Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

Tarlinskaja 1987 — Tarlinskaja М. Shakespeare's verse: Iambic Pentameter and the Poet's Idio-

syncrasies // American University Studies. Series 4: English Language and Literature.

Vol. 41. New York; Paris, 1987.

Tarlinskaja 1993 — Tarlinskaja M. Strict Stress-Meter in English Poetry Compared with Ger-

man and Russian. Calgary; Alberta (Canada): University of Calgary Press, 1993.

Tarlinskaja, Teterina 1974—Tarlinskaja M.

TeterinaL.M. Verse — Prose — Meter // Lin-

guistics. 129. 1974. P. 63—86.

Tuve 1947 — Tuve

Elisabethan and Metaphysical Imagery. Chicago: Chicago University

Press,

1947.

Warner 1896 — Library of the World's Best Literature Ancient and Modern / Ed. Ch. D. War-

ner. Memorial Edition de Luxe (46 vols.). Vol. 12. New York: J. A. Hill & Company, 1896.

ГЕЙНЕ В РОССИИ

Судьба Гейне в России необычайна. Наиболее крупные поэты, пришедшие

после Пушкина, рано его оценили и на него равнялись в самых смелых своих

опытах. Столетие от Тютчева и Лермонтова до Блока прошло под знаком Гейне.

Выдающийся знаток истории русской литературы князь Святополк-Мирский не

преувеличивал, когда писал, что в пору ослабления поэтического напряжения во

второй половине XIX в. читающая публика увлекалась не оригинальными рус-

скими стихами, а переводами из Гейне. По словам Иннокентия Анненского,

«особенно в шестидесятые годы и в начале семидесятых мы любили Гейне, по-

жалуй, больше собственных стихотворцев». Излюбленные его размеры вошли в

русское стихосложение благодаря его воздействию. В двадцатом веке им заинте-

ресовываются и как мыслителем, и как человеком с трагической судьбой. Он

оказывается одним из любимых авторов молодого Шестова. Блок видит в нем

союзника по выполнению задачи рассеивания гуманистического тумана. Тыня-

нов оттачивает новый метод изучения поэтической формы, сопоставляя Гейне с

русскими поэтами, испытавшими его влияние, — Блоком и Тютчевым. Марксис-

ты увлеченно исследуют противоречивые отношения к Гейне основателей их ве-

роучения. Это могло бы отбить вкус от занятий Гейне у следующих поколений,

но в позднюю сталинскую пору советский официальный антисемитизм заимству-

ет у гитлеровцев их ненависть к поэту (я сам слышал зимой 1949 г. на филологи-

ческом факультете Московского университета доклад черносотенца Самарина,

который винил одного из гонимых им профессоров-«космополитов» с «пятым

пунктом» в том, что тот выбрал предметом занятий Гейне из-за своего еврейско-

го национализма).

А ведь всего за несколько лет до этого Антокольский (в черные годы тоже

причисленный к «космополитам» и поэтому изгнанный из числа преподавателей

Литературного института) в своей поэме военного времени обличал нациста,

убившего на фронте его сына, говоря:

Ты отнял у него миры Эйнштейна

И песни Гейне вырвал в день весны...

Еще Анненский в статье «Гейне и мы» говорил, что русским нелюбовь к Гей-

не неприятна уже потому, что за ней маячит призрак антисемитизма.

Одним из первых Гейне в России открывает совсем еще молодой Тютчев. Не

успела выйти (в 1827 г.) гейневская «Книга песен» — одно из лучших собраний

лирических стихов во всей мировой литературе, как в том же году Тютчев печа-

тает свой перевод гейневского стихотворения «На севере мрачном...» (можно

думать, что оно было предметом поклонения в мюнхенском доме Тютчевых).

Начинающий поэт первый пробует найти или, скорее, даже изобрести тогда еще

отсутствовавшее русское соответствие тем немецким стихотворным размерам,

которыми широко пользовался Гейне. Тютчев старается передать и ритм стихо-

творения, и его аллегорический смысл. Чтобы осталась возможность соотнести

соположение двух деревьев с обычной человеческой любовью, нужно было со-

хранить принадлежность их названий к разным грамматическим родам — муж-

скому и женскому. А ради этого пришлось отчасти пожертвовать ботанической

точностью — сосна стала кедром:

На севере мрачном, на дикой скале,

Кедр одинокий под снегом белеет,

И сладко заснул он в инистой мгле,

И сон его буря лелеет.

Про юную пальму снится ему,

Что в краю отдаленном Востока

Под пламенным небом, на светлом холму

Стоит и цветет одиноко.

Первая и последняя строки первой строфы и конец второй написаны амфи-

брахием — к тому времени достаточно обычным трехсложным размером, не-

редко передававшим и немецкие метры, непохожие на русские. Но в середин-

ных строках Тютчев отходит от этой традиции. Он либо меняет начало строки,

создавая подобие другого трехсложного стихотворного размера — анапеста

(«Что в краю одиноком Востока») или дактиля («Кедр одинокий под снегом бе-

леет»),

либо пропускает один из безударных слогов, что приводит к дольнику

(«Про юную пальму снится ему»). Последний размер был на протяжении XIX в.

подготовлен Тютчевым, Аполлоном Григорьевым и Фетом преимущественно в

связи с переводами из Гейне. Торжество этого нового размера в двадцатом веке

обеспечил Блок, на которого Гейне оказал особенно сильное воздействие. Та-

ким образом, музыка русского стиха изменилась благодаря Гейне. Гейне стал

настолько своим, что внес в русскую поэзию и свою мелодию. Занимаясь судь-

бой Гейне в России, мы должны понять и то, как его размеры пересаживались

на русскую почву.

Через год после напечатания этого перевода Тютчев в Мюнхене весной и ле-

том 1828 г. не раз встречается с Гейне (весной 1830 г. Тютчев с женой по дороге

в Петербург заезжают проведать Гейне в Вандсбек; о последней встрече в Пари-

же в 1853 г., когда Гейне был уже тяжело болен, мы знаем мало). О завязавшейся

дружбе с Тютчевым и частых встречах с ним Гейне говорит в своей переписке

(сохранилось и его письмо к Тютчеву из Флоренции). Гейне оценил остроумие и

глубину бесед своего нового знакомого (как это было принято в тогдашнем мюн-

хенском высшем свете, они разговаривали по-французски, блеск тютчевской

«жемчужеустой» речи на этом языке был особенно заметен, а Гейне в то время,

по выражению Тынянова, стремился «офранцузиться»). Переложение острот и

политических рассуждений Тютчева можно найти в нескольких статьях и других

прозаических сочинениях Гейне этого времени.

Тютчев же продолжает читать Гейне по-немецки и переводить или воссозда-

вать в своих оригинальных стихах часть поэтического мира Гейне, ему созвуч-

ную.

О глубине их поэтического взаимодействия свидетельствует в особенности

тютчевское стихотворение «Из края в край, из града в град...», многими своими

чертами напоминающее стихи Гейне. Тютчев по-прежнему вводит в свои пере-

воды Гейне необычные или редкие размеры, в частности логаэды, где безудар-

ные промежутки разные, но приходятся на одно и то же место в каждой строке:

Если смерть есть ночь, если жизнь есть день,

Ах, умаял он, пестрый день, меня!

Решительный шаг в этом направлении сделал Лермонтов. Он применил лога-

эд с пятью метрическими ударениями и односложными безударными промежут-

ками в начале строки для передачи дольника в одном из двух стихотворений

Гейне, переведенных им в последний год жизни — 1841 г.:

Они любили друг друга так долго и нежно

С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!

Но,

как враги, избегали признанья и встречи,

И были пусты и хладны их краткие речи.

Они расстались в безмолвном и гордом страданье

И милый образ во сне лишь порою видали.

И смерть принта: наступило за гробом свиданье...

Но в мире новом друг друга они не узнали.

Пятиударный логаэд здесь соответствует трехударному дольнику у Гейне.

Лермонтов не стремился к совершенно точной передаче метра подлинника, да и

различие структуры русского и немецкого языков делает эту задачу едва ли вы-

полнимой полностью. Можно думать, что Лермонтов хотел другого: найти для

передачи того безнадежного или скептического взгляда, который сближал его

отчасти с Гейне, способы выражения, отличные от всего, что было до того в рус-

ской поэзии.

Та же свобода по отношению и к русской традиции, и к немецкому оригиналу

видна и в лермонтовском переложении той аллегории двух деревьев, которая

выше цитировалась в тютчевском переводе. Из карандашного рисунка, который

сопровождал черновик стихотворения в альбоме Лермонтова, видно, что его за-

нимало именно противоположение сосны на вершине и пальмы на скале. Оттого

и в тексте он (в отличие от Тютчева) сохранил оба названия без изменения:

На севере диком стоит одиноко

На голой вершине сосна

И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим

Одета, как ризой, она.

И снится ей все, что в пустыне далекой,

В том крае, где солнца восход,

Одна и грустна, на утесе горючем

Прекрасная пальма растет.

Утес получил наименование «горючего» из русской народной поэзии (в том

же смысле «горючий белый камень» назван у Блока в стихах куликовского цик-

ла).

Белая риза снега на сосне тоже принадлежит к образам, Лермонтову знако-

мым по родным местам. В упомянутом альбомном рисунке справа от текста сти-

хотворения нарисованы два мужских профиля. Думал ли Лермонтов о возможно-

сти сравнить две человеческие судьбы безотносительно к полу? В таком случае у

переделки стихотворения были и причины более важные, чем несходство двух

языков. Когда Лермонтов задумывал противопоставление мужского и женского

образов, как в стихах об утесе-великане и золотой тучке, он находил нужные ему

слова. А в этом стихотворении Гейне, лермонтовский перевод которого близок

по времени к восхитившей Владимира Соловьева передаче «сна в квадрате» («В

полдневный жар в долине Дагестана»), Лермонтова, скорее всего, привлек сон,

соединяющий героев в разных странах.

Следующим большим русским поэтом, увлекшимся Гейне, был Фет.

В поэтической биографии Фета Гейне выпала особая роль. Вспоминая о ран-

ней поре творчества, Фет говорит о своем «страшном увлечении стихами Гейне».

Его больше всего привлекало то, что Гейне в стихах пишет «не о влиянии одного

предмета на другой, а только об этих предметах, вынуждая читателя самого чув-

ствовать эти соотношения...». Все современные Фету критики разных толков —

от Аполлона Григорьева до Салтыкова-Щедрина — в откликах на первые его

книги видели в нем прежде всего продолжателя Гейне.

Подробнее всего на этой стороне лирики Фета остановился Аполлон Григорь-

ев в статье «Русская изящная литература в 1852 году». Аполлон Григорьев, сам

весьма искусно переводивший стихи Гейне и испытавший как поэт его воздейст-

вие,

видел в нем прежде всего выразителя болезненных особенностей сердца со-

временного человека. Гейне, по Григорьеву, — главный представитель этой бо-

лезненной субъективной поэзии. Ее отличительные свойства — случайность и

особность, доходящие иногда до неясности и «причудливого уродства». Эти чер-

ты Григорьев усматривал и в чуждой ему части лирики Фета. В каком-то смысле

эти рассуждения Аполлона Григорьева были пророческими: на отмеченные им

черты поэзии Гейне и Фета позднее ориентировался Блок, заложивший основы

нового вида субъективной лирической поэзии.

Переводами из Гейне Фет занимался на протяжении всей своей писательской

жизни — целых полвека. К 1841 г. относятся некоторые из самых ранних, а по-

следний — свой вариант «Гренадеров» — Фет завершает перед самой смертью, в

1891 г. С детства в совершенстве зная немецкий язык, он стремится передать все

особенности формы подлинника. В отличие от Лермонтова, удлинившего строки

цитированного выше стихотворения, переведенного им сплошь рифмованным

логаэдом, Фет шестнадцатью годами позже воссоздает его дословно, следуя

строфике и рифмовке подлинника:

Они любили друг друга,

Но каждый упорно молчал:

Смотрели врагами, но каждый

В томленьи любви изнывал.

Они расстались — и только

Встречались в виденьи ночном;

Давно они умерли оба —

И сами не знали о том.

Сравнение приведенных переводов Лермонтова и Фета помогает оценить раз-

ную степень зависимости от подлинника, у Фета значительно большую.

В своем переводе стихотворения о двух деревьях, сделанном в том же году —

1841-м — что и лермонтовский, Фет, как до него Тютчев, хотел сохранить муж-

ской род в названии главного героя. Он у него становится дубом, что может при-

вести к ассоциации с русской народной песней:

На севере дуб одинокий

Стоит на пригорке крутом;

Он дремлет, сурово покрытый

И снежным, и льдяным ковром.

Во сне ему видится пальма,

В далекой восточной стране,

В безмолвной, глубокой печали,

Одна, на горячей скале.

Сторонники буквального перевода могут быть озадачены, сопоставляя друг с

другом приведенные тексты Тютчева, Лермонтова и Фета. Казалось бы, Лермон-

тов едва ли не нарушил (или по-своему переиначил) главный образ подлинника,

заставив сосну грезить о пальме. Но и замена сосны кедром (у Тютчева) или ду-

бом (у Фета) положения не спасает. Каждый из трех вариантов перевода по-

своему далек от подлинника.

Гейне занимал читающую публику и властителей дум того времени больше

всего язвительностью социальной критики. Салтыков-Щедрин сетовал на то, что

при всем влиянии Гейне на Фета он не находит у русского поэта главных черт,

привлекающих его в немецком: у Фета отсутствует присущее Гейне «исполнен-

ное горечи отрицание, его желчный юмбр и то холодное полуотчаяние, полупре-

зрение, выражающееся в постоянном и очень оригинальном раздвоении мысли».

Эти черты Гейне получили развитие у тех его подражателей, которые создали

русскую традицию сатирической поэзии. Среди стихов авторов, писавших под

именем Козьмы Пруткова, иные («Память прошлого», «Доблестные студиозу-

сы») были помечены подзаголовком «Как будто из Гейне». Начиная с этих авто-

ров и Минаева эта линия продолжалась вплоть до XX в., когда обрела новую си-

лу в поэзии сатириконцев, а потом в претворенном виде сказалась у обэриутов,

Глазкова, Пригова и современных поэтов, за ним следующих. Корни смеховой

культуры, едва ли не завоевавшей в самые последние годы ключевое положение

в поэзии нынешней пореформенной России, восходят к Гейне. Но в двадцатом

веке непосредственная связь с Гейне могла и не ощущаться, тогда как в девятна-

дцатом она воспринималась как знак качества. Эта сатирическая линия подража-

ния Гейне соседствовала с демократической или либеральной стихотворной пуб-

лицистикой, им тоже вдохновлявшейся. Как все демократическое литературное

направление, этот вид подражателей Гейне был чужд интереса к литературе как

искусству.

Сравнительно немногие поэты, избегавшие этой популярной демократической

интерпретации Гейне, как, например, Случевский, продолжали ноту позднего разо-

чарованного романтизма у Гейне. У Случевского в таких стихах, вызывающих в

памяти Гейне, как «В костюме светлом Коломбины...», негативный взгляд превра-

щался в женоненавистнический, если не человеконенавистнический. Подобная гей-

невская нота отчаяния в эпоху символизма у Анненского совместится с воздейст-

вием напоминающих Гейне французских «проклятых» поэтов, особенно Лафорга.

Поскольку преимущественный интерес к Гейне во второй половине XIX в. ка-

сался содержания, понятого в сатирическом, комическом или романтическом

ключе, форма переводов, даже лучших, часто оставалась традиционной. Во вто-

ром из приведенных переводов Лермонтова дольник Гейне передан русским ам-

фибрахием. Так же поступил Михайлов, пятью годами позже переведя гейнев-

ских «Гренадеров». Основная масса весьма многочисленных переложений сти-

хов Гейне, сделанных в пору его наибольшей популярности в России во второй

половине XIX в., не была в формальном отношении примечательной. Но все же и

опыты раздвижения границ русского стиха в переводах из Гейне не прекраща-

лись.

Кроме логаэдов и дольников, к которым по требованиям хронологии в на-

шем обзоре еще нужно будет вернуться, отмечу два метрических приема:

С Гейне обычно связывают распространение в русской поэзии иронических

стихов, написанных четырехстопным хореем. Тютчев пробовал в этом размере

передать иронию Гейне посредством старомодной торжественности, присущей

его собственной шутливости:

Василиски и вампиры,

Конь крылат и змей зубаст, —

Вот мечты его кумиры,

Их творить поэт горазд.

Но тебя, твой стан эфирный,

Сих ланит волшебный цвет,

Этот взор лукаво-смирный

Не создаст никак поэт.

В этих стихах правильно чередуются женские и мужские рифмы (как, напри-

мер,

и в стилистически достаточно близком к Гейне стихотворении позднего Пуш-

кина «Город пышный, город бедный...»). А в том варианте гейневского четырех-

стопного хорея (по происхождению прозванного «испанским»), который с его лег-

кой руки распространился в русской поэзии XIX в., все строки имеют женские

окончания, а рифмованные строчки чередуются с нерифмованными. Среди других

поэтов второй половины XIX в. полурифмованным испанским, или гейневским,

хореем иронические и юмористические стихи писал Минаев. В таком духе он

высмеял и саму эту манеру, усвоенную бесчисленными подражателями Гейне:

От германского поэта

Перенять не в силах гений,

Могут наши стихотворцы

Брать размер его творений.

Пусть рифмует через строчку

Современный русский Гейне.

А в воде подобных песен

Можно плавать, как в бассейне.

Я стихом владею плохо,

Но — клянусь здесь перед всеми —

Напишу я тем размером

Каждый вечер по поэме.

Увлечение подобным полурифмованным или совсем нерифмованным стихом

составляет характерную черту не только массового поэтического творчества

1860—1880-х гг., над которым подтрунивал Минаев, но и произведений крупных

поэтов той поры — Тютчева, Фета, Случевского. Последние пробуют перенести

прием пропуска рифмы через строку и на другие стихотворные размеры.

С влиянием Гейне, в особенности его «Северного моря», связываются и опы-

ты введения в русскую поэзию свободного стиха в 1840—1850-е гт. у Михайлова,

Полонского, Фета. Тютчев пробовал передать такие стихи Гейне разностопными

вольными нерифмованными ямбами, но у него они иногда уподоблялись драма-

тическому белому стиху:

Молчите, птицы, не шумите, волны,

Все,

все погибло, счастье и надежда,

Надежда и любовь!.. Я здесь один

На дикий брег заброшенный грозою

Лежу простерт и рдеющим лицом

Сырой песок морской пучины рою!..

Лирическое применение этого вида стиха у Гейне в передаче Тютчева застав-

ляет современного читателя вспомнить «Вольные мысли» Блока и их продолже-

ние в белых стихах молодого Пастернака.

Попытка передать стих гейневского «Северного моря» более близкими к ори-

гиналу средствами привела к новшествам, полностью получившим развитие в

русской поэзии лишь во второй половине XX в. Фет уже в 1842 г. переводит сво-

бодным стихом стихотворение Гейне «Посейдон». Его свободный стих основан

на правильных русских трехсложных размерах, но он лишен рифм, а строки, как

и у Гейне, могут быть разной величины:

.. .едва я окончил —

Запенилось море, и бог морской из белеющих волн

Главу, осокою венчанную, поднял...

Тогда же Фет пишет таким стихом некоторые из оригинальных своих стихо-

творений, вошедших в цикл «Вечера и ночи». Не только размер, но и сплетение

водного ландшафта с лирическими размышлениями заставляет связать с Гейне

такие стихи этого цикла, как «Я люблю многое, близкое сердцу...», в финале ко-

торого чудится уже предчувствие будущего русского символизма (скажем, бло-

ковской «Ночной Фиалки»):

Странные мысли

Приходят тогда мне на ум:

Что это — жизнь или сон?

Счастлив я или только обманут?

Нет ответа...

Мелкие волны что-то шепчут с кормою,

Весло недвижимо. И на небе ясном высоко сверкает зарница.

В других свободных стихах Фета из того же цикла (как «Здравствуй! Тысячу

раз мой привет тебе. Ночь!..», отчасти уже предвещающее обращение к ночи у

молодой Цветаевой) чувствуется в большей степени, чем у Гейне, непосредст-

венная преемственность по отношению к античной традиции, особенно гекза-

метру. Более короткие строки воспринимаются как укороченные полные, как в

свободных стихах «Ночью как-то вольнее дышать мне...»:

Вместе с зарею и сон налетает на вежды,

Светел, как призрак,

Голову клонит, — а жаль от окна оторваться!

Сам Фет подчеркивает эту (для Гейне в его романтическую пору вовсе необя-

зательную) преемственность по отношению к античной традиции, помещая сво-

бодные стихи рядом с написанными гекзаметром или же включая их (как стихо-

творение к планете Нептун, открытой Леверрье) в раздел «Антологических сти-

хотворений». Но даже и такой друг и поклонник стихов Фета, как Тургенев,

опасался слишком большой близости к прозе этого вида его поэзии, где он вме-

сте с многими усматривал влияние раннего Гёте и Гейне. В письме к Фету Тур-

генев в 1864 г. иронизировал:

Любезнейший Фет!

На Ваше рифмованное

И милейшее письмо

Отвечать стихами

Я не берусь, —

Разве тем размером,

Который с легкой руки

Гете и Гейне

Привился у нас и сугубо

Процвел под перстами

Поэта, носящего имя

Фет!

Размер этот легок, —

Но и коварен:

Как раз по горло

Провалишься в прозу...

В ранних переводах дольников Гейне, примеры которых приведены выше,

Фет передавал их обычными русскими трехсложными размерами (как амфибра-

хий),

добавляя иногда вслед за Лермонтовым строку логаэда. С годами он все

шире пользуется и русским дольником, как в двух последних четверостишиях

стихотворения, переведенного им в 1874 г.:

Ты вся в жемчугах и в алмазах,

Вся жизнь для тебя — благодать,

И очи твои так прелестны, -

Чего ж тебе, друг мой, желать?

К твоим очам прелестным

Я создал целую рать

Бессмертием дышащих песен, -

Чего ж тебе, друг мой, желать?

Очам твоим прелестным

Дано меня было терзать,

И ты меня ими сгубила, -

Чего ж тебе, друг мой, желать?

Подобные опыты ритмических новшеств в переводах дольников Гейне во

второй половине XIX в. оставались редкими. Кроме Фета сочетание двусложных

и трехсложных обычных метров (логаэды) в этих переводах применил Мей, у ко-

торого возникает смелое соединение разных традиционных размеров в начале и

конце строфы:

Сердилося море, и робко из туч

Сквозил полумесяц лучом,

Когда мы к лодке подошли

И сели в ней втроем.

Едва ли не большее значение для будущего русской поэзии имел ритмически

точный перевод дольников Гейне русскими дольниками у Аполлона Григорьева:

Они меня истерзали,

И сделали смерти бледней:

Одни — своею любовью,

Другие — враждою своей.

Блок, ставивший своей задачей воскрешение забытой поэзии Аполлона Гри-

горьева и его взглядов на Гейне, не мог пройти мимо его ритмически замеча-

тельных переводов из Гейне, как и аналогичных вершин в наследии другого его

любимого поэта — Фета. Благодаря Блоку дольник перестает быть редкой слу-

чайностью. Не только в собственных переводах Гейне, но и в своей лирике Блок

делает этот размер одним из главных. Начиная с этого времени дольник входит в'

русскую поэзию на равных правах с другими, давно в ней укоренившимися раз-

мерами, такими как ямб, хорей и амфибрахий.

С Блоком и его эпохой отчасти меняется и подбор стихов Гейне, которые

подлежат переводу. Он серьезно изучал предшествовавшие русские переводы,

находя много недочетов в тех многочисленных из них, которые делали Гейне

слегка плаксивым: «...нет ничего легче, как, обесцветив юмористическую рифму,

не заметив аллитерации, затушевав символический нюанс, придать характер об-

щего места самому трепетному лиризму». Анненский сравнивает переводы из-

вестных поэтов, отмечая недостаточно личный характер переложения у ценимого

им Майкова по сравнений с А. К. Толстым. Сам он в переводах, как и в статьях о

нем, сближает стихи Гейне с поэзией французских «проклятых» поэтов. Не толь-

ко для Блока, но и для Анненского, тоже внутренне близкого к трагической иро-

нии Гейне, главными становятся такие стихи, как «Тихая ночь. На улицах дре-

ма...»,—

о двойнике, которого поэт видит на улице ночью у дома, где когда-то

жила его любимая.

Отношение Блока к Гейне даже на фоне всеобщего увлечения последним в

предблоковский период истории русской литературы выглядит чем-то вполне

необычным, на грани причудливого соседства с собственным романтическим

двойником. И раньше большие русские писатели, как Герцен и Достоевский (для

которого Гейне был одним из главных явлений XIX в., как Пушкин), находили у

Гейне особенно им близкие места: так, в «Былом и думах» Герцен говорит о пол-