолкнули от него несколько поколений, счи-

тавших его стихи слишком грубыми, интересны и головокружительно трудны

для исследователя и переводчика одному ему присущие ритмы. При огромности

почти безбрежной литературы, посвященной Донну в последние десятилетия, эта

сторона его поэзии привлекла немногих исследователей

. Между тем исключи-

тельное своеобразие Донна здесь выразилось с особой силой.

Ямб, которым считается написанным большинство стихов Донна, отличен

от того, о котором говорят учебники стихосложения. Марина Тарлинская, за

последние десятилетия много сделавшая для обновления науки об английском

стихе, привела неоспоримые количественные данные, по которым пятислож-

ный ямб Донна никак нельзя признать обычным силлабо-тоническим стихом.

Она сформулировала основной принцип, которому, по ее мнению, подчиняется

стих сатир и многих других стихотворений Донна

. Это — стих, промежуточ-

ный между традиционным силлабо-тоническим и стихом силлабическим. Ин-

декс,

показывающий различие ударных четных и безударных нечетных слогов,

существенно ниже обычного (48 %). Но из статистических таблиц, составлен-

ных М. Тарлинской, вместе с тем следует, что в стихе сатир Донна все же ко-

личественно преобладают ударения на четных слогах. Соотношение ударений

на первом и втором слоге 39,4 : 61,2, на третьем и четвертом слоге — 26,7 : 80,0

(т. е. четвертый слог в подавляющем большинстве случаев несет на себе ударе-

ние).

Соотношение ударений на пятом и шестом слоге — 20,0 : 66,6, на седь-

мом и восьмом слоге — 24,8 : 70,7, на девятом и десятом слоге — 14,8 : 78,2

Иначе говоря, хотя стих и явно не укладывается в схему традиционного анг-

лийского ямба, он тем не менее статистически обнаруживает тенденцию к

ударности четных слогов, характерной для ямба. Если и можно сопоставлять

его с силлабическим, то с той оговоркой, что он тяготеет к ямбу. Вместе с тем

сравнение с силлабическим стихом тоже оказывается не до конца адекватным.

Установлено, что в «Песнях и сонетах» Донна немало строк, где после двух

первых слогов появляется третий, с точки зрения силлабической нормы допол-

нительный или лишний

On man heavens influence workes not so.

Влияние неба на человека сказывается не в такой мере.

В сатирах Донна встречаются строки, которые с точки зрения нормативной

метрики никак нельзя считать ямбическими

Natures secretary the Philosopher...

Философ, секретарь природы...

Perfect French and Italian, I replyed...

Отличная французская и английская речь. Я ответил...

До сих пор внимание исследователей лишь в малой степени привлекала одна

из наиболее примечательных особенностей ритмики Донна, делающая его пря-

мым предшественником реформатора английского стиха и его теоретического

осмысления Дж. М. Хопкинса. Речь идет о склонности Донна ставить рядом не-

сколько односложных слов, несущих ударение. Особенно выразительным этот

прием оказывается, когда он сочетается с излюбленной синтаксической конст-

рукцией Донна — нагромождением следующих друг за другом глаголов, часто

инфинитивов:

...and let

Мее travell, sojourne, snatch, plot, have, forget...

...пусть я буду путешествовать, останавливаться на ночлег, хвататься

за вещи, замышлять новое, приобретать, забывать...

(«Loves Usury», Songs and Sonnets)

Друг за другом может идти и целая вереница существительных:

Life,

soule, forme, spirit, whence they being have...

Жизнь, душа, дом, дух, благодаря которым они обретают бытие...

(«А Nocturnall Upon S. Lucies Day, Being the Shortest Day»)

To judge of

lace,

pinke, panes, print, cut, and plight...

Высказывать суждения о кружевах, камзолах, клетках узора,

ситце, покрое и цене...

В этой строке из идущих подряд 6 существительных 4 начинаются с что

заставляет думать о наследии древнеанглийского аллитерационного стиха.

Иногда в такой же метрической позиции оказываются усиливающие друг дру-

га отрицания:

Onely let mee love none, no, not the sport.

Только не дай мне любить никого, ни даже само удовольствие.

(«Loves Usury», Songs and Sonnets)

Отрицание само может не повторяться. Повторяется соединенное с ним слово:

...and wings

aire,

not pure as it, yet pure doth weare...