Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

вующий ударный 3-й слог с начала. Типы (2) и (4) характеризуются закономер-

ным хореическим чередованием ударений в отличие от типа (3), который можно

записать в виде 2 ' 2

2 (из этой записи видно, что вторая двусложная группа,

разрушающая хореический метр, могла возникнуть по аналогии с двусложной

анакрузой и двусложной безударной группой в конце строки). Продуктивность

типа (3) может служить косвенным аргументом, говорящим в пользу гипотезы о

его вторичном происхождении. В былинах особых жанров (в частности, связан-

ных со скоморохами) встречаются формы былинного десятисложного стиха, кото-

рые сходны с типом (2), но отличаются от него женским, а не дактилическим окон-

чанием. Хореический размер особенно явно выступает в тех местах этих былин,

где для его соблюдения вставляются многочисленные паразитические словечки.

А ко той вдове да ко Нениле...

Говорил да тот да ведь крестьянин...

Он привез ведь тут да свою матерь...

(5)хххххххххх

Именно последняя разновидность (5) былинного стиха особенно удобна для

сравнения с сербохорватским десетерацем (хотя в этой последней разновидности

нарушена закономерная для трех других типов связь 4-го слога с 3-м). Древней-

ший русский прототип стиха былин может быть охарактеризован следующим

образом: сохраняются две первые характеристики, третья преобразуется в акцен-

туационную (клаузула ххх, позднее заменяемая дактилической хххх), четные

слоги обычно безударны; 3-й и 9-й слоги обязательно ударны. В связи с обяза-

тельной ударностью 3-го слога (специфической именно для русского стиха бы-

лин) либо устраняется цезура при сохранении хореического десятисложного ме-

тра (тип 5), либо сохраняется цезура при изменении числа слогов (тип 3).

Различные отражения того же праславянского десятисложного размера (с раз-

личными ограничениями и нововведениями) обнаруживаются и в других славян-

ских — южных, западных и восточных — поэтических традициях. В частности,

аналогию с преобразованными русскими формами этого размера можно видеть в

тех южнославянских (в частности, болгарских) метрических типах, которые (как

и русские) основаны не на противопоставлении долготы—краткости, а на различии

ударности — неударности; таким образом, типология славянских просодических

систем может быть распространена и на системы стихосложения. С другой сторо-

ны,

преобразование праславянской клаузулы в русское дактилическое окончание,

которое может выступать и как рифмоид, можно сравнить с такими преобразова-

ниями той же клаузулы в западнославянском стихе, где прежние соотношения по

долготе — краткости частично заменяются рифмовкой. В тех славянских поэти-

ческих традициях, где сохранились древние жанровые различия, десятисложник

выступает в качестве эпического стиха (в частности, у восточных и южных сла-

вян);

там же, где древние жанры преобразовались, десятисложник употребляется

в тех жанрах, которые ближе всего древнему эпическому (у западных славян).

К праславянским стихотворным размерам, видимо, можно отнести и двена-

дцатисложный стих, обнаруживающий тесную связь с десятисложным. В десяти-

сложном стихе помимо рассмотренной выше основной схемы 4 + 6, характерной

для эпического стиха, встречается (преимущественно в лирической поэзии) и

схема 5 + 5, где строка делится цезурой пополам; такое же двоякое членение

(4 + 4 + 4и6 + 6) имеется и в двенадцатисложнике:

6)хххх|хххх|хххх||

7)хххххх|хххххх||

Между северновеликорусской и сербохорватской областью сходства наблю-

даются не только в отношении древнего десятисложного эпического стиха, но и

по отношению к плачам и причитаниям. При этом на материале плачей (причи-

таний) можно легче обнаружить закономерные отношения между южнославян-

скими и восточнославянскими метрическими формами.

Плачи у южных славян существуют в двух стихотворных формах — в форме

более длинного и более краткого стиха. Более длинный состоит из двенадцати

слогов, кончается синтаксической паузой и разделен на три колона по четыре

слога в каждом с трохаической тенденцией (особенно в последнем колоне). Ко-

нечный слог каждого колона всегда безударен и принадлежит к той же словесной

группе, что и предшествующий слог. Закономерности, присущие сербскому тро-

хаическому ритму, исследованы статистически.

Более краткий не имеет среднего колона: строка состоит из 8 слогов, которые

делятся на два четырехсложных колона, что соответствует стиху болгарских пла-

чей (тъжачки). Двенадцатисложный стих южных славян имеет аналогии в стихе

русских причитаний, но в русском народном стихе нововведением является дак-

тилическая рифма, поэтому строка тринадцатисложна. В русском безударность

всех четных слогов почти что метрическая константа (а не тенденция, как в серб-

ском).

Ударение обязательно на 3-м и 11-м слогах, почти постоянно на 7-м, фа-

культативно на 1-м и (гипотетически) 13-м слоге и весьма необычно на 9-м и 5-м.

Более сильные ритмические центры могут делить строку на колоны, которые де-

лятся подвижной границей (ср. болгарский).

В двенадцатисложнике при членении типа (6) первая группа (до цезуры)

сходна с первой группой в основной схеме (1) десятисложника; при членении

типа (7) вторая группа (после цезуры) сходна со второй группой в основной схе-

ме (1) десятисложника.

Так же как и основная схема десятисложного стиха, двенадцатисложник типа

(6) лучше всего сохранился в двух изолированных областях, не сообщавшихся

непосредственно друг с другом: в сербохорватской и севернорусской, что делает

реконструкцию этих размеров особенно надежной с точки зрения лингвистиче-

ской географии. Преобразование исходного праславянского типа двенадцати-

сложника в те формы, которые в сербохорватском и русском используются как

стих причитаний, в общем соответствует тем же закономерностям, которые от-

мечались выше применительно к десятисложнику. В частности, в русских причи-

таниях типа

Укатйлося | великое | желаньице ||

Оно в вбдушки | желанье, | во глубокие, ||

наблюдается обязательность ударения на 3-м слоге, считая с начала, ведение дак-

тилической клаузулы и двусложной анакрузы и преобразование границ средней

группы, сравниваемое с аналогичными чертами в русском стихе былин. Харак-

терно, что тринадцатиложный стих былин типа (4) можно рассматривать не

только как расширенный вариант десятисложника, но и как закономерное разви-

тие двенадцатисложника. Чередование десятисложных строк с двенадцатислож-

ными в пределах одного сочинения отмечается в сербохорватском стихе, а также

в других славянских поэтических традициях (восточных, западных и южных),

где наличие десятисложного стиха обычно предполагает и наличие двенадцати-

сложного. Древность двенадцатисложника подтверждается и другими, более кос-

венными данными, в частности наличием соответствующих музыкальных ладов

(польский краковяк). Двенадцатисложный стих использовался не только в эпосе

и в таких специфических жанрах, как причитания, но и в номологических и по-

добных им высказываниях, например в поговорках (ср. аналогичное употребле-

ние греческого пароимического стиха, сопоставляемого со славянским десяти-

сложником).

Реконструируемый праславянский восьмисложный стих представлен, как и

предыдущие размеры, в двух вариантах: 5 + 3 и 4 + 4, засвидетельствованных во

всех основных славянских поэтических традициях:

(8) х х х х х | х х х ||

(9) х х х х | х х х х ||

Восьмисложный стих типа (9) можно рассматривать как сокращенный вари-

ант типа (6), параллелизм этих двух типов подчеркивается тем, что они выступа-

ют в качестве двух форм плачей (или причитаний) как в сербохорватской поэти-

ческой традиции, так и в севернорусской. Восьмисложник типа (8) встречается в

качестве стиха исторических песен и в этом смысле противопоставлен эпиче-

скому десятисложнику (ср. аналогичное противопоставление стиха исторических

песен и эпического стиха в кельтской, германской и других индоевропейских по-

этических традициях).

Помимо указанных типов стиха к праславянским прототипам можно возвести

еще целый ряд размеров как с еще меньшим числом слогов (например, семи-

сложник со схемой 4 + 3), так и с большим числом слогов (тринадцатисложник

со схемой 4 + 4 + 5 и четырнадцатисложник со схемой 4 + 4 + 6). Однако приме-

нительно к размерам с числом слогов, большим чем 12, надежна скорее реконст-

рукция не данного праславянского размера, а тех схем отдельных многосложных

групп (из четырех, пяти и шести слогов), путем монтирования которых могли

получаться тринадцати- и четырнадцатисложные строки. В качестве аналогии

можно указать на то, что в русских народных песнях (например, записанных

Р.

Д. Джеймсом) используются шестисложные строки типа хххххх, хххххх,

каждая из которых может рассматриваться как составной элемент стиха русских

былин или причитаний.

Исследования по индоевропейской метрике, осуществленные на протяжении

двух последних десятилетий, показали, что семи- и восьмисложная строка с мет-

рически фиксированной клаузулой является, по-видимому, наиболее архаиче-

ским типом метрической организации

. Вместе с тем все шире выявляется рас-

пространенность обрядового восьмисложного стиха с членением 5 + 3 в славян-

ском обрядовом фольклоре

. Расширение крута сравниваемых индоевропейских

метрических традиций, включающих не только греческую и индийскую (на ко-

торые в основном опирался Мейе, чьи выводы поэтому относятся скорее к обще-

греческо-арийскому, чем к индоевропейскому), но также и кельтскую, латин-

скую,

хеттскую (и позднеанатолийскую — лидийскую), позволяет уточнить типы

метров, которые можно считать общеиндоевропейскими источниками славян-

ских. В качестве таких архаических типов выступают преимущественно семи-

сложники и восьмисложники со словоразделами после 3-го или 4-го слогов и

фиксированной клаузулой типа - х - х и ее вариациями. Из этих типов непосред-

ственно выводима метрика древнейших ритуальных славянских песен. Поэтому

выводы сравнительной метрики согласуются с другими приведенными выше

фактами, позволяющими считать, что славянская традиция составления архаиче-

ских мифопоэтических и обрядовых текстов прямо продолжала индоевропей-

скую.

Истоки древнего литературного языка славян восходят к общеиндоевро-

пейской поэтической речи, что весьма существенно для ранней культурной исто-

рии славянства.

ПОСТСКРИПТУМ

О современном состоянии реконструкции индоевропейской поэтики и метри-

ки см. в статье о лувийской поэзии в этом томе; об общей постановке вопроса см.

выше в статье о реконструкции литературы; некоторые вопросы использования

этой традиции поэтами (Пушкиным) изучены в заметках об индоевропейской по-

этике в этом томе.

Примечания

См.: SchmittR. Dichtung und Dichtersprache der indogermanischer Zeit. Wiesbaden,

1967;

Indogermanische Dichtersprache / Hrsg. von R. Schmitt. Darmstatt, 1968. Ср.: Wiist W.

Zum Problem einer indogermanischen Dichtersprache // Studia A. Pagliaro oblata. Roma, 1969.

Vol. 3. P. 251—280; LazzaroniK. [Рец.: Schmitt R. Dichtung und Dichtersprache...] // Studi e

saggi linguistics 7. Supplemento alia rivista «L'Italia dialettale». 1968. Vol. 31. NS 8. См. так-

же статью о древнеиндийской эстетике в настоящем томе.

См. обоснование этого тезиса, впервые выдвинутого П. Тиме, в указанной выше кни-

ге:

SchmittR. Dichtung und Dichtersprache... S. 57, 61—102. Существенной представляется

возможность соотнесения этой черты общеиндоевропейского эпоса, роднящей его с евра-

зийским (тюркским, монгольским и т. п., что в известной степени допускает и вероят-

ность ностратической, если не ареальной интерпретации) характером жизни ранних индо-

европейских племен в пору их расселения.

SchmittR. Dichtung und Dichtersprache... S.

69—71.

Как в этом месте труда Р. Шмитта

(и его предшественников), так и во многих других не учтен приводимый далее славянский

материал, весьма существенный еще и потому, что он доказывает более широкий характер

группы индоевропейских диалектов (за пределами греческо-арийского), в которых отражено

данное сочетание.

Иванов

В.

В., Топоров

В.

Н. К реконструкции праславянского текста // Славянское

языкознание: V Международный съезд славистов: Доклады советской делегации. М.,

1963.

С. 133, 134. Milewski

Т.

Indoeuropejskie imiona osobowe // Polska Akademia Nauk:

Prace Komisji JQzykoznawstwa. 18. Wroclaw; Warszawa; Krak6w, 1969. C. 25.

Иванов

В.

В., Топоров

В.

Н. К реконструкции... С. 134; MilewskiT Indoeuropejskie

imiona... S. 25,218.

Относительно видового значения

San

в этих контекстах, представляющего исключи-

тельный интерес для выяснения истоков видовой семантики слав. *sb-, см. Josephson F.

The Function of the Sentence Particles in Old and Middle Hittite // Acta Universitatis Upsalien-

sis:

Studia Indoeuropea Upsaliensia. 2. Uppsala, 1972. P. 238—243.

Логограмма SISKUR означает *обряд\ но в дубликате текста 398/и (см. Josephson F.

The Function... P. 286, примеч. 145) этой логограмме соответствует mal-te-eS-na-as

род.-

дат. пад. мн. ч. от malteSSar Совершение молитв богам, сопровождаемых жертвоприно-

шениями', отглагольное имя существительное от malda(i) 'молить, совершая жертвопри-

ношение', в точности соответствующего слав. *modlitU см.: Иванов

В.

В. Русское молить

и хеттское malda(i)-

Этимологические исследования по русскому языку. Т. 1. М., 1960; Он

же. Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы. М., 1965.

С. 104, 105.

Milewski

Т.

Indoeuropejskie imoina... S. 25, 218. Значение приводится согласно слова-

рю:

Bohtlingk О. Sanskrit-Worterbuch in kurzerer Fassung. St. Petersburg, 1883. Vol. 4. S. 42.

Относительно сопоставления греческого и древнеиндийского сочетаний см.: Ива-

нов

В.

В., Топоров

В.

Н. К реконструкции праславянского текста... С. 134. Следует обра-

тить особое внимание на исключительное сходство двух специализированных контек-

стов — военного и ритуального — в «Ригведе» и у Гомера, что позволяет возвести оба

эти специальные употребления к общегреческо-арийскому.

Иванов

В.

В. Диахроническая и синхронная типология притяжательных конструк-

ций с неотчуждаемыми пространственными служебными именами // Лингвотипологиче-

ские исследования. М., 1975. Вып. 2. Ч. 2. С. 43—69; Он же. К типологии развития сла-

вянских и индоевропейских предлогов и послелогов // Структурно-типологические иссле-

дования в области грамматики славянских языков. М., 1973.

Milewski Т. Indoeuropejskie imiona... S. 114, 115,216.

Ibid. P. 99.

Ibid. P. 216.

Ibid. S. 110—112.

К методике исследования исходных словосочетаний на основе образованных от них

словосложений ср. Lehmann

P. Proto-Indo-European Compounds in Relation to Other Proto-

Indo-European Syntactic Patterns//Acta linguistica Hafniensia. 1969. Vol. 12. № 1. P. 1—20.

ZubatyJ.

Vyklady etymologicke a lexikalni // Studie a clanky. Praha. Sv. 1, S. 1,92, 93.

Тройский И M. Советское языкознание. 2. Л., 1936. С. 25—26.

Иванов

В.

В. Древнеиндийский миф об установлении имен и его параллели в грече-

ской традиции // Древняя Индия. М., 1964; Он же. Очерки по истории семиотики в СССР.

М., 1976. С. 41—46 (см. также первую главу работы о предыстории семиотики в первом

томе настоящего издания).

Топоров

В.

Н. Этимологические заметки // Краткие сообщения Ин-та славяноведе-

ния АН СССР. 25. М., 1958. С. 80—88. Предложенная там (с. 80) этимология лат. iste

'этот'; слав, istb остается более надежной, чем другие, выдвинутые позднее, ср. о них:

Schuster

SewcH.

Rozwazania etymologiczne // Slavia occidentalis. 1976. Vol. 33. P. 77. Ср. к

этимологии: Dumezil G. La religion romaine archaique. Paris, 1966. P. 134 (с литературой).

См. специальный раздел, посвященный этому открытию В. Н. Топорова, в работе:

Pohl

Н.

D. Slavisch und Lateinisch // Klagenfurter Beitrage zur Sprachwisenschaft. Beiheft 3.

Klajpnfurt, 1977. S. 17.

Будилович A. XIII слов Григория Богослова в древнеславянском переводе по руко-

писи Имп. Публ. библиотеки XI в. СПб., 1875. С. 26.

Палея Толковая по списку, сделанному в г. Коломне в 1406 г. // Труд учеников

Н. С. Тихонравова. М., 1892—1896. Вып. 1—2. С. 72.

Ср.

о необходимости аналогичного истолкования соответствия лат. bigae 'двойная

упряжь* и словин. dvjTgo 'ярмо для двух быков', установленного О. Н. Трубачевым (Тру-

бачев О. Н. Заметки по лехитской этимологии // Исследования по польскому языку. N1,

1969.

С. 305; Он же. Несколько древних латино-славянских параллелей // Этимология

1973.

М., 1975. С. 4): Иванов

В.

В. Язык как источник при этногенетических исследовани-

ях и проблематика славянских древностей // Вопр. этногенеза славян и восточных роман-

цев.

М, 1976. С. 31. То же замечание относится и к значительному числу соответствий,

см.:

SafarewiczJ. Le latin et les langues balto-slaves // Scritti in onore di Giuliano Bonfante. 2.

Paideia, 1976.

ThiemeP. Die wurzel vat // Asiatica: Festschrift F. Weller. Leipzig, 1954. S. 656—666

(статья также включена в цитированную выше антологию: Indogermanische Dichterspra-

che.

S. 187—203).

ThiemeP. Die wurzel wat... P. 665. В свете открытия Тиме, очевидно, можно вер-

нуться и к предложению Педерсена (Pedersen Н. Hittitisch und die anderen indoeuropaischen

Sprachen. IGabenhavn, 1938. §23; FriedrichJ. Hethitisches Worterbuch. Heidelberg, 1952.

S. 237) о связи хеттск. uttar 'слово', 'речь, повествование, дело' с др.-инд. va/-, хотя фоне-

тическая сторона сопоставления не вполне ясна.

Meid

Dichtkunst, Rechtspflege und Medizin im alten Irland: Zur Struktur der altiris-

chen Gesellschaft // Antiquitates Indogermanicae: Studien zur Indogermanischen Altertum-

skunde und zur Sprach- und Kulturgeschichte der indogermanischen Volker: Gedenkschrift

Hermann Gtintert zur 25. Wiederkehr seines Todestages am 23. 1973. April / Hrsg. von

M. Mayrhofer, W. Meid, B. Schlerath, R. Schmitt. Innsbruck, 1974. S. 32.

HofflerO. Zwei Grundkrafte im Wodankult // Antiquitates Indogermanicae... S. 133—

144;

ср. о культе Одина: JacobyM. Wargus, vargr 'Verbrecher,

Volf.

Ein Sprach- und rechts-

geschichtliche Untersuchung // Acta Universitatis Upsaliensis: Studia Germanistica Upsaliensia.

12.

Uppsala, 1974; Иванов

В.

В. Опыт истолкования древнеиндийских ритуальных и мифо-

логических терминов, образованных от asva 'конь' // Проблемы истории языков и культу-

ры народов Индии. М., 1974. С. 122—126. См. также об Одине-Вотане в последней главе

работы об эстетике Эйзенштейна в первом томе настоящего издания.

Потанин Г. Н. Никольский уезд и его жители // Древняя и новая Россия. 1876. № 10.

С. 140, ср.: ТульцеваЛ.Л. Рябина в народных поверьях // Советская этнография. 1976.

№ 5. С. 89.

ТульцеваЛ. А. Рябина в народных поверьях... С. 98.

Веселовский С. Б. Ономастикой. М., 1974. С. 36; ТульцеваЛ. А. Рябина в народных

поверьях... С. 90.

Ср. латышское обозначение юных невинных девушек и юношей: brute vel b^rza gala

(вариант b^rzagala); Muhlenbach К., Endzelin E. Lettisch-deutsches Worterbuch. Riga, 1923.

Bd. l.S. 292.

Friedrich P. Proto-Indo-European Trees. Chicago, 1970. P. 157—158.

Morgenstierne G. The Waigali Language // Norsk Tidsskrift for Sprogvienskap. 1954.

Bd. 17. P. 238.

Этимологический словарь славянских языков: Праславянский лексический фонд.

М., 1974. Вып. 1.С. 197—203.

Grienberger

Die germanischen Runennamen // Beitrage zur Geschichte der deutschen

Sprache und Literatur. 1896. Bd. 21. Некоторые связанные с этим вопросы, затронутые в

настоящей статье, обсуждаются в кн.: Гамкрелидзе Т В., Иванов

В.

В. Индоевропейский

язык и индоевропейцы. Т. 1—2. Тбилиси, 1984.

SchmittR. Dichtung und Dichtersprache... S. 166—169. В пользу интерпретации об-

раза как поэтического могло бы говорить созвучие (возможно, намеренно подобранное)

этого названия колеса и названия Солнца *s(a)uelol-n< в таком случае *k

e/olo- можно

было бы рассматривать как индоевропейскую анаграмму названия Солнца.

Иванов В. В., Топоров

В.

Н. Славянские языковые моделирующие семиотические

системы. М., 1965. С. 135, 230 (реконструкции 181 и 182); Они же. Исследования в облас-

ти славянских древностей. М., 1974. С. 22, 221. См. также выше о символе колеса в статье

об эстетике древней Индии.

Довнар-Запольский М. В. Песни пинчуков // Белорусское Полесье. Вып. 1. Киев,

1895.

№12.

Moszynski К. Polesie wschodnie. Warszawa, 1928. S. 157.

Шейн П. В. Белорусские народные песни с относящимися к ним обрядами, обычая-

ми и суеверьями. СПб., 1874. С. 330.

Терещенко

А.

В. Быт русского народа. СПб., 1848. Ч. 2. С. 470, 521.

Susil

Moravsk6 narodni pisne. Brno, 1859. S. 444.

Там же. С. 557.

Иванов

В.

В., Топоров

В.

И. Исследования в области славянских древностей... С. 221

(там же литература вопроса). Ср. относительно отчасти, возможно, сходного древнего

символа, называемого в русских диалектах ворожейка (сопоставимо с хеттск. fyurki 'коле-

со',

тох. A warkant- 'колесо

, тох. В yerkwantai 'колесо', yerter 'обод'), см.: Иванов

В.

Реконструкция индоевропейских слов и текстов, отражающих культ волка // Изв. АН

СССР: Сер. лит. и яз. 1975. Т. 34. Вып. 5. С. 405.

Афанасьев

А.

Н. Поэтические воззрения славян на природу... М., 1865. Ч. 1. С. 209.

Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1976. С. 71, 72. Славянские вариан-

ты сказки, приводимые Дюмезилем вслед за Веселовским (Веселовский

А.

Н. К вопросу о

дуалистических космогониях // Этнографич. обозрение. 1890. №2) и Драгомановым

(Драгоманов М. Забележки върху славянските религиозни-етически легенди // Сб. за

народни умотворения, наука и книжнина. София, 1892. 8), все связаны с дуалистиче-

ским северноевразийским мотивом птицы, ныряющей в море, см. анализ этих славян-

ских мотивов: Золотарев А. М. Родовой строй и первобытная мифология. М., 1964.

С. 273—275.

Дюмезиль Ж. Осетинский эпос... С. 74—75, 112—115. Ср. также: Албаров

Б.

А. Ле-

гендарное колесо нартовских сказаний // Изв. Северо-Осетинского научно-иссл. ин-та.

Орджоникидзе, 1968. Т. 37. С. 142—180.

Braun М. Das serbokroatische Heldenlied // Opera Slavica. Gottingen, 1961. Bd. 1. S. 38.

Чернышев

В.

И. А. С. Пушкин и сербские и русские народные песни // Изв. АН СССР:

Отд-ние лит. и яз. 1948. Т. 7. С. 162. Ср. о ритуальной роли головы коня в древней индо-

европейской символике: Иванов

В.

В. Древние культурные и языковые связи южнобал-

канского, эгейского и малоазийского (анатолийского) ареалов // Балканский лингв, сб. М.,

1977.

С. 13.

Jakobson R. The Kernel of Comparative Slavic Literature // Harvard Slavic Studies. Cam-

bridge (Mass.), 1953. Vol. 1. P. 51.

Ibid. P. 20.

Миклошич Ф. Изобразительные средства славянского эпоса. М., 1875; Moszynski К.

Kultura ludowa Slowian. Cze&c* 2: Kultura duchowa, zesz. 2, rodz. 18 // Literature ustna. Kra-

k6w, 1939; Jakobson R. The Kernel of Comparative Slavic Literature... P.

10—13.

Иванов

В.

В., Топоров

В.

H. К реконструкции праславянского текста... С. 146, 147;

Иванов

В.

В. Использование для этимологических исследований сочетаний однокоренных

слов в поэзии на древних индоевропейских языках // Этимология 1976. М., 1979. С. 41—

42 (там же библиография).

Соссюр де Ф. Труды по языкознанию. М., 1977. С 633—649.

Jakobson R. Selected Writings. Vol 4: Slavic Epic Studies. The Hague; Paris, 1966.

606, 607, 680—686. Эти исследования явились продолжением указанных выше трудов

Р.

О. Якобсона, еще ранее установившего характерные черты парономасии и этимологи-

ческих фигур в славянском.

Иванов

В.

В., Топоров

В.

Н. Этимологическое исследование этимологически ограни-

ченных групп лексики в связи с проблемой реконструкции праславянских текстов // Сла-

вянское языкознание: VII Международный съезд славистов: Доклады советской делега-

ции. М., 1973. Там же приводятся некоторые дополнительные аргументы в пользу суще-

ствования общеславянской металингвистической традиции («поэт» как 'кующий речь'),

восходящей к общеиндоевропейской.

Jakobson R. Selected Writings. Vol. 4. P. 414—463.

WatkinsC. Indo-European Metrics and Archaic Irish Verse // Celtica. 1963. Vol.6.

194—249; Cole

The Saturnian Verse // Studies in Latin Poetry: Yale Classical Studies.

Cambridge (Mass.), 1969. Vol. 21. P. 1—75; Nagy G. Comparative Studies in Greek and Indie

Meter. Cambridge (Mass.), 1974;

WestM.

L. Indo-European metre // Glotta. 1973.

Vol.51.

№3—4.

P. 161—187.

Земцовский

И.

Мелодика календарных песен. Л., 1975. С. 147,163 и др.

ИЗ НАБЛЮДЕНИЙ НАД ОДОЙ XVIII ВЕКА

Ода 1747 г. Ломоносова

«Ода на день восшествия на всероссийский престол Ея Величества Государы-

ни Императрицы Елизаветы Петровны, 1747 года» принадлежит к «похвальным»,

или «хвалебным», одам, призванным прославлять императрицу

. Формальным

поводом для написания оды послужило утверждение Елизаветой нового устава и

новых штатов Академии наук, по которым количество отпускаемых на нужды

Академии денег было увеличено вдвое. Это непосредственный повод для напи-

сания оды отражен в ее заглавии: «Радостные и благодарственные восклицания

Муз Российских... несказанным величием... Елизаветы Петровны... обогащен-

ных и восставленных»

. Этому заглавию соответствует обобщенность авторско-

го облика, выраженного (как в позднейшем научном языке

) местоимениями (и

глагольными формами) множественного числа:

Чтоб слову с оными сравняться,

Достаток силы нашей мал,

Но мы не можем удержаться,

От пения твоих похвал.

Твои щедроты ободряют

Наш дух... (41—46)

Несколько од издано Ломоносовым анонимно, в том числе и ода 1747 г. До

некоторой степени анонимность этих од находится в соответствии с отвлеченно-

обобщенным авторским обликом. «Принципиальная анонимность» если не во-

обще оды XVIII в.

, то таких ломоносовских од, которые не должны были «вы-

ражать индивидуального сознания своего автора»

, следует понимать как уста-

новку на образ обобщенного автора: мысль излагается от имени целого множест-

ва людей и тем самым безлична (надлична).

Если автор в оде анонимен, то в роли адресата выступает псевдоним. Про-

славление императрицы связывается с темой мира, тишины. Елизавета вводится

в крут представлений, связанных с миром, тишиной, двояким образом. Имя Ели-

заветы по-еврейски означает мир, тишину. Ломоносов обыгрывал это значение

имени и в других своих одах

: Как в имени твоем Предвечный поставил нам по-

коя сень (Ода 1759 г., 13—14). При этом Ломоносов следует правилу, сформули-

рованному им в «Риторике» (§ 135): «От знаменования имени замысловатые речи

составляются: 1) Когда свойства или дела той вещи, или человека уподоблены

будут тому, что имя значит».

Но обыгрывание имени — лишь один способ, благодаря которому Ломоносов

может говорить о мире и о Елизавете одновременно. Второе и более существен-

ное сопоставление Елизаветы и идеи мира проводится в оде не этимологически, а

исторически: Елизавета приносит России мир.

Нетривиальность этого, казалось бы, стандартного одического штампа можно

показать, анализируя отклики современников на оду. Любопытно, что в «Крити-

ке на оду» Сумароков всего решительнее возражал против тех именно мест оды,

которые содержат воспевание мира. Полемика с Ломоносовым по поводу войны

и мира начинается с первых строк статьи: «Я думаю, что ограда града войско и

оружие, а не тишина»

. По поводу строк Ломоносова о том, что вслед за уста-

новлением мира корабли, полные сокровищ, выходят в море (начинается мирная

торговля), Сумароков пишет: «Мне весьма сумнительно, можно ли так сказать;

тишина остается на берегах, а море никогда не спрашивает, война или мир в го-

сударстве»

. Далее Сумароков утверждает, что мир в сущности беспредметен, не

имеет особых признаков: «Солнце может смотреть на войну, где оно видит ору-

жие победителей и побежденных, а тишина никакого существа не имеет»

. Осо-

бенно примечательны суждения Сумарокова, относящиеся в XIII строфе оды:

Великой похвалы достоин,

Когда число своих побед

Сравнить сраженьям может воин

И в поле весь свой век живет,

Но ратники ему подвластны,

Всегда хвалы его причастны,

И шум в полках со всех сторон

Звучащу славу заглушает,

И грому труб ее мешает

Плачевный побежденных стон.

Сумароков справедливо замечает, что под «воином» Ломоносов подразумева-

ет не вообще воина, а военачальника. Сумароков утверждает, будто только «пас-

тухи» живут в поле, а военачальнику не пристало делать это.

В контексте этих и последующих замечаний, касающихся не только стили-

стики, но и сути оды Ломоносова, можно двояко понять и утверждение Сумаро-

кова, относящееся к строкам:

Но ратники ему подвластны,

Всегда хвалы его причастны.

Возможно, что здесь, как и в других местах оды, Сумарокову претил возвы-

шенный слог, прямо продолжавший «высокий штиль» церковнославянской тра-

диции

. Но его замечание сводится к полной абсурдности двустишия: «Сии два

стиха... и критики не достойны, а я могу клясться, что я не постигаю слагателева

мнения, для чего он их написал»

. Несомненное переплетение стилистической

критики с тематическими возражениями очевидно в сумароковских замечаниях

на предпоследнюю часть приведенной строфы: «Что шум со всех сторон звучащу

славу заглушает, в етом я никакого возвышения стихотворного духа не вижу.