Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

ном совпадении испытанного им восторга по поводу французских революцион-

ных событий июля 1830 г. с тем, что писал о себе в «Людвиге Берне» Гейне,

одушевленный этими известиями до ребячества. Но эти сходства никогда не до-

ходили до взаимного отождествления, которое мы находим у Блока по отноше-

нию к Гейне. Блок обнаруживает в себе ту самую всеразъедающую иронию Гей-

не,

об отсутствии которой у Фета сожалел Салтыков-Щедрин. Для Блока присту-

пы гейневского всепоглощающего отрицания были мучительны. И в его сердце

прошла та самая трещина, расколовшая мир, о которой по поводу себя писал

Гейне. Быть может, только в Лермонтове было что-то подобное в его внутренней

перекличке с Гейне, но их взаимодействие оборвалось слишком рано.

К концу жизни Блок занимается переводами Гейне, работая в созданной Горь-

ким редакции «Всемирной литературы». К этому времени относится его статья,

где он оценивает переводы Гейне, делавшиеся в России, и предлагает свое пони-

мание исторического значения Гейне. Об этом он говорит и в других статьях,

докладах и записях, относящихся преимущественно к 1919 г. Блок хотел бы ос-

вободить Гейне от опеки русских либералов и возродить то понимание его, кото-

рое было у Аполлона Григорьева. Для Блока Гейне — один из тех, кто первым

выступил против основ официальной культуры Европы. «Европейская цивилиза-

ция применяла тончайшие методы в борьбе с музыкой. Едва ли кто может отри-

цать,

что европейское общественное мнение и европейская критика жестоко

мстили своим художникам за "измену" началам гуманной цивилизации. Эту

злобную мстительность испытывал на себе Гейне в течение всей своей жизни». В

статье о Гейне в России Блок утверждает, что тот «неразрывно связан с Вагне-

ром; далее в этой цепи вырастают фигуры Ибсена, Стриндберга, Достоевского, и

еще,

еще». В своем ницшеанском толковании этих разнородных писателей и

мыслителей Блок полагал, что их общая цель состояла в выработке нового типа

человека — Артиста.

Намного раньше Блока опыт истолкования личности и судьбы Гейне в связи с

анализом идей Ницще предпринял в своих ранних философских книгах Лев

Шестов. Он в них уже следует тому своему экзистенциальному методу, который

принял и в последующих своих работах вплоть до позднего эссе о Плотине. Он

сопоставляет произведения писателя или философа с тем, что нам известно о его

жизни, особенно в самые тяжелые для автора минуты. Жизнь оказывается на-

дежным критерием для проверки воззрений, религиозных или философских. По-

этому Шестов придает особое значение тем стихам, которые смертельно больной

Гейне пишет в то время, когда он испытывает немыслимые мучения. По словам

Шестова, «очевидно для всех, что у паралитика, прикованного к постели, не

имеющего никакой надежды на выздоровление, не может уже быть "злой воли" в

неверии. Такому человеку вера нужна более всего в жизни; обычных "со-

блазнов", которыми люди уводятся к атеизму, у него быть не может. Если до по»

следних минут жизни у Гейне происходят непрерывные приливы и отливы веры,

если каждый раз в нем резиньяция сменяется протестом, умиление — на-

смешкой, то для нас во всем этом тем меньше может быть повода к негодованию,

чем сами мы прочнее и убежденнее верим в то, что знаем истину. Наоборот даже,

с истинно религиозной, возвышенной точки зрения — настроения Гейне особен-

но ценны, и именно в те минуты, когда он произносит самые кощунственные

свои сарказмы». Можно понять эту логику.1 ем ве жтт

ъ\ггайй^*Ч5ес*$з*^-

ное чувство, что в таком случае предсмертные страдания великого поэта стано-

вятся предметом научного анализа, как у нейропсихолога, для которого больной

с поражением какой-то части мозга — результат эксперимента, поставленного са-

мой природой, но для ученых полезного. Холодный взгляд на поведение смертель-

но больного пугает, даже если это взгляд великого философа на великого поэта.

Хотя такие выражения, как «обезьянить», повторяют немецкий текст, у Аннен-

ского (как и в его сбивчивой передаче «Романцеро») есть аффектация, отсутству-

ющая у Блока и Гейне. Его Гейне слишком вписан в эпоху декаданса. Если Гейне

ее и предвидел, то не входил в нее целиком и ею не был ограничен, как и Блок.

Перенос внимания с Гейне-поэта на Гейне-человека сказался в первой четвер-

ти века и в поэзии. Кузмин, в своем необузданно капризном эстетизме не лю-

бивший в Гейне того, что он называл его «гримасами», «инвективами» и «паск-

вилями», пишет гейневским (или блоковским) дольником стихи, где упомянуты

как бы с иронией «под Гейне» многие обстоятельства жизни молодого поэта:

Ведь

это из Гейне

что-то

—

Гейне я не

люблю.

Твой

шепот, полудремота

Весенняя,

я ловлю.

Во

Франкфурте,

что на Майне,

Серенький,

теплый

денек,

—

Обречен

я сладкой тайне

свято ее сберег.

Зовут

вас фрейлейн Ревекка.

может

быть,

фрау Рахиль.

Про

Вас говорили от века

Песни,

картина, стихи ль.

Увижу

ль хоть край одежды?

Откроется

ль новый мир?

Поэту

так мало надежды:

Отец

Ваш — важный банкир.

На

крыши

надменных

зданий.

Дождик,

слезы пролей!

Из

всех

прощенных

страданий

Страданья

любви —

светлей.

Тынянов, в молодости посвятивший Гейне большое исследование, оставшееся

незавершенным, вместе с общей формальной характеристикой его поэзии интере-

совался и человеческими его слабостями, сказавшимися в целой цепи беспринцип-

ных поступков в то время, когда он надеялся получить в Баварии профессорскую

должность. Позднее по отчасти сходному пути объективного изучения биографии

Гейне шли исследователи советского времени. Их, в частности, занимало двойст-

венное отношение Маркса и Энгельса к поэту, с которым они сблизились в пору

парижской его эмиграции (тщательная подборка соответствующих замечаний ос-

нователей марксизми содержалась в антологии М. А. Лившица «Маркс и Энгельс

об искусстве», по которой учились многие из будущих специалистов по

Гейне).

Для поэтического поколения, следовавшего за Блоком, Гейне оставался куми-

ром. Молодому Маяковскому, совмещавшему продолжение Гейне у Блока и Ан-

ненского с традицией Саши Черного и других сатирических поэтов-сатириконцев,

принадлежит восьмистишие «Гейнеобразное». Этот шедевр остается одним из

лучших образцов воспроизведения стиля полушуточных любовных стихотворе-

ний Гейне, написанных дольниками:

Молнию метнула глазами:

Я видела, с тобой — другая.

Ты самый низкий, ты подлый самый,

И пошла, и пошла, ругая.

Я — ученый малый, милая,

Громыханья оставьте ваши.

Если молния меня не убила.

То и гром мне ей-Богу, не страшен.

Гейневский двойник, воссозданный Блоком и Анненским, кажется прообра-

зом сходных строк в любовной лирике Маяковского, где, как Гейне, он видит са-

мого себя снова переживающим страдания прежних лет.

Влияние Гейне на молодого Пастернака усиливалось семейной легендой об их

возможном родстве, которая всерьез занимала исследовательницу О. М. Фрей-

денберг, двоюродную сестру поэта. Быть может, в этой легенде можно искать

одно из объяснений загадочной роли Гейне в раннем романтическом рассказе

Пастернака «Апеллесова черта», который (в отличие от всех других подобных

своих юношеских произведений) Пастернак потом не раз переиздавал. Действие

рассказа происходит в наше время. На это указывают такие приметы, как теле-

фон. Но герой рассказа, воплощающий представление молодого Пастернака о

поэте и его поведении, — Гейне. Этот поэт, в романтическом, почти фантастиче-

ском повествовании перенесенный в начало XX в., может быть и двойником ав-

тора или самим автором.

В лучшей ранней книге стихов Пастернака «Сестра моя жизнь» стихотворе-

ние «По стене сбежали стрелки...», написанное «гейнеобразным» четырехстоп-

ным хореем со сплошь женскими рифмами, озаглавлено переиначенной (видимо,

процитированной по памяти) немецкой строкой Гейне — тем рефреном, который

Фет в приведенном выше переводе передал как «Чего ж тебе, друг мой, желать?».

В самом тексте стихотворения есть строка «Что тебе еще угодно?», представ-

ляющая собой оригинальное пастернаковское переложение той же строки Гейне.

Эпиграф из прозы Гейне сопровождал напечатанную в 1935 г. третью часть

автобиографического романа Всеволода Иванова «Похождения факира». В рома-

не рассказывалось о юношеских попытках автора овладеть йогой и индийской

мудростью. В эпиграфе говорилось: «Мы искали физическую Индию и нашли

Америку; теперь мы ищем духовную Индию — что же мы найдем?» То, что эпи-

граф был из Гейне (а не из других немецких романтиков, всерьез занимавшихся

Индией), согласовалось с ироническим тоном романа Всеволода Иванова. Он

был отвергнут официальной критикой как формалистический, печатание его бы-

ло остановлено.

То,

в какой мере Гейне оставался путеводной звездой для всего сверходарен-

ного поколения, сложившегося в годы перед первой мировой войной и ставшего

главной мишенью преследований в сталинское время, показывает сравнительно

недавно напечатанное стихотворение Н. А. Невского. Этот выдающийся ученый,

в мировую науку вошедший благодаря совершенной им дешифровке письменно-

сти тангутов (исчезнувшая цивилизация в песках пустынь Китая), соединял свои

научные занятия с поэтическими. Он был расстрелян во время сталинского терро-

ра. Среди его рукописей, опубликованных после его реабилитации, были и стихи о

Хайне (так он записывал немецкое произношение фамилии, идя наперекор тради-

ции).

Любимый лирик приходит к нему на помощь ночью — «Мудрец, поэт и друг».

В двадцатые и тридцатые годы было много сделано для изучения и перевода

полного собрания произведений Гейне. Тынянов продолжил свои исследования,

одновременно переводя гейневские сатирические сочинения. Высокий техниче-

ский уровень, достигнутый в те годы нашей школой перевода, сказался и в пере-

водах Гейне. Бахтин увидел в Гейне (рядом с Анненским и Лафоргом) редкий

пример поэта, от обычного лирического монолога уходящего к диалогу. Диалог

русских поэтов с Гейне не прерывался.

Молодой Наум Коржавин обратился к теме поведения Гейне и отношения к

нему Маркса в полемических стихах, отстаивавших еретический для тогдашней

советской официальной идеологии тезис:

Высшая верность поэта —

Верность себе самому.

Ссылки на Гейне или переиначенные цитаты из него мы найдем и позднее у

поэтов, в том числе и таких, кто, как Бродский, достаточно критически смотрел

на многих других немецких писателей.

Анненский еще в начале века угадал причины, по которым русским всегда был

созвучен Гейне: «Во-первых, русскому сердцу как-то трогательно близко все го-

нимое, злополучное и страдающее, а таков именно Гейне. Далее, мы инстинктив-

но уклоняемся от всего законченного, застывшего, общепризнанного, официально-

го...» К этому бы надо прибавить необузданность бунтарского смехового начала.

Гейне вошел в русскую культуру и оставался частью, от нее неотъемлемой. В

этом интерес и книги Льва Копелева о нем, написанной еще до вынужденной

эмиграции автора, но тогда оставшейся в рукописи. Она вобрала в себя многое из

изученного и обдуманного в те годы, когда искусство Гейне продолжало быть

примером свободного и по-настоящему смелого творчества, не подчиняющегося

никаким ограничениям.

ПОСТСКРИПТУМ

Статья написана в 2000 г. по предложению М. Орловой для планировавшегося

русского издания книги Льва Копелева о Гейне «Поэт с берегов Рейна».

Из новых публикаций следует отметить разбор черновиков сделанного Бло-

ком перевода «Пролога» Гейне, позволяющий наметить вехи в работе поэта-

переводчика: Баевский В. С. Лингвистические, математические, семиотические и

компьютерные модели в истории и теории литературы. М.: Языки русской куль-

туры, 2001. С. 84—90 (там же, с. 276—277, см. замечания).

Из недавно напечатанных записей Цветаевой видно, как много для нее значит

Гейне, многие строки которого она знала наизусть (что видно из немецких цитат,

иногда переиначенных, в ее записях): «Влияние далекого современника уже не

влияние, а сродство. Для того чтобы, напр., Генрих Гейне (1830 г.) повлиял на

меня (1930 г.) нужно, чтобы он заглушил во мне всех моих современников, он —

из могилы — весь гром современности. Следовательно, уже мой слуховой выбор,

предпочтение, сродство. Не подчинение, а предпочтение. Подражатель не выби-

рает»

(Цветаева

М. Неизданное. Сводные тетради / Подгот. текста, предисл. и

прим. Е. Б. Коржиной и И. Д. Шевеленко. М: Эллис Лак, 1997. С. 346). Особенно

сильно воздействие и пример сатирических текстов Гейне сказались в ее «Кры-

солове».

Избранная литература для дальнейшего чтения

Анненский И. Гейне и мы (1856—1906) // Гейне Г. Книга песен: Переводы русских поэтов.

М., 1956. С. 397—403.

Берковский Н. Я. «Книга песен» и переводы русских поэтов // Там же.

Блок

А.

А. Гейне в России // Блок

А.

А. Собр. соч. Т. 6. С. 116—128.

Блок

А.

А. Крушение гуманизма // Блок

А.

А. Собр. соч. Т. 6.

Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: статьи и материалы. М.: Новое лит. обозрение, 1995.

С. 203, 205.

Бухштаб

Б.

Я. К истории текста стихотворения Лермонтова «Они любили друг друга так

долго и нежно...» // Изв. АН СССР: Сер. лит. и яз. 1988. № 2. С. 181—185.

Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха: Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.:

Наука, 1984. С. 124,169, 173, 180,

190—191,

196—197, 219.

Герцен А. И. Былое и думы. М.; Л.: Academia, 1932. Т. 1. С. 107.

Гордон Я. И. Гейне в России (1830—1860-е годы). Душанбе, 1970.

Григорьев А. Литературная критика. М., 1967. С. 86—100.

Жирмунский В. М. Гейне и романтизм // Русская мысль. 1914. № 5.

Жовтис

А.

Л. У истоков русского верлибра (стих «Северного моря» Гейне в переводе

М. Л.' Михайлова) // Мастерство перевода. Сб. 7. М.: Сов. писатель, 1970. С. 280—294.

Иванов Вс. Похождения факира // Иванов Вс. Собр. соч. М: Худ. лит., 1975. Т. 4. С. 344.

Комарович В. Достоевский и Гейне // Современный мир. 1916. № 10.

Лермонтовская энциклопедия. М.: Сов. энциклопедия, 1981 (в особенности статьи о сти-

хотворениях «На севере диком...» и «Они любили друг друга...»).

РубиноваЕ. О значении переводов Тютчева из Гейне // Учен. зап. Казахск. ун-та. 1958.

Т. 34. Вып. 3.

Салтыков-Щедрин

М.

Е. [Рец. на кн.:] Фет А. А. Стихотворения //

Салтыков-Щедрин

М.

Е.

Собр.

соч. 1966. Т. 5. С. 383.

Топоров В. Н. Заметки о поэзии Тютчева (Еще раз о связях с немецким романтизмом и

шелленгианством) // Тютчевский сб.: статьи о жизни и творчестве Ф. И. Тютчева /

Под общ. ред. Ю. М. Лотмана: Таллинн: Ээсти раамат, 1990. С. 32—107 (особенно

с. 34—38).

Тынянов

Ю. Н. Блок и Гейне. Пг.: Картонный домик, 1921.

Тынянов

Ю.

Н. Портрет Гейне //

Гейне

Г Сатиры / Пер. и предисл. Ю. Н. Тынянова. Л., 1927.

Тынянов

Ю. Н. Тютчев и Гейне //

Тынянов

Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.,

1977.

С. 29—37 (переиздание статьи, входившей в кн.:

Тынянов

Ю. Н. Архаисты и но-

ваторы. [Л.]: Прибой, 1929. С. 386—398) и 385—394 (первая публикация незакончен-

ной монографии).

Федоров

А.

В. Лермонтов и Гейне // Учен. зал. Первого Ленингр. гос. пед. ин-та иностр.

яз.

1940. Т. 1.

Федоров

А.

В. Лермонтов и литература его времени. Л., 1967.

Фет А. А. Ранние годы моей жизни. М, 1893. С. 193,209.

Чулков

Г.

И. Тютчев и Гейне // Искусство. 1922. № 1. С. 356—364.

Шестов Лев. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича,

1900.

С. 127—131.

Шестов Лев. Достоевский и Нитше (Философия трагедии). СПб., 1906.

Щерба Л. В. Опыты лингвистического толкования стихотворений. II. «Сосна» Лермонто-

ва в сравнении с ее немецким прототипом // Щерба Л. В. Избр. работы по русскому

языку. М., 1957 (переиздание статьи, впервые напечатанной: Сов. языкознание. Л.,

1936. Т. 2. С. 129—142).

БОДЛЕР ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ

Существуют города, ставшие неотделимыми от писателей, которые сделали

их предметом и темой своих произведений. Для русских читателей классический

пример — Петербург Достоевского. Таков Париж Бодлера. Только поэт свои со-

стоянья тоски, связанной для него с Парижем, передал и в дисгармонии знамени-

тых сонетов, и в предельно четких строках стихотворений в прозе. Бодлер был

одним из создателей этого нового жанра. Хотя в России его и развивал Тургенев,

тем не менее в нашей литературе удачных произведений этого рода не так много.

Когда Бодлер стал у нас популярен благодаря русским символистам в начале ве-

ка, — и эти его сочинения начали переводить. Но до Ходасевича никому не уда-

лось передать по-русски концентрированную горечь сжатых прозаических этю-

дов великого французского поэта.

Ходасевич работал над переводами в то время, когда сам он писал во многом

подобные бодлеровским безнадежные и до предела неприкрашенные стихи о

страшном мире европейского города, о «европейской ночи», открывшейся ему в

эмиграции. Можно было бы задуматься о чисто литературной родословной сти-

хов о городе, одновременно влекущем и пугающем поэта, о Гонгоре, чей сонет о

Мадриде в начале XVII в. кончался строкой «Таков Мадрид, а скажем лучше —

ад»,

или о проститутках на улицах Лондона у Уильяма Блейка. Но в памяти пре-

жде всего возникают еще два облика Парижа: роман конца XIX в. «Inferno»

(«Ад») Августа Стриндберга (столько значившего для Блока) и проза, письма и

стихи о Париже первого десятилетия XX в. Райнера Мария Рильке, в ту пору ра-

ботавшего в Париже секретарем скульптора Родена. И в письмах, и в прозаиче-

ских «Записках Мальте Лауридса Бригге» Рильке передает потрясение, пережи-

тое им, когда среди пугавшего его своей огромностью и фабричной массовостью

всего (вплоть до смертей, переставших быть частным делом одного человека)

Парижа, он прочитал одно из стихотворений в прозе Бодлера — то, которое кон-

чается обращением к Богу. Сейчас, когда мы располагаем изумительным по точ-

ности и подлинности переводом этих текстов, сделанных Ходасевичем, нельзя не

подивиться словам Рильке о французском оригинале: для Рильке это — молитва

русского человека, задыхающаяся, прерывистая, мучительная.

В самом французском языке стихотворений в прозе Бодлера, в названиях ме-

сяцев, введенных при революции, в бытовых подробностях отпечаталась судьба

Франции и ее столицы. Ходасевичу пришлось пережить у себя на родине много

сходного, до того как он принял мучительное решение эмигрировать. Позднее он

напишет:

Нет, меня не пантера прыжками

На парижский чердак загнала,

И Вергилия нет за плечами.

Только есть одиночество в раме

Говорящего правду стекла.

Дантов ад (где в первой песне поэт встречается с пантерой и спутником его

был Вергилий) вспоминается Ходасевичу на парижском чердаке, когда он в зер-

кальном стекле видит, как он переменился.

Мне кажется, что и в бодлеровские стихотворения в прозе Ходасевич (как за

двадцать лет до него Рильке) гляделся, как в зеркало. Он узнавал себя в измучен-

ное™ и напряженной наблюдательности Бодлера. Детали могли не совпадать, но

дело не в подробностях и в частностях. Ходасевич переводил не просто близкие

ему по духу тексты — он встретился с подобием собственного пережитого опы-

та. Оттого-то зеркало, в котором по-русски отразился бодлеровский «Сплин», так

поразительно верно.

Бодлеру самому довелось быть открывателем Эдгара По, переводам которого

он посвятил часть жизни. За это он был вознагражден; гениальный венгерский

поэт начала XX в. Ади перевел некоторые сонеты Бодлера с точностью, которая

кажется почти сверхъестественной. К таким же чудесам перевоплощения на дру-

гом языке смело можно отнести и стихотворения в прозе, мрачную и сдержан-

ную силу которых русский читатель впервые почувствует, прочитав их в зер-

кальном отражении у Ходасевича. Если сам Париж у Бодлера — зеркало его

«Сплина», то Ходасевич сличал друг с другом город и поэта, переводил одного в

другого. Подлинник был в нем самом.

ПОСТСКРИПТУМ

Впервые напечатано: Иностранная литература. 1989. № 1. С. 139. Переводы

стихотворений в прозе Бодлера, выполненные Ходасевичем, представляют инте-

рес как для истории этого жанра в русской литературе, так и для выявления роли

в ней переложений Бодлера, который был признанным родоначальником всей

новой европейской поэзии после романтиков.

АНРИ ЛЕВЕ И НАСЛЕДИЕ СИМВОЛИЗМА

К книге стихов Анри Ж.-М. Леве (Henry J.-M. Levet, 1874—1906), вышедшей

в Париже через 15 лет после его смерти в 1921 г. \ внимание любителей поэзии

обратилось недавно. Новое открытие поэзии Леве может оказаться поводом для

того,

чтобы взглянуть заново на ту французскую и общеевропейскую традицию,

к которой он примыкал. Из его собственных сочинений и из воспоминаний таких

его друзей, как Л.-П. Форг, мы знаем, что его восприятие поэзии в ранней юности

сложилось под влиянием Бодлера. Стилистические следы этого влияния видны,

например, в том, как он применял особые средства грамматики поэзии, напри-

мер,

восходящие к Бодлеру необычные формы множественного числа или осо-

бые синтаксические конструкции

, главным образом в сонетах цикла «Le

Pavillon» — «Павильон». Позднее он использует введенную Малларме технику

развития сложных образов, например, Скарабея, о котором идет речь во втором

из стихотворений цикла «Le drame de ГАПёе» — «Драма Аллеи». Когда мы чи-

таем у Леве выражение «идол Красоты» (l'idole Beaute), мы узнаем приметы то-

го бодлеровского словаря, который оставил свой отпечаток едва ли не на всех

заметных поэтах Европы символистского и постсимволистского времени. Пер-

сонификацию Красоты в духе Бодлера мы найдем и в стихах одного из самых

глубоких русских последователей этого направления — Иннокентия Анненско-

го,

и в вариациях на бодлеровские темы великого венгерского поэта Ади. Я по-

лагаю, что именно Бодлер открыл для нескольких поколений европейских по-

этов новый мир, называемый символизмом. Но сам Бодлер, скорее всего, не взял

бы на себя роль первооткрывателя. Он бы охотно уступил это место Эдгару По,

которого своими переводами ввел в круг читаемых в разных концах Европы (го-

раздо больше, чем на родине — в Америке) предшественников нового направ-

ления. По и потом остается источником вдохновения для наиболее плодотвор-

ного первого постсимволистского поколения. Для Блока он — «безумный Эд-

гар». Но блоковская «Линор безумного Эдгара» из всем знакомого в переводе

Бальмонта «Ворона» через несколько лет становится вместе с пришедшей из

рассказа того же По Лигеей в полузаумный, полупророческий ряд «блаженных

слов» у молодого Мандельштама:

Линор, Соломинка, Лигейя, Серафита...

Чтение Пястом — другом Блока в те годы — «Падения дома Эшеров» и

«Улялюм» По навеяло и другое стихотворение Мандельштама, где безумец —

уже не сам По, как у Блока, а русский поэт, его читающий. В стихах По открыва-

ется для Мандельштама, как до того для Бодлера и Малларме (в его стихах о мо-

гиле По), заповедная суть поэзии:

Я так и знал, кто здесь присутствует незримо:

Кошмарный человек читает Улялюм.

Значенье — суета и слово — только шум,

Когда фонетика — служанка серафима.

О доме Эшеров Эдгара пела арфа.

Безумный воду пил, очнулся и умолк...

В этих стихах, как и в других, к ним примыкающих, Мандельштам — сов-

сем не постсимволист, а один из самых последовательных продолжателей По и

Бодлера.

К символистам (а не к постсимволистам вопреки классификации больших по-

этов Европы в двух книгах Боура) следует отнести Пастернака в самых его выс-

ших достижениях. В те же годы Пастернак возьмет эпиграф из По к лучшей сво-

ей книге стихов «Сестра моя жизнь»

; в стихотворении, озаглавленном «Про эти

стихи», он называет рядом трех романтиков — Байрона, По и Лермонтова. Имя

По переплетено звуковыми ассоциациями с окружающими словами:

Пока

я с Байроном курил,

Пока,

я пил с Эдгаром По...

Уже приходилось (в первом томе этого издания) разбирать образ Тоски у Пас-

тернака, через Анненского восходящий к Бодлеру (у обоих русских поэтов тоска

не без влияния их родного языка принимает женский образ). У Леве в первом

стихотворении его «Путешествий» («Voyages») с его подчеркнутой полуирони-

ческой англоманией столь значимый для Бодлера Сплин (Spleen) возвращается в

свою родную английскую стихию:

Miss Rose way, helas, n'a cure de mon spleen

Увы, мой сплин Мисс Розвей не излечит.

В случае олицетворений (как Тоска и Красота) влияние Бодлера обнаружива-

ется интертекстуальным сопоставлением. Это (как и у Леве) поддерживается на-

бором поэтов, из которых взяты эпиграфы. Находя свидетельства преемственно-

сти между создателями европейского символизма и постсимволистскими авто-

рами, рядом с Бодлером и Малларме — и даже в большей мере, чем их, — сле-

дует выделить Лафорга. Он остается загадочной фигурой среди всей группы

«проклятых поэтов» («poetes maudits»). Его воздействие на больших поэтов Ев-

ропы в следующих поколениях несомненно. Т. С. Элиот сам рассказывает, как он

нашел в Лафорге созвучие тем собственным поэтическим влечениям, которым не

видел соответствия в знакомой ему поэзии на английском языке (Донна он оты-

скал позже). Пастернак мне говорил, что «самая футуристическая» его книга

стихов была написана «совсем под Лафорга». Влияние Лафорга испытал уже Ан-

ненский. В годы создания постсимволистских течений в России Лафоргом увле-

кался Шершеневич, казалось бы, во многом прямо противоположный Пастернаку

и с ним остро полемизировавший.