Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

К ПРОБЛЕМЕ СЛЕДОВ

ДРЕВНЕЙШЕГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

СЛАВЯН

К постановке вопроса

вероятности существования

славян

еще до

введения

и распространения христианства раннего литературного языка

(или

«народно-

поэтической речи») подводит одновременно несколько разных линий развития

современной науки, которые

шли

независимо друг

от

друга.

Прежде всего

надежностью реконструировано существование общеиндоевро-

пейского поэтического языка

восстановлено значительное число формул, харак-

терных

для

этого языка,

особенности

для

греческо-арийской диалектной облас-

ти

Некоторые

из

ключевых слов

сочетаний слов этого языка оказываются

представленными

и в

ранней славянской традиции.

частности,

это

относится

сочетаниям

индоевропейским обозначением 'славы*

*&1е/оцо,

слав.

*slava,

кото-

рое

определенном смысле задавало основную тему фрагментам индоевропейско-

го воинского эпоса, воспевавшего боевые подвиги дружины

и ее

предводителя.

Эти фрагменты удается реконструировать

наибольшей степенью достоверности

Продолжение традиции составления текстов этого именно жанра

древних

славян свидетельствуется

как

самим характером

их

исторических песен

(в

этом

смысле индоевропейский

фон

весьма важен

и для

поисков ранних истоков тра-

диции,

которой

конечном счете восходит «Слово

полку Игореве»),

так и

бесспорными соответствиями

славянском

для

некоторых характерных сочета-

ний

с *kle/oyo-

которые независимо

от

славянских данных были обнаружены

греческой

индоиранской традициях

и на

этом основании возведены

индоев-

ропейскому поэтическому языку.

В частности, соответствию др.-инд.

sravah dha

'добывать славу'

(в

«Ригведе»,

40, 4; 73, 7;

91,

18 и

др.), греч.

xXioq

хатаМо&ш,

позволившему возвести

эти со-

четания

общеиндоевропейскому

, находится точный эквивалент

общеславян-

ских сложных именах

*sb-de-slavb

(русск.

Сдеслав,

с.-хорв.

Здеслав,

польск.

Zdzi-

eslaw),

*per-de-slavb

(с.-хорв.

Предислав,

польск.

Przedzieslaw, Przedzislaw,

чешек.

Pfedislav)

Показательно,

что в

обоих трехчленных именах древними являются

сочетания первых двух компонентов. Архаичность сочетания

*sb и *de- в *sb-de-

slav,

ранее мотивировавшаяся сравнением

др.-инд.

sarn-dhd

, в

настоящее время

может быть подтверждена сопоставлением

полностью этимологически тожде-

ственным сочетанием хеттской видовой частицы

San с

глаголом

dai-

'класть',

'ставить',

в том

числе

и в

сочетании

со

словом семантического поля, близкого

обозначению 'славы'. Хеттск. полагай- 'священный трепет, боязнь, благогове-

ние'

в среднехеттских текстах неоднократно встречается в устойчивом сочетании

с san... dai-

: nam-ma-as-sa-an DINGIR

-as na-ah-sar-ra-az ti-ia-an e-es-du 'да-

лее да будет проявлено благоговение по отношению к богам' £KUB XIII 2 II); пи-

us-sa-an su-ma-a-as DINGIR

МЕ

-as na-ah-sa-ra-at-ta-an

u u

Ца-at-tu-sa-as-pat

KUR-ja zi-ik-ki-u-ua-ni

и только в стране Хатти мы проявляем благоговение по

отношению к вам, о боги' (KUB XVII 21 13), nam-ma-as-ma-as-sa-a [п SI]SKUR.

SISKUR

yiA

-as pdr-ku-ia-an-na-as ud-da-a-ni na-afy-sa-ra-at-t [a-a]n ki-is-sa-an

U.UL ku-is-ki ti-ia-an Цаг-ta 'далее никто так не выказывал благоговения в деле

очищения во время молитв

, к вам обращенных' (там же, I 19), nu-us- [ma-as-san

U.NU.TE^f-k [U-N] U na-ab'Sa-ra-at-t [a-a] n ki-is-sa-an U.U[L ku-is-ki t]i-ja-an

fyar-ta 'и никто так не выказьЬвал благоговейного страха по отношению к вашей

утвари' (там же, 19). Эти среднехеттские формулы позволяют удостоверить об-

щеиндоевропейский характер использования сочетания *som d еН- 'установить,

поставить' (отсюда 'проявить', 'выказать', 'добиться', 'получить'), к которому

восходит слав. *sb-deti. Вывод о древности употребления этого индоевропейско-

го сочетания в качестве формулы (иногда предправого характера) подтверждает-

ся и греч. (rw-Suo-iy 'договор, соглашение', 'поручение' (ср. в «Илиаде», В 339 и

Е 319), относящимся к той же семантической сфере, что и др.-инд. saiftdha 'дого-

вор,

связь, объединение', слав. *sQdb 'суд' (возводимое в конечном счете к тому

же сочетанию, ср. собственные имена, представляющие поэтому позднейший ва-

риант того же исходного сочетания, что и *sb-de-slavb: польск. Sqdzi-slaw, чешек.

Sudi-slav : др.-русск. Суди-славь), лит. samda 'наем, аренда', samdyti, samdau 'на-

нимать'. Вероятно, что сочетание *som

eH-

могло использоваться как в подоб-

ных предправовых контекстах, так и в мифологических. Хеттские тексты типа

цитированных выше позволяют более точно определить характер жанра, в кото-

ром могли объединяться обе эти функции.

Сравнение с хеттским позволяет удостоверить и индоевропейскую древность

первого двучленного сочетания в составе трехкомпонентного имени *Per-de-

slavb. Ранее архаичность славянского сочетания в *per-de- была предположена на

основании сравнения его с др.-инд. pari-dhana- 'складывать воедино'

, вед. pari

dha- 'одевать, оберегая, обложить кругом', paridhi 'оружие, защита; дрова, сло-

женные вокруг алтаря и образующие единое целое; плетение', греч. гомер. mq\

тВЬци 'вдохнуть в кого-либо мощь', 'обложить крутом (жаровню); возложить,

одеть на себя'

. В общеиндоевропейском сочетании типа *

peril)

eH-

форму

*рег- можно рассматривать как древний дательный-местный падеж пространст-

венного служебного имени *рег-о, в древнехеттском еще сохраняющего свою ар-

хаическую функцию

и следы древней парадигмы: им.-вин. пад. ср. p. piran

(*perom), направительный падеж para. Поэтому со слав. *perdeti, др.-инд. pari-

dha-, греч. тц\

riSvrjfii

можно сравнить не только хеттск. para dai- 'высаживать,

вытягивать (руку)', но и хеттск. piran dai- 'установить перед кем-либо, освятить'.

Последнее значение, невыводимое из семантики отдельных частей сочетания,

явно отражает то древнее ритуальное использование слова, которое отчетливо

видно в «Ригведе» и у Гомера и может быть предположено на основании славян-

ского собственного имени *Per-de-slavb.

Архаичность этого последнего видна и из того, что его первый и последний

элементы встречаются в собственном имени, общем для славянского, индоиранского

и древнегреческого: польск. Prze-slaw, др.-инд. Pari-sruta (ср. авест. Fra-strutar-),

греч.

UeQi-xXuro^,

Ueqi-xX^

с первоначальным значением 'очень знаменитый'

Этимологический анализ рассмотренных общеславянских имен собственных

согласуется с выводами, которые можно сделать при изучении целого ряда дру-

гих, также содержащих элемент -slavb, ср., в частности, имена с первым элемен-

том в форме сравнительной степени на -*уь/ь: с.-хорв. Бол}е-слав

чешек. Boleslav,

польск. Bole-slaw, др.-русск. Боле-славъ, Боле-слава; синонимичное имя с тем же

значением 'более славный' представлено в чешек. Vdce-slav (др.-чешск. *vexeslav,

в латинской передаче Venceslaus), польск. Wiq-ce-slaw, др.-русск. Вячеслав; с.-хорв.

Више-слав, др.-русск. Выше-славъ

. Если эта группа имен примыкает к рассмот-

ренной по своей семантике (значение 'очень, еще более знаменитый'), то по

структуре с ними же можно соотнести имена, которые (как и -de-slavb) включают

в качестве элемента, предшествующего -slavb, глагол: с.-хорв. Бори-слав, чешек.

Bori-slav, польск. Borzy-slaw (ср. также польск. Z-bro-slaw, чешек. Z-bra-slav),

др.-русск. Бори-слав, с.-хорв. Брани-слав, чешек. Branislav, польск. Broni-slaw,

кашуб. Barni-slaw; с.-хорв. Буди-слав, польск. Budzi-slaw, др.-русск. Буди-слав;

чешек.

Cti-slav,

польск. Czci-slaw (древнее сочетание, лежащее в основе этого

имени, как и польск. Czeslaw < *cbstb-slavb

, в восточнославянской традиции не

засвидетельствованного, представляет исключительный интерес для сопоставле-

ния с формулой в «Слове о полку Игореве»: ищучи себЬ чти, а князю славЪ);

с.-хорв. Десислав, кашуб. Dziesi-slaw (архаичность имени подтверждается самым

ареалом его распространения), с.-хорв. Градислав, польск. Grodzi-slaw; кашуб.

Raci-slaw, др.-русск. Рати-славъ (также с характерным ареалом распростране-

ния),

с.-хорв. Cmpoju-слав, кашуб. Stro-slaw (из *Stroi-slaw); с.-хорв. Врати-слав,

чешек. Vrati-slav, польск. Wroci-slaw, др.-русск. Вороти-славь и др.

Сравни-

тельный анализ собственных слов — сложных слов этого типа показывает, что в

них сохранились фрагменты общеславянских текстов

, представлявших собой

формулы величия вождя боевой дружины, общие у славянской традиции с дру-

гими индоевропейскими.

Надежность предположения, согласно которому слав. *sb-de-slavb,

*per-de-

slavb отражают фрагменты индоевропейского поэтического языка, подтвержда-

ется и наличием некоторых других параллельных мифопоэтических фрагментов.

К общеиндоевропейскому мифопоэтическому сочетанию *Н(е/о)п(о)теп

eH-

возводится слав. *jbme; deti 'установить, дать имя' (ст.-чешск. dietijme, польск.

dziec imie)

, соответствующее греч.

биораЯету*;

'установитель имен' (в древней

мифологической традиции, продолженной пифагорейцами и еще проступающей

у Платона

), др.-инд. namadhd 'установитель имен', иероглиф, лув. adamami{za)

tuha 'имя я установил', ср. хеттск. laman te- 'именем назвать' .

Гипотеза о существовании особого поэтического (или мифопоэтического)

языка уже в период общеиндоевропейской общности основывается, в частности, и

на наличии ряда «метаязыковых» способов обозначения поэтического искусства.

Предположение об отражении в славянской традиции древних индоевропей-

ских способов поэтического творчества согласуется с выводом, по которому в

общеславянском сохранились и относящиеся к этому виду деятельности мета-

лингвистические обозначения. Наиболее показательным представляется в этом

отношении установленное еще 40 лет назад В. Н. Топоровым

, но лишь недавно

получившее широкое признание соответствие лат. uates 'поэт, вдохновенный

песнопевец' и ст.-слав. вЬтии QTJTCOQ, др.-русск. вЪтия 'вития, оратор, краснобай',

ср.

к семантике контексты: и лзыци вЬтии и словеса хытрьць и бесЬды оучитель

(Супрасльская рукопись, 297); etmu въ

вЪтьыось

(= QTJTWQ iv QTJTOQO-I); и прЪжде

прЪстолъ мудръихь, философ в философгЬхъ

(XIв.); ВЬтиммь лоукавьством

омрьзилъ мси (Майская служебная минея Путятина Софийской библиотеки,

XI в.); ВЪтия лютость обличил (Минея служебная за май XII в.); ВЬтии

чьстьнъм чьркве (Праздничная служебная минея XII в.); ИЬ тоу вЪтш трЬбЪ ни

мзыкъмъ мьзЪ извЪщатися (Сборник XII в.); Якоже историци и вЪтия, рекше

лЪтописьци и пЪснотворци прикланяють своя слухы въ бывшая межю цари ати

и въпьлченЫ, да украсять словесы (Кирилл Туровский); вЬтии (qyrrtoq) блгчстЫ

(Златоструй); Философи и etmuu и списателе, не обьщих ползь ищюще, нь да ка-

ко сами тъкмо дивни боудоутъ, смотряще, аще что хытро рекоша и ти мко же

въ строф съставлъше не мелено съкръша (Пандекты Никона Чудотворца);

Хытростьньш вЬтии (Мучение св. Феодора Стратилата из Минеи четий фев-

ральской по списку XV в.); Древний бо философи Платон и Аристотель и прочая

вЪтия много тружьшеся о нёснЪи твари, увЪдети не получиша

(XV в.); Бяше

же има снве три ebmia (docti in arte rhetorica) (Прохорово сказание о житии и

деяниях Иоанна Богослова); Преднии въ вЬтимхъ (Житие св. Екатерины); Ипе-

ридъ вЬтии (Христианская топография Козмы Индикоплова) и др.

Как и по отношению к целому ряду других латино-славянских сходств, уста-

новленных в исследованиях самого последнего времени, тождество ст.-слав. в*-

тин и лат. uates следует понимать как архаизм . Об этом свидетельствует не

только точное соответствие лат. uates и др.-ирл. faith 'поэт', позволяющее воз-

вести латинское значение к кельто-италийскому. Кельто-италийский в данном

случае совпадает и с индоиранским, что характерно для целого ряда наиболее ар-

хаичных ритуальных терминов.

Специальное исследование П. Тиме показало, что глагол vat- в сочетании с

превербом apiозначает 'вдохновить' (в частности, певца)

; tarn... dpi vatayamasy

'мы его вдохновляем' («Ригведа», I, 128, 2), api vataya manah 'вдохнови на

мысль'. Точно так же авест. apivatahe переводится как 'вдохновляешь'. Тиме, ко-

торому принадлежит заслуга выявления этих наиболее архаических значений ин-

доиранского глагола, сделал из своих наблюдений справедливый вывод о том,

что «перед нами явление не западноиндоевропейской... а общеиндоевропейской

цивилизации»

, и сопоставил архаическое значение ведийского слова с другими

фактами, позволившими возвести ведийскую традицию к общеиндоевропейской.

Из слов западноевропейских (или «древнеевропейских») диалектов, родст-

венных ст.-слав. в*Ьтин, наибольший интерес представляют германские, удосто-

веряющие мифопоэтическую идею вдохновения певца, связывавшуюся с тем же

корнем и в кельто-италийском, судя по согласию значений лат. uates и др.-ирл.

faith 'поэт', 'прорицатель, провидец'

. Родственному кельтскому обозначению

поэтического произведения (валлийск. gwawd 'стихотворение') соответствует

др.-англ. wod 'стихотворение, песня', др.-исл. odr 'поэзия'. Согласно новейшим

исследованиям с тем же корнем связано не только готск. wods 'одержимый',

др.-исл. odr, др.-англ. wod, др.-в.-нем. wuot 'одержимый', др.-англ. wedan,

др.-нем. wuoten 'буйствовать, быть одержимым', но и имя бога Вотана-Одина

(др.-исл. odinn, др.-англ. woden, др.-в.-нем. wuotan), который

был, в

частности,

божеством поэтического вдохновения

С культом Одина,

по

преданию висевшего

на

дереве, связано

предание

древнегерманских магических знаках

—

рунах.

Это

представляет значительный

интерес

для

выяснения возможности того,

что

хотя

бы у

части индоевропейских

племен,

частности германских, древняя литературная традиция могла доста-

точно рано быть фиксирована

помощью письменных знаков, наносившихся

на

деревянный материал

оттого

до нас не

дошедших

(как

иероглифические дере-

вянные таблицы

GlS.rJUR

эпохи Хеттского царства).

По

отношению

детально

обсуждавшейся проблеме таких «черт

резов», которыми согласно некоторым

источникам могли пользоваться древние славяне, особое значение могут приоб-

рести собственно лингвистические данные. Открытия последних десятилетий

сделали несомненным широкое использование письменности

на

бересте

вос-

точных славян.

Хотя

все

найденные

до сих пор

образцы относятся

времени после распро-

странения

восточных славян кириллицы,

тем не

менее кажутся возможными

дохристианские истоки письма

на

бересте.

пользу этого предположения гово-

рят сообщаемые

еще во

второй половине

XIX в.

сведения

из

Никольского уезда

том,

что

«здесь пишут

на

лоскутках бересты прошения лешим

приколачивают

их

лесу»

. Нельзя исключить

древних истоков

обычая изготовления свя-

щенных символов

из

березы,

что

характерно

для

толка «березовщиков»

старо-

обрядцев

Пермской епархии, которые крест делали

из

березы

Древние истоки культа березы

(с

которым связано

магическое значение зна-

ков

на

бересте)

восточных славян кажется возможным подтвердить

сравнени-

ем личного имени

Береза

характерной

для

балтийской

германской

тра-

диций ролью березы

как

символа ритуальной чистоты.

Нельзя полностью исключить вероятия того,

что не

только почитание березы,

но

использование

ее

коры

как

материала,

на

который наносились магические

знаки,

восточных славян имеет достаточно ранние истоки.

таком случае

по-

добные знаки

—

«черты

резы»

(как и

руническая письменность

древних гер-

манцев, огамическая

кельтов, иероглифическая

анатолийцев) восходят

к бо-

лее раннему индоевропейскому «предписьму». Показательно,

что в

Индии тра-

диция письма

на

бересте известна

до XVI в.

(хотя начало этой традиции нельзя

точно датировать).

Это

представляет значительный интерес ввиду этимологиче-

ского тождества др.-инд.

bhurja- 'вид

березы Betula Bhojpatra'

(уже в

«Яджурве-

де»),

кафир, (вайгали)

bruj

'береза'

, хотано-сакск.

Ьгаща

'береза',

brumja

'бере-

ста', афг.

barf

'полоса бересты'

др,-русск.

береза, бересто

'березовая кора', русск.

диал.

бересто

'береста', 'письмо', 'бумага', чешек,

bresta

'береста

. В

свете

сказанного большой интерес может представить

называние германской руны

именем 'березы',

ср.

др.-исл.

bjorkan,

др.-англ.

beork,

готск.

bercna (*bairkna)

Но поскольку

для

всех перечисленных культур (восточнославянской, индо-

арийской, германской) явных свидетельств ранней письменной традиции

не об-

наруживается,

все

указанные сопоставления остаются весьма проблематичными.

Даже если носители отдельных индоевропейских диалектов

начали

еще в до-

историческую эпоху пользоваться магическими знаками

—

типа германских

рун

или славянских «черт

резов»

—

для записи ритуальных формул, остается менее

вероятным их использование для записи пространных эпических текстов. Кажет-

ся более правдоподобным, что литературный язык, о котором можно говорить по

отношению к общеиндоевропейскому и общеславянскому периодам, был устным

языком — поэтической речью, на которой составлялись мифопоэтические и ри-

туальные тексты, хранившиеся в памяти сказителей-поэтов и жрецов. Известное

сходство с позднейшими фольклорными традициями, например, сербской (и дру-

гими южнославянскими) и северновеликорусской, на основании которых и ре-

конструируется общеславянская, в какой-то мере оправдывает наименование

«народно-поэтическая речь» (прилагаемое и к таким современным устным лите-

ратурным традициям, как албанская). Но не следует забывать о социолингвисти-

ческом различии между функциями языка фольклора в современном обществе,

пользующемся для целого ряда основных задач передачи и хранения информа-

ции письменностью, и только устного литературного языка в такой среде, где

этот язык был основным средством передачи канонических мифопоэтических и

ритуальных текстов, что обеспечивалось функционированием особой группы

певцов-сказителей и жрецов. На материале сербского песенного творчества был

выявлен формульный характер народно-поэтической традиции, что повлияло и

на исследование аналогичных черт в гомеровском и древнеиндийском эпосе (су-

щественно при этом, что и гомеровский язык, и эпический санскрит, по образу

которого Лизани представляет и общеиндоевропейский, являются койне, отлич-

ными от разговорной диалектной речи). Но существенное отличие наиболее ран-

них этапов формирования этой традиции, в частности общеиндоевропейской и

славянской, должно было заключаться в том, что формулам поэтической речи

был присущ ритуализированный характер. Такой явственно обрядовый элемент

содержится, например, в восстанавливаемом для индоевропейской поэтической

речи образе Солнца как 'колеса' (*k

e/olo-

e/ok

e/olo-) позволяющем удо-

стоверить не только общеславянский

, но и общеиндоевропейский характер по-

этических формул, к которым восходит полесское блр. сонейко колесом на гору

йде

ъ%

\ (Sdunenko) Jest to bolszdje koleso

; блр. колясом, соунийка, колясом, обсей,

мамухна нас оусом

; укр. Колесом — колесом Сонынко в гору йде\ Солнце коле-

сом у гору идзетсь

; чешек. Vpoledhe slunecko kolem jde

; joz to slonycko kolem

и др. Ритуальные истоки этой мифопоэтической формулы в славянской тра-

диции достаточно явственно обнаруживаются в многократно описанных (в част-

ности, в Полесье и на Украине) обрядах водружения и сжигания колеса на шес-

те

. А. Н. Афанасьев, который в исследовании этого (как и многих других)

фрагмента поэтической речи предвосхитил выводы новейших трудов, сопоставив

известные ему (тогда еще очень неполно) данные отдельных славянских тради-

ций с аналогичным образом, ранее обнаруженным Куном в других индоевропей-

ских традициях, обратил внимание в той же связи на архаизм словацкой сказки о

зимнем похитителе Солнца и весеннем его освободителе. В этой сказке против-

ники оборачиваются колесами и катятся с горы. Колесо избавителя налетело на

своего противника и его раздробило

Гениальность догадки Афанасьева об отражении в этой сказке (и во всем

комплексе связанных с ней славянских представлений) архаического индоевро-

пейского образа Солнца как колеса обнаруживается при сравнении славянского

мотива с осетинским нартовским эпосом, в котором выступает аналогичный мотив

состязания между солнечным героем Созырыко и его противником. Дюмезиль,

детально исследовавший этот сюжет в свете обширных сравнительно-этно-

графических исследований о Солнце как колесе, отметил его индоевропейские ис-

токи, в частности, сопоставив его и со славянской сказкой о «Похищении Солн-

ца» (но в том представленном в собрании Караджича сербском варианте, где мо-

тив колеса отсутствует)

. Вместе с тем Дюмезиль показал, что солнечное колесо

нартовских сказаний (древнее иранское название которого carx < *k

lo сохра-

нено в черкесском и убыхском) выступает в древних мифах, связанных с сезон-

ными праздниками

. Это колесо убивает Созырыко. Правильность проведенных

независимо друг от друга разборов Афанасьева и Дюмезиля подтверждается бла-

годаря точному совпадению схемы словацкого варианта общеславянского ска-

зочного сюжета «Похищение Солнца» с аналогичным восточноиранским, отра-

женным в нартовском эпосе. В осетинской традиции сохранен и сезонный риту-

ал,

позволяющий обнаружить первоначальную основу мифа.

К числу древних элементов славянского эпоса, для которых удается восстано-

вить индоевропейский ритуальный прототип, принадлежит и мотив коня, кото-

рый может «говорить» (с.-хорв. диванити) на своем языке

. Как установил

В.

И. Чернышев, «говорящий конь в сербских и русских песнях является архаич-

ным пережитком, удостоверяющим давнее родство тех и других»

. Близкие со-

ответствия обнаруживаются в образах волшебных коней в других индоевропей-

ских традициях, связываемых с общеиндоевропейским культом коня и с соответ-

ствующими ритуалами, достаточно хорошо сохранившимися и у славян, в

частности в погребальном обряде.

Достаточно тесная связь мифопоэтических формул — как индоевропейских,

так и общеславянских, с ритуалами заставляет поставить вопрос о критериях, по-

зволяющих отнести ту или иную формулу к поэтическим, а не просто к обрядо-

вым (и соответственно отделить в какой-либо мере собственно поэтический язык

от ритуального). Важнейшим из таких критериев является наличие определенных

принципов формальной (в том числе и звуковой) организации.

Согласно выводам Р. О. Якобсона, посвятившего специальное исследование

общим формальным чертам разных славянских традиций, «почти каждый жанр

фольклора (эпос, причитания, обрядовые песни и формулы, заговоры, загадки,

пословицы) располагает общеславянским запасом тропов и фигур, звуковых и

композиционных приемов, типов параллелизма и других образных средств. Об-

щие структурные особенности русского и южнославянского эпоса, которые дав-

но поразили проницательного Миклошича, явно показывают две вещи: что до

распада славянской общности у славян уже была высокоразвитая эпическая тех-

ника и что за ней следовала непрерывная тысячелетняя традиция»

В цитированном труде Р. О. Якобсона были реконструированы, в частности,

некоторые типы парономасии, общие для разных славянских традиций (типа

русск. высоко сокол поднялся, для которого обнаруживаются украинские, сербо-

хорватские и другие славянские параллели). В некоторых из подобных случаев

соответствия можно найти и в балтийском, как для комбинации названия волка с

глаголом влечь: чешек. Vlk vldci dotud az i vlka povlekou (в пословице), лтш. Pieci

vilki vilku vilka, где отражены если не древние этимологические, то народно-этимо-

логические связи

. Этимологические фигуры, распространенность которых во

всех славянских поэтических традициях установлена

уже в

классических рабо-

тах, подводящих

выводу

наличии единого общеславянского поэтического

языка

некоторых случаях должны быть возведены

общеиндоевропейскому:

так общеславянское сочетание

*итъгёН svojg sbmbrtbjg

'умереть своей смертью',

восстанавливаемое

на

основе с.-хорв.

умерети сво/ом смрти,

польск.

swq

smierciq umrzec,

чешек,

umfiti svou smrti,

русск.

умереть своей смертью,

восхо-

дит

общеиндоевропейскому,

что

показывает совпадение

лит.

jis

mire savo

mirtimi

'умер своей смертью', др.-перс.

uvamrsiyus amariyata

'своей смертью

умер'

при наличии возможной параллели

хеттском

С точки зрения структуры общеиндоевропейских

общеславянских поэтиче-

ских текстов этимологические фигуры могут рассматриваться лишь

как

часть

существенно более общего принципа,

соответствии

которым ключевое слово

находит звуковой отклик

других словах того

же

текста

—

как ему родственных

(в случае этимологических фигур),

так и

связываемых

с ним

только

данном

контексте (анаграммы). Развивая идеи Соссюра, считавшего анаграммы основ-

ным средством построения древнего индоевропейского стиха

, значительное

число анаграмм

славянском эпическом материале выявил Р. О. Якобсон

. Про-

веденные

последнее время сравнительные исследования мифопоэтических сла-

вянских текстов позволяют предположить,

что в

некоторых

из них

отражены

анаграммы индоевропейской эпохи

5б

Еще более очевидны результаты, полученные благодаря исследованию сход-

ных

или

почти совпадающих размеров

разных славянских (южной,

одной

стороны, западной

восточной

— с

другой) поэтических традициях, позволя-

ющих установить общеславянские принципы метрической организации текста.

Основным источником для реконструкции праславянского стиха является народ-

ная поэзия, менее подверженная иноязычным влияниям: благодаря своей консер-

вативности

она

сохраняет

не

только обозначающую сторону стиха (формальную

метрическую схему),

но и

означаемую сторону (приурочение формальной схемы

к определенному жанру).

Те

нововведения, которые обнаруживаются

отдель-

ных поэтических традициях, часто легко объясняются

как

следствия преобразо-

вания праславянской схемы, вызванного изменением

фонологических системах

отдельных славянских языков.

настоящее время наиболее достоверные рекон*

струкции праславянского эпического стиха

основываются именно

на

сравнении

северновеликорусской

сербской эпических традиций.

частности, таким образом восстанавливается праславянский десятисложный

стих.

Его

основные характеристики таковы: 1)

строке десять слогов;

после

4-го слога обязательна цезура;

количественные отношения последних трех

слогов упорядочены таким образом,

что 9-й

слог всегда долгий,

последний

(10-й) слог безразличен

долготе

краткости.

Что же

касается количественных

отношений

начале строки

распределения ударений

строке,

то они

подчине-

ны только статистическим закономерностям. Следовательно, вводя знак

х для

обозначения слога, знак

| для

цезуры, знак

|| для

конца строки, схему праславян-

ского десятисложника можно записать следующим образом:

(1)хххх|хххЯКХ||.

Одним из отражений этого праславянского метрического типа является сербо-

хорватский десятисложник (десетерац) типа:

Уранила | Кбсовка девочка, ||

Уранила | ра'но у нёдел»у

У нёдел>у |

npHJe

japKa

сунца, ||

Засукала | бщелё рукаве... ||

В сербохорватском десетераце сохраняются первые две характеристики пра-

славянского десятисложника, а третья характеристика проявляется в том, что

ударный и безударный долгий крайне редко встречается в 8-м и 7-м слогах. Кро-

ме того, специфическое развитие сербохорватской просодической системы, обу-

словившее безударность конечных слогов, привело к тому, что перед цезурой и

перед концом строки два последних слога (соответственно 3-й и 4-й, 9-й и 10-й)

принадлежат к одной словесной группе. Помимо указанных метрических огра-

ничений в сербохорватском десетераце обязательно то, что внутри строки хотя

бы одна граница каждой словесной группы должна предшествовать нечетному

слогу. Из статистических тенденций сербохорватского десетераца особенно су-

щественны, во-первых, хореическая, сказывающаяся в безударности четных сло-

гов,

во-вторых, меньшая ударность 3-го и 7-го слогов по сравнению соответст-

венно с 1-м и 5-м, 5-м и 9-м, в-третьих, наличие трех фразовых ударений (из ко-

торых одно предшествует цезуре, а два других следуют за ней), в-четвертых,

преимущественное тяготение к открытым слогам в конце строки.

Таким образом, из праславянского выводятся следующие установленные

Р.

О. Якобсоном метрические константы и метрические тенденции сербского де-

сятисложного стиха.

а) Метрические константы:

изосиллабизм: каждая строка содержит десять слогов;

имеется обязательная синтаксическая пауза между строками;

обязательный словораздел между словесными группами — между пер-

выми четырьмя слогами и следующими шестью;

10-й и 4-й слоги принадлежат к той же словесной группе, что и 3-й и

9-й:

4|6 = хххх|хххххх;

словесные группы с четным количеством слогов должны начинаться с

нечетного слога;

6. ударный краткий избегается в 9-м слоге, а ударный долгий практиче-

ски никогда не встречается в 8-м и 7-м слогах.

б) Тенденции (выявляются статистически):

долгие, даже и безударные, чаще встречаются в 9-м, чем в каких-

либо других слогах, и долгие послеударные реже встречаются в 7-м и

8-м слогах. Просодическое удлинение 9-го слога сопровождается со-

ответствующими явлениями в исполнении и музыкальном сопрово-

ждении;

аномально малое число словесных групп с нечетным числом слогов по

сравнению с сербохорватской прозой;

четные слоги обычно безударны;

каждый четный ритмический центр менее ударен по сравнению с со-

седними нечетными: 3-й слог — по сравнению с 1-м и 5-м, 7-й — по

сравнению с 5-м и 9-м;

в каждой строке обычно три фазовых ударения — одно в первом коло-

не,

два — во втором колоне.

Как отмечал еще Срезневский (а позднее подробно доказал Корш), такой же

размер имеется у всех славян. Его нет у соседних неславянских народов — за ис-

ключением венгров, по-видимому, как полагал Корш, заимствовавших сходный

двенадцатисложный размер у славян (тогда как древний угорский восьмислож-

ный стих сохранился у остяков и вогулов).

В южнославянской области эпический десятисложник есть у словен, маке-

донцев, западных болгар; но в болгарских диалектах со свободным динамиче-

ским ударением ударение и словораздел менее зависимы друг от друга (сходное

явление замечается — по тем же фонетическим причинам — в русском). Таким

образом, с полной достоверностью его можно считать общим для всех южных

славян. Что касается западных славян, то, как указал Корш, можно доказать

древность для них десяти- и двенадцатисложного стиха. Однако в западносла-

вянском стихе количественное замыкание сменяется рифмой, что можно дока-

зать на основании сравнения рифмованного и нерифмованного вариантов одного

и того же текста. Совпадение южнославянских фактов с западнославянскими,

однако, могло бы объясняться распространением этого размера из какого-либо

одного культурного очага. Но славянская территория делится на различные об-

ласти, между которыми долгое время не было никаких связей. Такими разорван-

ными (в культурно-историческом и языковом смысле) областями являются юж-

нославянские — сербохорватская, с одной стороны, северновеликорусская, с

другой стороны («Исландия русского эпоса»).

Соответствующие сербскому десетерацу русские метрические типы представ-

лены тремя разновидностями стиха былин, описанными Н. С. Трубецким и

Р.

О. Якобсоном:

(2)ххххххххххх

Как во-стбльном гброде во Киеве

А у славна князя Володймера;

(З)хххххххххххх

Как во-стбльном во гброде во Киеве

А у ласкова князя Володймера;

(4) х х х х х х х х х х х х х

Как во-стбльном было гброде во Киеве

А у ласкова у князя Володймера.

Для этих трех разновидностей былинного стиха общими являются следующие

характеристики: 1) дактилическая клаузула, всегда отделенная тремя безударны-

ми слогами от обязательного ударения на 7-м слоге, считая от конца; 2) дву-

сложная анакруза, предшествующая обязательному ударению на 3-м слоге, счи-

тая от начала. Количество слогов между 3-м слогом, считая с начала, и 7-м сло-

гом, считая с конца, не меньше одного слога, причем один из этих слогов всегда

принадлежит в качестве безударного к той же словесной группе, что и предшест-