Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

В звуковом отношении следует отметить перекличку пи в начале третьей и пя-

той строк и пи перед последней фонемой

(-nu-t)

в конце тех же строк. Любопытно,

что и первая, нечетная строка тоже начинается той же фонемой и, повторяемой в

составе названия города Несы дважды в этой строке. Повторение этой фонемы (и в

особенности признака носовости, ее характеризующего) можно было бы — в духе

работы Соссюра

, чьи мысли были развиты Р. О. Якобсоном

и другими лин-

гвистами

, — связать с тем, что в песне (как и в других древнейших поэтических

текстах на индоевропейских языках) передается разными словами (в виде анаграм-

мы) звуковой облик имени — Несы (NeSas). В пользу этого предположения гово-

рят такие сочетания, как пи... annaS-maS... arnwt в третьей строке. Третья и пятая

строки строятся на сочетании тяжелых (низких) гласных фонем

, тогда как в ре-

френе и в первой строке встречаются и нетяжелые (высокие) гласные фонемы (/, ё).

С точки зрения сравнительно-исторической метрики наибольший интерес

представляет то, что в древнехеттской песне явно отражено чередование более

длинных строк (девятисложных и, быть может, восьмисложных) и более корот-

ких (пятисложных). Сходное чередование длинных и более коротких (в том чис-

ле и пятисложных) строк отмечается исследователями во всех тех поэтических

традициях — греческой, славянской, ирландской в которых в соответствии с

трудами А. Мейе

, Р. О. Якобсона

, К. Уоткинса

можно искать отражение

общеиндоевропейских метрических форм. Некоторые сходные чередования

длинных и коротких строк обнаруживаются и в позднейшем хеттском эпосе, но

там можно предполагать влияние иноязычных образцов (в частности, хуррит-

ских)

, тогда как по отношению к разбираемой песне более вероятным пред-

ставляется отражение древних индоевропейских норм, а не следование иноязыч-

ным моделям (например, хаттским) , хотя скудость материала препятствует

окончательности выводов.

В заключение разбора предлагается ритмическое переложение песни, где де-

вятисложные строки переданы русскими восьмисложными:

Ткани Несы, ткани Несы

Принеси, приди!

Матери моей одежды

Принеси, приди!

Предка моего одежды

Принеси, приди!

2. Индоевропейская поэтическая формула в древнейшем армянском

стихотворении

Моисей Хоренский сохранил текст раннего армянского стихотворения (песни,

посвященной Вахангу), две первые строки которого представляют исключитель-

ный интерес для сравнительно-исторической индоевропейской поэтики:

Erkner erkin ew erkir,

Erkner ew cirani cov...

(вариант: Erkn5r erkin, erkner erkir.

Erkner ew covn cirani);

В муках рождения находились Небо и Земля;

В муках рождения лежало и пурпуровое Море

В первой строке этого стихотворения соединены три (или — в варианте — че-

тыре) слова, начинающиеся сочетанием фонем егк- (повторяющимся и в начале

следующей строки). С синхронной точки зрения это можно было бы интерпрети-

ровать как аллитерационный стих

; эта гипотеза могла бы быть подтверждена и

явной аллитерацией в начале последних слов второй строки: cirani cov. С точки

зрения сравнительно-исторических индоевропейских сопоставлений последнее

сочетание не может быть использовано для глубокой реконструкции, т. к. оба об-

разующие его слова являются заимствованиями. Армянское cov 'море, большое

озеро (Севан или Ванское)', безусловно, заимствовано из урартского sue

'озеро'

, а армянское cirani 'пурпуровый; абрикосный, абрикосовый' образовано

от ciran 'абрикос', являющегося в армянском языке миграционным кавказским

термином (ср. грузинское qerami, абхазское а-чарам 'абрикос')

. Таким образом,

собственно армянским применительно к двум последним словам второй строки

древнеармянского стихотворения было только их аллитерирование.

Напротив, сочетание существительных erkin 'небо' и erkir 'земля' и глагола

егкпёг в первой строке, безусловно, следует признать архаизмом, восходящим к

периоду греческо-армянских диалектных связей. Как давно уже предположил

Мейе и вслед за ним Пизани

, армянское erkin 'небо' и erkir 'земля' образованы

от основы числительного erki- 'два' (из индоевропейского *dy-)

: в erkir можно

видеть древнее образование со значением 'женская (или пассивная) половина', в

erkin форму с древним значением 'мужская (или активная) половина'; ср. формы

женского рода на -г- типа древнеиндийского ptva-r-T при мужском роде ptva-n,

греч.

ттшда

при тш

, доказывающее наличие этого противопоставления в той

греческо-арийской диалектной группе, к которой близок армянский. Эта гипотеза

хорошо согласуется с противопоставлением неба как мужского начала земле как

женскому началу в той же греческо-арийской диалектной группе. Из этой гипо-

тезы следует, что образование этих армянских названий земли и неба следует от-

нести к тому времени, когда в армянском сохранялось еще различение мужского

рода и женского (или еще более архаичное противопоставление активных форм

на -л- и пассивных на

-г)

О достаточной древности времени образования этих

слов говорит и самое гетероклитическое чередование, встречающееся в армян-

ских существительных (кроме типа на -м-) лишь в таких отдельных изолирован-

ных формах, как damban и dambar-an 'могила'

и т. п.

Связь названий.'земли' и 'неба' со значением 'два' может быть подкреплена

данными ведийского языка, где в значении 'земля' и 'небо' часто выступает

форма двойственного числа dyava-pfthivT, воспринимающаяся как единое целое,

ср.

диалектное араратское jerkink'-getink' 'небо-земля'

. Существенным пред-

ставляется также и то, что средневековые армянские авторы связывали erkin и

erkir с числительным егки 'два'

Кажется возможным высказать гипотезу, по которой древнеармянский глагол

erknel 'мучиться при родах' (от которого образована форма егкпёг в цитирован-

ном стихотворении) связан с тем же корнем. В словарях древнеармянского языка

часто с большим вероятием предполагается, что глагол erknel и существительное

егкп

'мучение

при

родах; страдание'

конечном счете связаны

группой древне-

армянских глаголов

существительных,

где

основа

егкп-

имеет значение 'боять-

ся;

ожидать

глубокой печали, глубоком волнении'

(ср. erknqim

'боюсь'

и т. п.).

В.

Пизани давно

уже

высказывал предположение,

по

которому армянское

erknqim

«представляется производным

от егки как

нем.

zweifeln от zwei и так же

как

feidu)

(*Se-8f:oL-a)

содержит основу

*dyi-,

отраженную

в ii$ и т. п. (ср.

йою?

'со-

мнение'

Ъощ 'двойной',

лат. dubius : duo...)» .

Независимо

от

Пизани

сход-

ному заключению пришел Бенвенист, обнаруживший,

что

окончательное под-

тверждение гипотезы

родстве индоевропейской глагольной основы

*dyei- 'бо-

яться'

основы числительного

*dyei- 'два'

можно найти

«Илиаде»,

IX,

229

Xlrjv

цеуа irfjfia...

е'нгодбшутгд

feidifiev;

tioijj

де

<rau)oi\Ltv

aitoX&o&ai

(в

русском

переводе Минского: «Горе большое...

мы в

страхе предвидим.

/ Ибо

сомнитель-

ным стало, удастся

ль

суда отстоять нам»

Как

подчеркивает Бенвенист, гоме-

ровский текст позволяет окончательно установить связь между

btihiuv ('мы бо-

имся')

и tv

Ъощ

'в

сомнении' (буквально

'в

двойственности').

Но с

точки зрения

современных сравнительно-исторических исследований индоевропейского стиха

гомеровский текст интересен

еще и в

другом отношении: звуковые связи

в нем

параллельны смысловым.

Та

«смежность этимологически родственных слов»

которую

Р. О.

Якобсон

славянском фольклоре

древнерусской литературе

со-

поставляет

древним индоевропейским способом составления стихов

как

ана-

грамм, открытым Соссюром, оказывается главным принципом построения

как

этих гомеровских строк,

так и

первой строки цитированного армянского стихо-

творения.

этим поэтическим текстам оказываются применимыми слова Якоб-

сона

о тех

древнерусских поэтических фрагментах,

где

«звукоббразная факту-

ра... отнюдь

не

сводится

аллитерации. Соответствие начальных фонем здесь

лишь частный случай парономазии...»

. Соответствие гомеровского текста

древнеармянского стихотворения,

где

сходным образом соединяются именные

глагольные производные

от

индоевропейской основы

*dyei- 'два;

быть

раз-

двоении

сомневаться, бояться, мучиться

(в том

числе родовыми муками)'

позволяет предположить,

что

самый этот прием

был

унаследован,

во

всяком слу-

чае,

от

периода греческо-армянской диалектной общности

, если

не от

общеин-

доевропейского периода

(к

которому могут восходить

сходные приемы

в по-

эзии

на

других индоевропейских языках,

в том

числе славянских).

Стих «Песен западных славян»

и славянская сравнительная метрика

Переложения сербских народных песен

Востокова

Пушкина опирались

на

использование размера русского народного стиха, измененного

соответствии

со

стихом подлинника. Поэтому здесь

поэтической практике было осуществлено

то сопоставление сербского

русского народного стиха,

на

котором основаны

наиболее достоверные выводы славянской сравнительной метрики. Примени-

тельно

стиху «Песен западных славян»

это

заметил

еще

Корш, задававший

во-

прос: «Что, если чутье гениального художника предупредило изыскания уче-

ных?»

Развитие славянской сравнительной метрики

трудах

Р. О.

Якобсона

его последователей,

одной стороны,

новейшие разыскания

стихе «Песен

за-

падных славян», с другой стороны, заставляют вновь вернуться к этому вопросу.

Ниже будут приведены лишь предварительные соображения, связанные с по-

следней статьей А. Н. Колмогорова.

В основных своих чертах 'сумароковско-востоковский' стих, развитый Пуш-

киным в «Песнях западных славян» и других примыкающих к ним по ритму со-

чинениях, был охарактеризован Н. С. Трубецким

, выводы которого могут быть

подтверждены и уточнены благодаря ряду новых работ (прежде всего СП. Бо-

брова), подытоженных в статье А. Н. Колмогорова

. В согласии с мыслями

Н. С. Трубецкого, по А. Н. Колмогорову, метр «Песен западных славян» может

быть определен как трехдольник с женскими окончаниями, тенденцией к анапе-

стическим зачинам и «большой тенденцией к десятисложности всего стиха»

Последнее ограничение особенно явственно выявлено благодаря статистическим

работам С.П.Боброва, определившим среднюю длину стиха в 10,018 слогов.

А. Н. Колмогоров замечает по этому поводу: «Весьма вероятно, что Пушкин, как

и Востоков, обратился в рамках народной русской традиции именно к трехдоль-

нику с женскими окончаниями и тенденцией к анапестическим зачинам потому,

что этот вид русского народного стиха является, хотя бы уже по средней длине

стиха и легкости включения в него хореических строк, наиболее близким анало-

гом сербского десятисложника. Нет оснований предполагать, что влияние серб-

ского десятисложника на Пушкина было существенно более глубоким, хотя бли-

зость средней длины стиха... к сербской норме ровно в десять слогов и является

интригующей»

. Следует отметить, что Пушкин существенно строже придер-

живался этой нормы, чем Востоков: во всех его стихах этого метра 60 % строк

(622 из 1032

, по С. П. Боброву) десятисложны, что существенно превышает до-

лю десятисложных строк у Востокова (42,1 %, по Б. И. Ярхо)

, близкую к их до-

ле в «Другом хоре к превратному свету» Сумарокова (39,6 %, по Н. С. Трубец-

кому)

. Из этого сопоставления становится очевидным, что тенденция к десяти-

сложности (очевидно, вызываемая воздействием сербского стиха) у Пушкина не-

сравненно отчетливее.

Не столько с сербской нормой, сколько с ее русским восприятием, по-видимо-

му, следует связать и другую особенность пушкинского стиха, отмечаемую в той

же статье: беспорядочная, 'свободная' смена ритмических вариантов

, очевид-

но,

должна объясняться тем, что для русского слуха сербский десетерац произво-

дит впечатление 'беспорядочного чередования'

. В этом отношении особенно

интересно сопоставление с такими образцами русского народного хореического

десятисложника, как упоминаемая А. Н. Колмогоровым былина «Вавила и ско-

морохи». Ритм этой былины, исследованный Р. О. Якобсоном

К. Ф. Тарановским

, характеризуется гораздо большей упорядоченностью рас-

пределения межударных промежутков и ударений, чем пушкинский стих «Песен

западных славян». Поэтому представляется вполне вероятным, что Пушкин ори-

ентировался не столько на такой русский хореический десятисложник (с образ-

цами которого он мог и не быть знаком), сколько на более обычный былевой

стих, в котором правильные хореические строки встречаются лишь в части слу-

чаев (как в разобранной А. Н. Колмогоровым песне «Взятье Казанского царства»

и в других былинах из сборника Кирши Данилова). Это согласовалось как с зада-

чей отыскания эквивалента сербского десятисложника с его кажущейся беспоря-

дойностью, так и с собственными ритмическими задачами, стоявшими перед

Пушкиным, т. к. (как отчетливо отметил еще Н. С. Трубецкой и подтвердил в

указанной статье А. Н. Колмогоров) «Песни западных славян» были эксперимен-

том в метре, явственно отличном от обычных силлабо-тонических и от них от-

талкивавшемся.

Для сопоставления со стихом русских былин особенно существенно то, что в

«Песнях западных славян» «в силу тяготения к постоянной десятисложной длине

стиха вариация длины межударных промежутков воспринимается как блуждание

менее устойчивого второго метрического ударения между занимающими твердое

положение первым и третьим»

. Эта характеристика вполне согласуется с тем

описанием метра русских былин, которое может быть дано в соответствии с ра-

ботами Н. С. Трубецкого и Р. О. Якобсона

. В стихе былин первый метрически

сильный слог чаще всего следует за анапестической анакрузой (как и в «Песнях

западных славян», отличающихся лишь наличием внеметрических ударений на

анакрузе)

, тогда как третий метрически сильный слог определяется следующей

за ним клаузулой (обычно дактилической). Второе метрическое ударение колеб-

лется между этими двумя центрами, как и в стихе «Песен западных славян».

Сравнивая основные особенности пушкинского стиха с реконструированным

Р.

О. Якобсоном праславянским десятисложником, можно установить следу-

ющее. В пушкинских стихах, как и в праславянском десятисложнике, выдержи-

вается норма в десять слогов (у Пушкина ставшая статистической), подсказанная

Пушкину сербским оригиналом. В преобразованном виде в пушкинском стихе

сохранена и метрическая обязательность определенного (у Пушкина женского)

окончания строки; реконструируемые для праславянского количественные соот-

ношения в русском стихе естественно должны быть переформулированы как со-

отношение по ударности-безударности. Здесь Пушкин не пошел по пути «Жа-

лобной песни благородной Асан-Агиницы» Востокова, где было принято дакти-

лическое окончание (не согласовавшееся с десятисложностью). В согласии с

такими переложениями Востокова, как «Марко-Кралевич в темнице» и «Строе-

ние Скадра», Пушкин предпринял опыт перенесения хореического окончания в

народный стих. Результаты поэтического наложения друг на друга сербского и

русского стиха в этом отношении оказываются очень близкими к наиболее арха-

ичным формам былевого стиха (таким как упоминавшиеся русский хореический

десятисложник с хореическим окончанием) и их праславянскому прототипу, две

из трех основных характеристик которого в преобразованном виде сохранены в

пушкинском стихе. Третья характеристика — цезура после четвертого слога — в

нем встречается лишь эпизодически, в частности, в стихах, точно передающих

структуру сербского подлинника: «На золовку стало ей завидно» (в подлинни-

ке — «Завидила CBOJOJ заовици»); «И как были они уже близко» (в подлиннике —

«Кад су били близу 6j^e цркве»). Подобные строки представляют собою доста-

точно близкий аналог сербохорватского и праславянского десятисложника.

Следует заметить, что совпадение с реконструируемыми общеславянскими

поэтическими формами можно отметить не только в метре, но и в образах пуш-

кинских песен. В. Чернышев, исследуя пушкинский отрывок о «говорящем» ко-

не,

заметил, что «говорящий конь в сербских и русских песнях является архаич-

ным пережитком, удостоверяющим давнее родство тех и других»

. Замечатель-

но и то, что в пушкинском стихотворении (как и в переложении «Жалобной пес-

ни Асан-Агиницы» Востокова) в отрывке «Что белеет на горе зеленой?» воспро-

изведен именно тот сербский эпический текст со сравнением различных белых

предметов (снег, лебедь), который с большим вероятием можно возвести к пра-

славянскому

. Проникновение поэта, которому «народные поэзии разных сла-

вянских народов представлялись... как разновидности одной поэзии»

, в те об-

разцы этой поэзии, что были ему известны, позволило ему опередить науку сво-

его времени, еще не помышлявшую тогда о тех общеславянских реконструкциях,

для научного обоснования которых столько сделал Р. О. Якобсон.

ПОСТСКРИПТУМ

Впервые напечатано: То Honor Roman Jakobson: Essays on the Occasion of his

Seventieth Birthday. The Hague; Paris: Mouton, 1967. P. 977—988.

О современной научной литературе, касающейся хеттской и анатолийской

метрики, и основных результатах и проблемах ее исследования см. в статье о лу-

вийской поэзии в настоящем томе.

Песнь о Вахагне и ее глубинная структура были мной позднее подробно из-

учены в нескольких работах, где я старался показать, что реконструкция вероят-

ного исходного текста полнее раскрывает возможные фонемные соотношения

между прадревнеармянскими словами с индоевропейскими этимологиями. Для

связи числительного «два» со словами, имеющими значение сомнения и страха,

убедительная семантическая параллель обнаруживается в коптском.

Проблемы структуры праславянского фольклорного стиха рассмотрены в

статье о древнейшем славянском литературном языке в этом томе.

Примечания

HroznyB. L'invasion des indo-europeens en Asie Mineure vers 2000 av. J.-C. // Archiv

Orientilni. 1929. P. 297.

CM.

Brock

van. Les themes verbaux a redoublement du hittite et le verbe indo-europeen //

Revue hittite et asianique. 22. 1964. P. 135 (в переводе самой песни во всех основных пунк-

тах, кроме предположения о том, что песнь похоронная, Н. ван Брок близка к толкованию

Грозного).

См. об этой этимологии Benveniste

Е.

Etudes hittites et indo-europeennes // Bulletin de la

Societe de linguistique de Paris. 50. 1954. P. 39; Benveniste E. Hittite et indo-europeen. Paris,

1962.

P. 10 (ср. рецензию на эту книгу: Вопр. языкознания. 1963. № 4. С. 128—130); Ива-

нов

В.

В. Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы. М.,

1965.

С. 16—17 (в связи с анализом этой песни), см. также статью о древнеиндийской эс-

тетике в настоящем томе.

См. Keilschrifttexte aus Boghazkoi. 3. Leipzig, 1923. Строки 13—15; ForrerE. Die

Boghazkoi-Texte in Umschrift, 2. Leipzig, 1926. № 14 (см. об это тексте там же, S. 8*). Ср.

Laroche

Е.

Catalogue des textes hittites // Revue hittite et asianique. 1956. Facs. 58. P. 37. № 27a.

Gotze

Corolla linguistica: Festschrift F. Sommer. Wiesbaden, 1955. S.

50*—51.

Anm. 36;

Friedrich J. Hethitisches Worterbuch. 1. Erganzungsheft. Heidelberg, 1957. S. 29. Хеттское

yaspa- 'одежда

(см. Ibid. S. 23), видимо, образовано от хеттского yes-, yaS- 'одеваться'

(индоевр. *yes-) с помощью суффикса -ра-, напоминающего слав. *-Ьа и т. п.

Разбиение по строкам, подтверждаемое наличием рефрена, было дано в статье

Guterbock

Н.

G. A View of Hittite Literature // Journal of the American Oriental Society. 1964.

84.

P. 110.

Гютербок (Ibid. P. ПО) предлагает перевод «Надень их на меня! Надень!», но этот

перевод наталкивается как на грамматические трудности (форму повелит, наклон.

Ща

лег-

че произвести от глагола

Ща-

'подходить', чем от dai- 'ставить*), так и на смысловые (в

особенности, если вслед за Н. ван Брок принять, что под 'одеждой' имеется в виду саван).

По контексту, вероятно, имя родства (ср. относительно предполагавшегося в других

текстах иуа- 'сын' FriedrichJ. Hethitisches Worterbuch... P. 238). Представляется возможным

сближение с ликийским uwe 'Mann' (к типологии таких имен родства ср., например, хауса

uba

отец', uwa 'мать', и другие семито-хамитские имена родства со сходной структурой).

Гиоргадзе Г. Г. «Текст Анитты» и некоторые вопросы ранней истории хеттов //

Вестник древней истории. 1965. №4. С. 92—93 и далее. См. также AlpS. KaniS-Anisa-

NiSa: Eine Hauptstadt der fruhhethitischen Periode // Belleten. 28. 1963. S.

374—381;

Otten H.

Schrift, Sprache und Literatur der Hethiter // Neuere Hethiterforschung / Hrsg. von G. Walser.

Wiesbaden, 1964. S. 12.

Гиоргадзе

Г.

Г. «Текст Анитты»... С. 90—92, 96.

Otten Н. Fuflbekleidung bei den Hettitern // Reallexikon der Assyriologie. Berlin, 1959. 3.

S. 124. Для сопоставления с 'несийской одеждой' в разбираемой песне весьма интересно

идеографическое написание ^GU.E.A, которое Э. А.

Менабде*

(Менабде Э. А. Хеттское

общество. Тбилиси, 1965. С. 49) переводит как 'хуррийская одежда' (другие хеттологи —

Фридрих, Римшнейдер — предлагают перевод 'Hemd(?)').

Starobinski

Les anagrammes de Ferdinand de Saussure // Mercure de France. Fevrier,

1964.

P. 243—262.

Jakobson R. Slavic Epic Studies // Jakobson R. Selected Writings. The Hague, 1966.

Vol. 4. P. 606—^07, 680—686.

Топоров

В.

H. К описанию некоторых структур, характеризующих преимущественно

низшие уровни в нескольких поэтических текстах // Учен. зап. Тарт. гос. ун-та: Тр. по

знаковым системам. Тарту, 1966. 2. Вып. 181. С. 318—319.

См. о классификации хеттских фонем в терминах универсальной системы различи-

тельных признаков, введенных Р. О. Якобсоном и его школой: Иванов

В.

В. Хеттский

язык. М., 1963 (2-е изд. 2001). С. 73 (о признаке 'тяжелый' — 'grave').

Meillet

Les origines indo-europeennes des metres grecs. Paris, 1923.

Jakobson R. Slavic Epic Studies // Jakobson R. Selected Writings. Vol. 4. Следует отме-

тить,

что, по гипотезе Н. ван Брок (см. Brock

van. Les themes verbaux...), хеттская песня

является похоронной, ср. причитания, разобранные в статье Р. О. Якобсона: Jakobson R.

Slavic Epic Verse...

Watkins С. Indo-European metrics and Archaic Irish Verse // Celtica. 6. 1962. В этой по-

следней работе особенно подробно разобрано чередование длинных и более коротких

строк в поэзии на различных древних индоевропейских языках. Ср. также германские па-

раллели к таким длинным и коротким строкам, описанные в кн. Lehmann

P. The Devel-

opment of Germanic Verse Form. Austin, 1956.

Иванов

В.

В. Хеттский язык. М., 1963. С. 98.

Относительно хаттской поэзии ср. GuterbockН. G. A View of Hittite Literature...

S. 109—110.

См. перевод в кн. Абегян М. История древнеармянской литературы. Ереван, 1948. 1.

С.31.

См. в этой связи замечания об этих строках в статьях автора: Лингвистические во-

просы стихотворного перевода // Машинный перевод. Тр. Ин-та точной механики и вы-

числительной техники АН СССР. 2. М., 1961. С. 379—380 (см. также перепечатку статьи

выше);

Об исследовании древнеармянской фонологической системы в ее отношении к

индоевропейской // Вопр. языкознания. 1962. № 1. С. 41, примеч. 24. Нижеследующий

анализ служит диахроническим коррективом к указанным статьям.

Капанцян Г. А. Историко-лингвистические работы. Ереван, 1956. С. 216; Капан-

цянГ.

А. История армянского языка (древний период). Ереван, 1961 (на армянском язы-

ке).

С. 73 и 137. Относительно значения урартского слова и контекстов, где оно использу-

ется, см.

Меликишвили

Г. А. Урартские клинообразные надписи. М., 1960. С. 405; Дьяко-

нов

И.

М. Урартские письма и документы. М.; Л., 1963. С. 90. Со стороны значения арм.

cov аналогично хеттск. агипа- 'море', которое могло относиться и к большому озеру.

О его иранском источнике см. Bailey

Н.

Ambages indoiranicae,

AION.

Napoli, 1959.

124—125, 140.

MeilletA. Melanges Emile Boisacq. 1. Bruxelles, 1937. 1 и след.; Pisani

Uxor. Ricer-

che di morfologia indo-europea // Miscellanea Giovanni Galbiati. 3. Milano, 1951. 6. См. также

изложение этих гипотез в статье KnoblochJ. Zu armenisch erkin 'Himmel', erkir 'Erde' //

Handes Amsorya. Vienne, 1961. № 10—12, S. 541—542 (теорию самого Кноблоха не пред-

ставляется возможным принять ввиду того, что армянские факты находят более простое

объяснение в свете теории Мейе и Пизани, см. ниже).

Относительно этого фонетического развития см. также Solta G. R. Die Stellung des

Armenischen im Kreise der indogermanischen Sprachen. Wien, 1960. S. 222; Капанцян Г\ A.

История армянского языка. Ереван, 1961. С. 249.

Ср. работы В. Пизани и И. Кноблоха, указанные выше. См. о соотношении греч.

Ъщищ

'супруга' : лат. dominus 'господин', лат. uxor: др.-инд. uksan 'бык': Пизани

В.

Об-

щее индоевропейское языкознание // Общее и индоевропейское языкознание. М., 1956.

С. 155. Ср. также Бенвенист Э. Индоевропейское именное словообразование. М., 1955.

С. 141 и 143.

К последнему (более древнему) различию склонны возводить армянские формы Пи-

зани и Кноблох в указанных выше статьях. Высказанная Кноблохом гипотеза о связи

erkin и erkir с глагольной основой подтверждается приведенными ниже фактами. Следует,

однако, заметить, что с л в erkin можно было бы сопоставить и/i в krkin, если правильно

его возведение к редуплицированной форме, образованной от числительного, ср. Ma-

ries

Armeriien krkin 'double' // Revue des etudes indo-europeennes. 1. 1938. P. 445—446.

Тогда это n можно сравнить с рядом других аналогичных форм на л, образованных от '2'

в индоевропейских языках, но ср. Szemerenyi О. Studies in the Indo-European System of

Numerals. Heidelberg, 1960. P. 96.

Бенвенист Э. Индоевропейское именное словообразование... С. 36, см. там же об

арм. kolr, ар п, tur; о типе на -л- в существительных и особенно прилагательных, см. там

же,

с.

61;

ДжаукянГ. Б. Система склонения в древнеармянском языке и ее происхожде-

ние.

Ереван, 1959. С. 261 (на армянском языке).

Араратское выражение было сопоставлено с приведенным началом древнеармян-

ского стихотворения в указанных книгах Г. А. Капанцяна: Капанцян Г. А. Историко-

лингвистические работы... С. 216, примеч. 1; ср. Капанцян Г. А. История армянского язы-

ка... С. 135 (предлагаемая в этих книгах этимология разбираемых армянских слов не вы-

держивает критики).

Указанием на это обстоятельство и рядом других ценных советов, касающихся ана-

лиза данного древнеармянского текста, автор обязан своему учителю древнеармянского

языка И. К. Кусикьяну.

Pisani

Mytho-etymologica // Revue des etudes indo-europeennes. 1938. 1. P. 222, n. 1.

Benveniste

Problemes semantiques de la reconstruction // Problemes de linguistique

generate. Paris, 1966. P. 294—295 (при написании этой статьи, напечатанной впервые в

1954 г., Бенвенист не был знаком с работой Пизани, указанной в предыдущем примечании).

Илиада / Пер. с греч. Н. М. Минского. М., 1935. С. 130.

Jakobson R. Slavic Epic Studies... P. 607 (ср. 680 и 685). Ср. выше, примеч. 12—14.

Ibid. С. 606. Согласно Соссюру к анаграммам восходит и германский аллитерацион-

ный стих (что согласуется с гипотезой У. Лемана о его индоевропейском происхождении:

Lehmann

P. The Development of Germanic Verse Form. P. 7,20).

Применительно к армянскому стихотворению о рождении чудесного существа нель-

зя считать исключенным и специфическое мифологическое (и потому архаичное) значе-

ние «рождаться (= раздваиваться) с помощью двух — по отношению к земле и небу», ср.

в «Ригведе» идею порождения земного и небесного огня с помощью двух камней

(asmanoh, этимологически связано с авестийским asman 'небо') и т. п.

Более спорным остается происхождение метрической формы армянского стихотво-

рения, где нельзя считать исключенными иранские влияния.

Корт Ф. О русском народном стихосложении. СПб., 1897. С. 34, примеч. Ср. также

об этом Иванов

В.

В., Топоров

В.

Н. К реконструкции праславянского текста // Славянское

языкознание: V Международный съезд славистов: Доклады советской делегации. М.,

1963.

С. 96. В духе формулировки Р. О. Якобсона (в его докладе на VIII Международном

конгрессе лингвистов, Jakobson R. Selected Writings. 1962. Vol. 1) «Speakers compare lan-

guages» можно было бы сказать, что поэты, перелагающие стихи с одного языка на дру-

гой,

сравнивают две метрические системы друг с другом. Если системы родственны, то

результат их сравнения может оказаться близок к реконструкции первоисточника.

Трубецкой Н. С. К вопросу о стихе «Песен западных славян» Пушкина // Three Pholi-

ligical Studies. Michigan Slavic Materials. 3. Ann Arbor, 1963. Впервые напечатано в 1937 г.

Колмогоров

А.

Н. О метре пушкинских «Песен западных славян» // Русская литера-

тура. 1966. № 1. Работа Н.С.Трубецкого, с которой во многом перекликается статья

А. Н. Колмогорова, осталась ему неизвестной. Обзор предшествующей литературы см. в

главе «Стихосложение», написанной В. Е. Холшевниковым в сб.: Пушкин: Итоги и про-

блемы изучения. М.; Л., 1966. С. 542—544. См. также замечания о хореических десяти-

сложных строках в стихе «Песен западных славян» в статье Тарановский К. О взаимоот-

ношении стихотворного ритма и тематики // American Contributions to the Fifth Interna-

tional Congress of

Slavists.

The Hague, 1963. Vol. 1. P. 293—295.

Колмогоров

H. О метре пушкинских... С. 100. По сравнению с упомянутой стать-

ей Н. С. Трубецкого в работах С. П. Боброва и А. Н. Колмогорова достигнуто более от-

четливое определение анапестической тенденции стиха «Песен западных славян» (у Тру-

бецкого намеченной в менее ясной форме), выявлено наличие компенсации длины анак-

рузы, первого и второго безударных промежутков и установлена возможность пропуска

второго метрического ударения, т. е. необязательная ударность второго метрически силь-

ного слога.

Там же. С. 111.

Там же. С. 99, табл. 3.

Ярхо Б. И. Свободные формы у Пушкина // Ars poetica. 1928.

Трубецкой Н. С. К вопросу о стихе... С. 66, примеч. 3. Как отмечает Н.С.Тру-

бецкой, принадлежность стихотворения Сумарокова к этому метру была установлена

Р.

О. Якобсоном.

Колмогоров

А.

Н. О метре пушкинских... С. 107.

Трубецкой Н. С. К вопросу о стихе... С. 61.

Jakobson R. Slavic Epic Studies... P. 21—37 и 434—435. Ср. Jakobson R. К popisu

Machova ver§e // Torso a tajemstvi M&chova dila. Praha, 1938. S. 247.

ТарановскиК Руски дводелни ритмови. Београд, 1953. С. 279—280 и табл. XIV

(строка 15). Ср. также Тарановский К О взаимоотношении стихотворного ритма и тема-

тики // American Contributions to the Fifth International Congress of Slavists. The Hague,

1963.

Vol. l.P. 289—290.

Колмогоров

Л.

Н. О метре пушкинских... С. 103.

Ср., например, Иванов В. В., Топоров В. Н. К реконструкции праславянского тек-

ста... С. 97—98.

Это отличие пушкинского стиха от былинного, как и другое, отмеченное А. Н. Кол-

могоровым (Там же. С. 110) отличие, касающееся средней длины «ритмического слова» в

пушкинском дольнике (3,01 слога при приблизительно 4 слогах в народном языке и стихе,

по М. П. Штокмару), по-видимому, связано с тем, что в песенном стихе по традиции со-

хранялись архаичные законы переноса ударений внутри словесных групп, которые не

имели живых соответствий в разговорном и поэтическом языке пушкинского времени.

Следует подчеркнуть, что анапестическая анакруза в пушкинском стихе явственно связы-

вается с особенностями именно русского, а не сербского народного стиха.

Чернышев

В.

А. С. Пушкин и сербские и русские народные песни // Изв. АН СССР:

Отд-ние лит. и яз. 7.1948. С. 162.

См. болгарские, моравские и словацкие параллели, указанные в докладе П. Г. Бога-

тырева (Богатырев П. Г. Некоторые задачи сравнительного изучения эпоса славянских

народов // IV Международный съезд славистов. М., 1958. С. 15—16; Иванов

В.

В., Топо-

ров

В,

Н. К реконструкции праславянского текста... С. 153—154 (ср. с. 109; относительно

русского заговора со сходной структурой см. там же, с. 148—149); Иванов

В.

В., Топо-

ров

В.

И. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965. С. 231,

примеч. 52.

Трубецкой Н. С. К вопросу о стихе... С. 64.