Ключник Роман. Лекции в народном университете Том 3. Террористическая война в России 1878-1881гг

Подождите немного. Документ загружается.

– 322 –

мы, верхний культурный слой русский, несем народу после полуто-

равекового отсутствия из России…». Таким образом Ф. Достоевский

оценил интернациональные и космополитические заслуги Петра I,

но… — Ф. М. Достоевский:

«Ускорять же искусственно необходимые и постоянные историче-

ские моменты жизни народной никак невозможно. Мы видели пример

на себе, и он до сих пор продолжается: еще два века тому назад хотели

поспешить и всё подогнать, а вместо того и застряли; ибо, несмотря на все

торжественные возгласы наших западников, мы несомненно застряли.

Наши западники — это такой народ, что сегодня трубят во все тру-

бы с чрезвычайным злорадством и торжеством о том, что у нас нет ни

науки, ни здравого смысла, ни терпения, ни уменья; что нам дано только

ползти за Европой, ей подражать во всем рабски и, в видах европейской

опеки, преступно даже и думать о собственной нашей самостоятельно-

сти; а завтра, заикнитесь лишь только о вашем сомнении в безусловно

целительной силе бывшего у нас два века назад переворота, — и тот-

час же закричат они дружным хором, что все ваши мечты о народной

самостоятельности — один только квас, квас и квас и что мы два века

назад из толпы варваров стали европейцами, просвещеннейшими и

счастливейшими, и по гроб нашей жизни должны вспоминать о сем с

благодарностию…

К тому же наука есть дело всеобщее, и не один какой-нибудь на-

род в Европе изобрел ее, а все народы, начиная с древнего мира, и это

дело преемственное. Со своей стороны русский народ никогда и не

был врагом науки, мало того, она уже проникала к нам еще и до Петра.

Царь Иван Васильевич употреблял все усилия, чтоб завоевать Бал-

тийское прибрежье, лет сто тридцать раньше Петра. Если б завоевал

его и завладел его гаванями и портами, то неминуемо стал бы строить

свои корабли, как и Петр, а так как без науки их нельзя строить, то

явилась бы неминуемо наука из Европы, как и при Петре… Петровская

реформа, продолжавшаяся вплоть до нашего времени, дошла, наконец,

до последних пределов. Дальше нельзя идти, да и некуда: нет дороги,

она вся пройдена… Вся Россия стоит на какой-то окончательной точке,

колеблясь над бездною».

Ф. М. достоевский о Европе и наших «европейцах»

«Но в сущности единение исчезло окончательно. Олигархи имеют

в виду лишь пользу богатых, демократия лишь пользу бедных, а об

общественной пользе, пользе всех и о будущем всей Франции там уж

никто теперь не заботится, кроме мечтателей социалистов и мечтателей

позитивистов пусть будет "Мак-Магония" вместо Франции, но пусть

– 323 –

только она называется республикой, — вот характеристика теперешней

"победы" республиканцев во Франции»,

«И чего же мы достигли? Результатов странных: главное, все на нас

в Европе смотрят с насмешкой, а на лучших и бесспорно умных русских

в Европе смотрят с высокомерным снисхождением. Не спасала их от

этого высокомерного снисхождения даже и самая эмиграция из России,

то есть уже политическая эмиграция и полнейшее от России отречение.

Не хотели европейцы нас почесть за своих ни за что, ни за какие жертвы

и ни в каком случае: Grattez, дескать, lе гussе еt vouz vеггеz lе tartаге, и

так и доселе. Мы у них в пословицу вошли.

И чем больше мы им в угоду презирали нашу национальность, тем

более они презирали нас самих. Мы виляли пред ними, мы подобост-

растно исповедовали им наши "европейские" взгляды и убеждения,

а они свысока нас не слушали и обыкновенно прибавляли с учтивой

усмешкой, как бы желая поскорее отвязаться, что мы это всё у них "не

так поняли".

Они именно удивлялись тому, как это мы, будучи такими татарами

(les tartares), никак не можем стать русскими; мы же никогда не могли

растолковать им, что мы хотим быть не русскими, а общечеловеками.

Правда, в последнее время они что-то даже поняли. Они поняли, что мы

чего-то хотим, чего-то им страшного и опасного; поняли, что нас много,

восемьдесят миллионов, что мы знаем и понимаем все европейские

идеи, а что они наших русских идей не знают, а если и узнают, то не

поймут; что мы говорим на всех языках, а что они говорят лишь на одних

своих, — ну и многое еще они стали смекать и подозревать. Кончилось

тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущими сокрушителями

европейской цивилизации. Вот как они поняли нашу страстную цель

стать общечеловеками!..

Я сказал, что русских не любят в Европе. Что не любят — об этом,

я думаю, никто не заспорит, но, между прочим, нас обвиняют в Евро-

пе, всех русских, почти поголовно, что мы страшные либералы, мало

того — революционеры и всегда, с какою-то даже любовью, наклонны

примкнуть скорее к разрушительным, чем к консервативным элемен-

там Европы. За это смотрят на нас многие европейцы насмешливо и

свысока — ненавистно: им не понятно, с чего это нам быть в чужом деле

отрицателями, они положительно отнимают у нас право европейского

отрицания — на том основании, что не признают нас принадлежащими

к "цивилизации".

Они видят в нас скорее варваров, шатающихся по Европе и радую-

щихся, что что-нибудь и где-нибудь можно разрушить, — разрушить

лишь для разрушения, для удовольствия лишь поглядеть, как всё это

развалится, подобно орде дикарей, подобно гуннам, готовым нахлынуть

– 324 –

на древний Рим и разрушить святыню, даже без всякого понятия о том,

какую драгоценность они истребляют.

Что русские действительно в большинстве своем заявили себя в Европе

либералами, — это правда, и даже это странно. Задавал ли себе кто когда во-

прос: почему это так? Почему чуть не девять десятых русских, во всё наше

столетие, культурясь в Европе, всегда примыкали к тому слою европейцев,

который был либерален, к "левой стороне", то есть всегда к той стороне,

которая сама отрицала свою же культуру, свою же цивилизацию…

И, заметьте, это вовсе не какие-нибудь подбитые ветром люди, по

крайней мере — не все одни подбитые ветром, а и имеющие даже и очень

солидный и цивилизованный вид, иногда даже чуть не министры, но

виду-то этому европейцы и не верят: "Grattez le russe et vous verrez le

tartare", — говорят они (поскоблите русского, и окажется татарин). Всё

это, может быть, справедливо, но вот что мне пришло на ум: потому ли

русский в общении своем с Европой примыкает, в большинстве своем,

к крайней левой, что он татарин и любит разрушение, как дикий, или,

может быть, двигают его другие причины, — вот вопрос!.. и согласитесь,

что он довольно любопытен.

Сшибки наши с Европой близятся к концу; роль прорубленного

окна в Европу кончилась, и наступает что-то другое, должно наступить

по крайней мере, и это теперь всяк сознает, кто хоть сколько-нибудь

в состоянии мыслить. Одним словом, мы всё более и более начинаем

чувствовать, что должны быть к чему-то готовы, к какой-то новой и уже

гораздо более оригинальной встрече с Европой, чем было это доселе…

А как же не любопытно такое явление, что те-то именно русские,

которые наиболее считают себя европейцами, называются у нас "запад-

никами", которые тщеславятся и гордятся этим прозвищем и до сих пор

еще дразнят другую половину русских квасниками и зипунниками, —

как же не любопытно, говорю я, что те-то скорее всех и примыкают к

отрицателям цивилизации, к разрушителям ее, к "крайней левой", и

что это вовсе никого в России не удивляет, даже вопроса никогда не

составляло? Как же это не любопытно?...

Вот что мне кажется: не сказалась ли в этом факте (то есть в примы-

кании к крайней левой, а в сущности, к отрицателям Европы даже самых

яростных наших западников), — не сказалась ли в этом протестующая

русская душа, которой европейская культура была всегда, с самого Пет-

ра, ненавистна и во многом, слишком во многом, сказывалась чуждой

русской душе? Я именно так думаю.

О, конечно, этот протест происходил почти всё время бессознатель-

но, но дорого то, что чутье русское не умирало: русская душа хоть и

бессознательно, а протестовала именно во имя своего русизма, во имя

своего русского и подавленного начала?

– 325 –

…Человек этот, повторяю, зародился как раз в начале второго столе-

тия после великой петровской реформы, в нашем интеллигентном обще-

стве, оторванном от народа, от народной силы. О, огромное большинство

интеллигентных русских, и тогда, при Пушкине, как и теперь, в наше

время, служили и служат мирно в чиновниках, в казне или на железных

дорогах и в банках, или просто наживают разными средствами деньги,

или даже и науками занимаются, читают лекции — и всё это регулярно,

лениво и мирно, с получением жалованья, с игрой в преферанс, безо

всякого поползновения бежать в цыганские таборы или куда-нибудь в

места, более соответствующие нашему времени. Много-много что по-

либеральничают "с оттенком европейского социализма", но которому

придан некоторый благодушный русский характер, — но ведь всё это

вопрос только времени.

Что в том, что один еще и не начинал беспокоиться, а другой уже

успел дойти до запертой двери и об нее крепко стукнулся лбом. Всех

в свое время то же самое ожидает, если не выйдут на спасительную

дорогу смиренного общения с народом. Да пусть и не всех ожидает

это: довольно лишь "избранных", довольно лишь десятой доли забес-

покоившихся, чтоб и остальному огромному большинству не видать

чрез них покоя.

…Как же быть? Стать русскими во-первых и прежде всего. Если

общечело-вечность есть идея национальная русская, то прежде всего

надо каждому стать русским, то есть самим собой, и тогда с первого

шагу всё изменится. Стать русским значит перестать презирать народ

свой. И как только европеец увидит, что мы начали уважать народ наш

и национальность нашу, так тотчас же начнет и он нас самих уважать.

И действительно: чем сильнее и самостоятельнее развились бы мы в

национальном духе нашем, тем сильнее и ближе отозвались бы евро-

пейской душе и, породнившись с нею, стали бы тотчас ей понятнее.

Тогда не отвертывались бы от нас высокомерно, а выслушивали бы

нас. Мы и на вид тогда станем совсем другие. Став самими собой, мы

получим наконец облик человеческий, а не обезьяний. Мы получим вид

свободного существа, а не раба, не лакея, не Потугина; нас сочтут тогда

за людей, а не за международную обшмыгу, не за стрюцких европеизма,

либерализма и социализма…

Наши «русские европейцы» изо всех сил уверяют Европу, что у нас

нет никакой идеи, да и впредь быть не может, что Россия и не способна

иметь идею, а способна лишь подражать, и что мы вовсе не азиаты… Мы

убедились, наконец, что мы тоже отдельная национальность, в высшей

степени самобытная и что наша задача — создать свою новую форму,

нашу собственную, родную, взятую из почвы нашей, взятую из народ-

ного духа и из народных начал».

– 326 –

Ф. М. достоевский о войне

Ф. М. Достоевский принял активное участие в общественной дискус-

сии — начинать войну с Турцией в 1877 году или нет, и был сторонником

начала войны ради освобождения балканских славян. Свою позицию

знаменитый мыслитель выразил милитарно и оригинально в рассказе

«ПАРАДОКСАЛИСТ», по смыслу — в духе древней священной индий-

ской книги «Бхагавад-Гита», в которой Бог — Кришна объяснял герою

Арджуне о смысле и необходимости войны. Ф. М. Достоевский:

«Он защищал войну вообще и, может быть, единственно из игры в

парадоксы. Замечу, что он "статский" и самый мирный и незлобивый

человек, какой только может быть на свете и у нас в Петербурге.

— Дикая мысль, — говорил он, между прочим, — что война есть бич

для человечества. Напротив, самая полезная вещь. Один только вид

войны ненавистен и действительно пагубен: это война междоусобная,

братоубийственная. Она мертвит и разлагает государство, продолжается

всегда слишком долго и озверяет народ на целые столетия. Но поли-

тическая, международная война приносит лишь одну пользу, во всех

отношениях, а потому совершенно необходима.

— Помилуйте, народ идет на народ, люди идут убивать друг друга,

что тут необходимого?

— Всё и в высшей степени. Но, во-первых, ложь, что люди идут

убивать друг друга: никогда этого не бывает на первом плане, а, напро-

тив, идут жертвовать собственною жизнью — вот что должно стоять на

первом плане. Это же совсем другое. Нет выше идеи, как пожертвовать

собственною жизнию, отстаивая своих братьев и свое отечество или

даже просто отстаивая интересы своего отечества. Без великодушных

идей человечество жить не может, и я даже подозреваю, что человечество

именно потому и любит войну, чтоб участвовать в великодушной идее.

Тут потребность.

— Да разве человечество любит войну?

— А как же? Кто унывает во время войны? Напротив, все тотчас же

ободряются, у всех поднят дух, и не слышно об обыкновенной апатии

или скуке, как в мирное время. А потом, когда война кончится, как любят

вспоминать о ней, даже в случае поражения! И не верьте, когда в войну

все, встречаясь, говорят друг другу, качая головами: "Вот несчастье, вот

дожили!" Это лишь одно приличие. Напротив, у всякого праздник в

душе. Знаете, ужасно трудно признаваться в иных идеях: скажут, — зверь,

ретроград, осудят; этого боятся. Хвалить войну никто не решится.

— Но вы говорите о великодушных идеях, об очеловечении. Разве

не найдется великодушных идей без войны? Напротив, во время мира

им еще удобнее развиться.

– 327 –

— Совершенно напротив, совершенно обратно. Великодушие гибнет

в периоды долгого мира, а вместо него являются цинизм, равнодушие,

скука и много — много что злобная насмешка, да и то почти для праздной

забавы, а не для дела. Положительно можно сказать, что долгий мир

ожесточает людей. В долгий мир социальный перевес всегда переходит

на сторону всего, что есть дурного и грубого в человечестве, — главное

к богатству и капиталу.

Честь, человеколюбие, самопожертвование еще уважаются, еще це-

нятся, стоят высоко сейчас после войны, но чем дольше продолжается

мир — все эти прекрасные великодушные вещи бледнеют, засыхают,

мертвеют, а богатство, стяжание захватывают всё. Остается под конец

лишь одно лицемерие — лицемерие чести, самопожертвования, долга,

так что, пожалуй, их еще и будут продолжать уважать, несмотря на весь

цинизм, но только лишь на красных словах для формы.

Настоящей чести не будет, а останутся формулы. Формулы чести —

это смерть чести. Долгий мир производит апатию, низменность мысли,

разврат, притупляет чувства. Наслаждения не утончаются, а грубеют.

Грубое богатство не может наслаждаться великодушием, а требует насла-

ждений более скоромных, более близких к делу, то есть к прямейшему

удовлетворению плоти. Наслаждения становятся плотоядными. Сла-

столюбие вызывает сладострастие, а сладострастие всегда жестокость.

Вы никак не можете всего этого отрицать, потому что нельзя отрицать

главного факта: что социальный перевес во время долгого мира всегда

под конец переходит к грубому богатству.

Богатство, грубость наслаждений порождают лень, а лень порождает

рабов. Чтоб удержать рабов в рабском состоянии, надо отнять от них

свободную волю и возможность просвещения. Ведь вы же не можете не

нуждаться в рабе, кто бы вы ни были, даже если вы самый гуманнейший

человек?

Замечу еще, что в период мира укореняется трусливость и бесче-

стность. Человек по природе своей страшно наклонен к трусливости и

бесстыдству и отлично про себя это знает; вот почему, может быть, он

так и жаждет войны, и так любит войну: он чувствует в ней лекарство.

Война развивает братолюбие и соединяет народы.

— Как соединяет народы?

— Заставляя их взаимно уважать друг друга. Война освежает людей.

Человеколюбие всего более развивается лишь на поле битвы. Это даже

странный факт, что война менее обозляет, чем мир.

В самом деле, какая-нибудь политическая обида в мирное время,

какой-нибудь нахальный договор, политическое давление, высоко-

мерный запрос — вроде как делала нам Европа в 63-м году — гораздо

более обозляют, чем откровенный бой. Вспомните, ненавидели ли мы

– 328 –

французов и англичан во время крымской кампании? Напротив, как

будто ближе сошлись с ними, как будто породнились даже. Мы инте-

ресовались их мнением об нашей храбрости, ласкали их пленных; наши

солдаты и офицеры выходили на аванпосты во время перемирий и чуть

не обнимались с врагами, даже пили водку вместе. Россия читала про

это с наслаждением в газетах, что не мешало, однако же, великолепно

драться. Развивался рыцарский дух.

А про материальные бедствия войны я и говорить не стану: кто не

знает закона, по которому после войны всё как бы воскресает силами.

Экономические силы страны возбуждаются в десять раз, как будто

грозовая туча пролилась обильным дождем над иссохшею почвой. По-

страдавшим от войны сейчас же и все помогают, тогда как во время мира

целые области могут вымирать с голоду, прежде чем мы почешемся или

дадим три целковых.

— Но разве народ не страдает в войну больше всех, не несет разоре-

ния и тягостей, неминуемых и несравненно больших, чем высшие слои

общества?

— Может быть, но временно; а зато выигрывает гораздо больше,

чем теряет. Именно для народа война оставляет самые лучшие и выс-

шие последствия. Как хотите, будьте самым гуманным человеком, но

вы все-таки считаете себя выше простолюдина. Кто меряет в наше

время душу на душу, христианской меркой? Меряют карманом, вла-

стью, силой, — и простолюдин это отлично знает всей своей массой.

Тут не то что зависть, — тут является какое-то невыносимое чувство

нравственного неравенства, слишком язвительного для простонаро-

дия. Как ни освобождайте и какие ни пишите законы, неравенство

людей не уничтожится в теперешнем обществе. Единственное лекар-

ство — война.

Пальятивное, моментальное, но отрадное для народа. Война подни-

мает дух народа и его сознание собственного достоинства. Война равняет

всех во время боя и мирит господина и раба в самом высшем проявлении

человеческого достоинства — в жертве жизнию за общее дело, за всех,

за отечество. Неужели вы думаете, что масса, самая даже темная масса

мужиков и нищих, не нуждается в потребности деятельного проявления

великодушных чувств? А во время мира чем масса может заявить свое

великодушие и человеческое достоинство?

Мы и на единичные-то проявления великодушия в простонародье

смотрим, едва удостоивая замечать их, иногда с улыбкою недоверчи-

вости, иногда просто не веря, а иногда так и подозрительно. Когда же

поверим героизму какой-нибудь единицы, то тотчас же наделаем шуму,

как перед чем-то необыкновенным; и что же выходит: наше удивление

и наши похвалы похожи на презрение. Во время войны всё это исчезает

– 329 –

само собой, и наступает полное равенство героизма. Пролитая кровь

важная вещь. Взаимный подвиг великодушия порождает самую твер-

дую связь неравенств и сословий. Помещик и мужик, сражаясь вместе

в двенадцатом году, были ближе друг к другу, чем у себя в деревне, в

мирной усадьбе.

Война есть повод массе уважать себя, а потому народ и любит вой-

ну: он слагает про войну песни, он долго потом заслушивается легенд

и рассказов о ней... пролитая кровь важная вещь! Нет, война в наше

время необходима; без войны провалился бы мир или, по крайней мере,

обратился бы в какую-то слизь, в какую-то подлую слякоть, зараженную

гнилыми ранами...

Вот как говорит, например, англичанин Гладстон о теперешней

русской войне с Турцией:

"Что бы ни говорили о некоторых других главах русской истории,

освобождением многих миллионов порабощенных народов от жесто-

кого и унизительного ига Россия окажет человечеству одну из самых

блестящих услуг, какие только помнит история, услугу, которая никогда

не изгладится из благодарной памяти народов".

Как вы думаете, откровенно спрашивая, мог ли бы произнесть такие

слова русский европеец? Да никогда в жизни! Он проглотил бы язык

свой прежде, чем это произнести; он от деликатности не то что перед

Европой, а перед самим собой покраснеет, если только услышит это или

прочтет по-русски и у русского. Помилуйте, да как мы смеем... в калаш-

ный ряд!.. И "для всего человечества" — это мы-то, русские! Да мы еще

рылом не вышли для этого, у нас еще рожа крива, чтоб "освобождать

человечество". И при этом всё нелиберальные такие мысли:"Россия

освобождает народы» — какая нелиберальная мысль! Вот искреннее

мнение русского европейца чистого типа, и он отрубит себе сначала

пальцы, чем напишет то же, что и Гладстон…

Я знаю: подъем духа народа нашего в последнюю войну, а тем более

причины этого подъема, не признаются либералами, смеются они над

этой идеей: "У этих, дескать, смердов собирательная идея, у них граж-

данское чувство, политическая мысль — разве можно это позволить?"

И почему, почему наш европейский либерал так часто враг народа рус-

ского? Почему в Европе называющие себя демократами всегда стоят

за народ, по крайней мере на него опираются, а наш демократ зачастую

аристократ и в конце концов всегда почти служит в руку всему тому,

что подавляет народную силу, и кончает господчиной. О, я ведь не

утверждаю, что они враги народа сознательно, но в бессознательности-

то и трагедия. Вы будете в негодовании от этих вопросов? Пусть. Для

меня это всё аксиомы, и, уж конечно, я не перестану их разъяснять и

доказывать, пока только буду писать и говорить».

– 330 –

Понятны патриотические настроения и мысли Федора Михайловича

Достоевского, но я с его позицией не согласен и придерживаюсь пози-

ции Горчакова: нечего лезть с оружием за пределы своей страны, нечего

самим развязывать войну, если внутри страны есть много проблем, тем

более — очень тяжелых и когда в стране неспокойно, да и вообще — не-

чего лезть войной на других из-за сладких имперских замашек. Кроме

этого, мне с высоты своего времени, — исходя из большего истори-

ческого опыта России, объективно легче более глобально окидывать

историческую картину и делать выводы, поэтому повторю уже ранее

сказанное, — ничего кроме огромных людских и материальных потерь

Россия не получила в Крымскую войну (1854—1855 г.), ничего кроме

огромных людских, материальных потерь и симпатии на некоторое вре-

мя балканских народов (которые при первой возможности побежали в

20-м веке от России в НАТО) Россия не получила в войну с Турцией

1877—1878 гг., и то же самое повторилось с ещё горшими последствиями

через 26 лет в войне с Японией, и точно такая же была восторженная

дискуссия славянофилов и поддержка западников с их черными наде-

ждами перед Первой мировой войной, — после чего Россия получила

наконец-то катастрофические последствия…

Интересно — Россия когда-нибудь вылечится от этой пагубной им-

перской болезни? И при этом стоит заметить, что на протяжении всех

этих войн Россию лихорадило с возрастающей силой от последствий

оккупации Польши Екатериной «великой», и все это вместе трагично

сошлось к 1917…

Как показывает исторический опыт — мы добывает победу и славу в

оборонительных, защитных войнах, спасая себя и все человечество.

Ф. М. достоевский о России и Русском народе

«Россия вовсе была не Европа, а только ходила в европейском мун-

дире, но под мундиром было совсем другое существо. Разглядеть, что

это не Европа, а другое существо, и приглашали славянофилы, прямо

указывая, что западники уравнивают нечто непохожее и несоизмеримое

и что заключение, которое пригодно для Европы, неприложимо вовсе к

России, отчасти и потому уже, что всё то, чего они желают в Европе, —

всё это давно уже есть в России, по крайней мере в зародыше и в воз-

можности, и даже составляет сущность ее, только не в революционном

виде, а в том, в каком и должны эти идеи всемирного человеческого

обновления явиться: в виде божеской правды, в виде Христовой истины,

которая когда-нибудь да осуществится же на земле и которая всецело

сохраняется в православии… Славянофилы, конечно, знали во сто раз

более западников (и это minimum), но и они действовали почти что

– 331 –

ощупью, умозрительно и отвлеченно, опираясь более на чрезвычайное

чутье свое. Научиться чему-нибудь стало возможным лишь в последнее

двадцатилетие: но кто и теперь-то что-нибудь знает о России?

…Загорелось село и в селе церковь, вышел целовальник и крикнул

народу, что если бросят отстаивать церковь, а отстоят кабак, то выкатит

народу бочку. Церковь сгорела, а кабак отстояли. Примеры эти еще пока

ничтожные, ввиду неисчисленных будущих ужасов… А то как заставить

сострадать, когда вещи сложились именно как бы с целью искоренить

в человеке всякую человечность? Да и одно ли вино свирепствует и

развращает народ в наше удивительное время?

Носится как бы какой-то дурман повсеместно, какой-то зуд разврата.

В народе началось какое-то неслыханное извращение идей с повсемест-

ным поклонением материализму. Материализмом я называю, в данном

случае, преклонение народа перед деньгами, пред властью золотого

мешка. В народ как бы вдруг прорвалась мысль, что мешок теперь всё,

заключает в себе всякую силу, а что всё, о чем говорили ему и чему учили

его доселе отцы, — всё вздор. Беда, если он укрепится в таких мыслях;

как ему и не мыслить так?

…Народ видит и дивится такому могуществу: "Что хотят, то и дела-

ют" — и поневоле начинает сомневаться: "Вот она где, значит, настоящая

сила, вот она где всегда сидела; стань богат, и всё твое, и всё можешь".

Развратительнее этой мысли не может быть никакой другой. А она

носится и проницает всё мало-помалу. Народ же ничем не защищен от

таких идей, никаким просвещением, ни малейшей проповедью других

противоположных идей…

…Я вот в моей речи сказал, что Татьяна, отказавшись идти за Оне-

гиным, поступила по-русски, по русской народной правде, а один из

критиков моих, оскорбившись, что у русского народа есть правда, вдруг

возразил мне вопросом: "А свальный грех?" Таким критикам разве мож-

но отвечать? Главное, оскорблены тем, что русский народ может иметь

свою правду, а стало быть, действительно просвещен.

Да разве свальный грех существует в целом народе нашем и сущест-

вует как правда? Принимает ли его весь народ за правду? Да, народ наш

груб, хотя и далеко не весь, о, не весь, в этом я клянусь уже как свидетель,

потому что я видел народ наш и знаю его, жил с ним довольно лет, ел с

ним, спал с ним и сам к "злодеям причтен был", работал с ним настоящей

мозольной работой, в то время когда другие, "умывавшие руки в крови",

либеральничая и подхихикивая над народом, решали на лекциях и в

отделении журнальных фельетонов, что народ наш "образа звериного и

печати его". Не говорите же мне, что я не знаю народа!

…Особенно поражает та торопливость, стремительность, с которою

русский человек спешит иногда заявить себя, в иные характерные ми-