Ключник Роман. Лекции в народном университете Том 3. Террористическая война в России 1878-1881гг
Подождите немного. Документ загружается.
– 292 –
«Господи, сколько я ожидал себе от этого путешествия! …Вся «страна
святых чудес» представится мне разом с птичьего полета…», а въехав
в Берлин: «Я вдруг, с первого взгляда заметил, что Берлин до неверо-
ятности похож на Петербург. Те же кордонные улицы, те же запахи…
стоило ж себя двое суток в вагоне ломать, чтоб увидать то же самое». И
даже Париж разочаровал, оказался «прескучнейшим городом», в общем,
читатель может сам прочитать заметки этого путешественника в его
«Зимних заметках о летних впечатлениях».
Путешествие по Европе Ф. Достоевскому немало подпортила
и Аполлинария, в которой он наконец-то разобрался умом и понял
соотношение её красоты, её капризного характера и его нервов, его
самолюбия. И, когда после возвращения в Россию ему хватило воли
разорвать с ней отношения, то он с облегчением и одновременно с
болью объяснял своему брату: «Аполлинария — большая эгоистка.
Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего,
всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства в уважение
других хороших черт, сама же избавляет себя от самых малейших
обязанностей к людям… Я люблю её до сих пор, очень люблю, но я уже
не хотел бы любить её…». Яркий типаж Сусловой лег в основу напи-
сания некоторых героинь Ф. Достоевского — Полина или Катерина
Ивановна в «Братьях Карамазовых», и некоторые сцены в «Игроке»
взяты из реальных сцен путешествия с Сусловой по Европе. Опыт
не пропал зря.
Возможно, не стоило бы на этом фрагменте жизни Ф. Достоевского
останавливаться, если бы не этот довольно редкий пример борьбы и бо-
лезненной трагической победы сознания, нравственной части сознания
«скорпиона» Ф. Достоевского над своими чувствами.
Во время путешествия Ф. Достоевский начал работать над повестью
«Записки из подполья». Это было важной вехой в жизни писателя — он
начал писать идеологические произведения, в этой повести появился
отрицательный «герой» — идеолог. С этой повести начался длинный
путь исследования причин возникновения нигилизма, причин отчуж-
дения от общества и противостояния обществу, причин либерализма-
революционности-терроризма.
После возвращения в Россию Ф. Достоевский поехал во Владимир к
больной жене Марии Дмитриевне и детям, помирился и переехал с ними
жить не в Петербург, а в Москву. В 1864 году его жена умерла. Ф. Дос-
тоевский вернулся в Петербург, но контактов с А. Сусловой избегал. В
этом же году умер его любимый брат Михаил Михайлович Достоевский
(1820—1864) и ближайший друг — критик Аполлон Григорьев. «Моя
жизнь переломилась надвое», — сетовал Ф. Достоевский. Но важную
для него повесть в 1864 году закончил.
– 293 –
«Записки из подполья»
Пожалуй, читатели это произведение не знают, или знают намного
хуже знаменитых произведений писателя: «Преступление и наказание»,
«Бесы», «Братья Карамазовы», хотя «Записки из подполья» в этой
линии идеологических произведений Ф. Достоевского стоят первыми,
начинающими и поэтому являются важными в логической цепочке
объяснения трагического для России явления.
В этой повести безымянный «герой» — идеолог своим комплексом
рассуждений выделяет себя из общества, и поскольку он знает, что его
убеждения не понравятся обществу, он может даже пострадать, и ему не
с кем, кроме слуги, поделиться своими соображениями, то этот темный
«гений» обособляется от общества, уходит в подполье, не в прямом пока
смысле, например, — в петрашевцы, а подпольем является его особое,
обособленное «засекреченное» сознание. Этот его внутренний мир —
«футляр» и является его подпольем от общества и уже в какой-то мере
против общества, ибо он убежден, что «человек всегда и везде, кто бы он
ни был, любил действовать, так, как хотел, а вовсе не так, как повелевал
ему разум и выгода». — А это уже похоже на безрассудное бунтарство
или даже анархию, что может привести к негативным, опасным явле-
ниям в обществе.
Достоевский, будучи тонким и внимательным психологом, «копал-
ся» в этой теме ещё долгие годы после издания этой повести, и многие
мысли в доработанном состоянии изложил через 10 лет в «Дневнике
писателя», поэтому стоит, сохраняя эту тему, рассмотреть все нара-
ботки мыслителя по теме. Тем более, что Ф. Достоевский показал це-
лую историю роста нигилиста-революционера, всю его историческую
«эволюцию» роста, вернее — его инволюцию, в которой обособление
в обществе, показанное в «Записках из подполья», является только
промежуточным этапом. Внимательно понаблюдаем за объяснениями
и логикой мыслителя:
«Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом
и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болез-
ненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от
почвы общества, возвысившегося над народом. Он отметил и выпукло
поставил перед нами отрицательный тип наш, человека, беспокоящегося
и не примиряющегося, в родную почву и в родные силы ее не верующего,
Россию и себя самого (то есть свое же общество, свой же интеллигент-
ный слой, возникший над родной почвой нашей) в конце концов отри-
цающего, делить с другими не желающего и искренно страдающего.
Алеко и Онегин породили потом множество подобных себе в нашей
художественной литературе. За ними выступили Печорины, Чичиковы,
– 294 –
Рудины и Лаврецкие, Болконские (в "Войне и мире" Льва Толстого)
и множество других, уже появлением своим засвидетельствовавшие
о правде первоначально данной мысли Пушкиным. Ему честь и слава,
его громадному уму и гению, отметившему самую больную язву со-
ставившегося у нас после великой петровской реформы общества. Его
искусному диагнозу мы обязаны обозначением и распознанием болезни
нашей…».
Эту болезнь либерализма молодых людей Ф. М. Достоевский пре-
красно знал на своём опыте, пережил, излечился и видел много этих
гордых «Онегиных» среди «петрашевцев», которые почти все были
из «барского, господского общества». Эти гордые «Онегины» были
обеспечены, им не надо было думать, куда устроиться на работу и как
заработать денег, — у них были другие проблемы: как убить огромное
количество свободного времени, чем заняться, то есть — чем наполнить
время-жизнь, то есть — каким смыслом наполнить свою жизнь… В этой
шикарной ситуации им на ум приходило почему-то только два вариан-
та: увлечься женщинами, как Алеко Пушкина Земфирой или, глядя на
Европу, на «цивилизованную» Францию, — романтикой «бодания» с
властью. Ф. М. Достоевский:
«В глуши, в сердце своей родины, он конечно не у себя, он не дома. Он
не знает, что ему тут делать, и чувствует себя как бы у себя же в гостях.
Впоследствии, когда он скитается в тоске по родной земле и по землям
иностранным, он, как человек бесспорно умный и бесспорно искренний,
еще более чувствует себя и у чужих себе самому чужим. Правда, и он
любит родную землю, но ей не доверяет. Конечно, слыхал и об родных
идеалах, но им не верит. Верит лишь в полную невозможность какой бы
то ни было работы на родной ниве, а на верующих в эту возможность, — и
тогда, как и теперь, немногих, — смотрит с грустною насмешкой.
Ленского он убил просто от хандры, почем знать, может быть, от
хандры по мировому идеалу, — это слишком по-нашему, это вероятно.
Не такова Татьяна: это тип твердый, стоящий твердо на своей почве.
Она глубже Онегина и, конечно, умнее его. Она уже одним благородным
инстинктом своим предчувствует, где и в чем правда, что и выразилось
в финале поэмы. Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы
назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она
главная героиня поэмы. Это положительный тип, а не отрицательный,
это тип положительной красоты, это апофеоза русской женщины, и ей
предназначил поэт высказать мысль поэмы в знаменитой сцене послед-
ней встречи Татьяны с Онегиным».
Онегин Пушкина пока ещё не пришел ко второму варианту, к «пет-
рашевцам», но он уже отправился в этот путь, — Ф. М. Достоевский:
(Онегин) «отправился с мировою тоской своею и с пролитою в глупень-
– 295 –
кой злости кровью на руках своих скитаться по родине, не примечая ее,
и, кипя здоровьем и силою, восклицать с проклятиями:
Я молод, жизнь во мне крепка,
Чего мне ждать, тоска, тоска!
Это поняла Татьяна. В бессмертных строфах романа поэт изобра-
зил ее посетившею дом этого столь чудного и загадочного еще для нее
человека. Я уже не говорю о художественности, недосягаемой красоте и
глубине этих строф. Вот она в его кабинете, она разглядывает его книги,
вещи, предметы, старается угадать по ним душу его, разгадать свою за-
гадку, и "нравственный эмбрион" останавливается наконец в раздумье,
со странною улыбкой, с предчувствием разрешения загадки, и губы ее
тихо шепчут: “Уж не пародия ли он?” Да, она должна была прошептать
это, она разгадала.
Я вот как думаю: если бы Татьяна даже стала свободною, если б умер
ее старый муж, и она овдовела, то и тогда бы она не пошла за Онегиным.
Надобно же понимать всю суть этого характера! Ведь она же видит, кто
он такой: вечный скиталец увидал вдруг женщину, которою прежде
пренебрег, в новой блестящей недосягаемой обстановке, — да ведь в
этой обстановке-то, пожалуй, и вся суть дела. …Она прошла в его жизни
мимо него не узнанная и не оцененная им; в том и трагедия их романа.
О, если бы тогда, в деревне, при первой встрече с нею, прибыл туда же
из Англии Чайльд-Гарольд или даже, как-нибудь, сам лорд Байрон и,
заметив ее робкую, скромную прелесть, указал бы ему на неё, — о, Онегин
тотчас же был бы поражен и удивлен, ибо в этих мировых страдальцах
так много подчас лакейства духовного! Но этого не случилось…
Ведь этой девочке, которую он чуть не презирал, теперь поклоняется
свет — свет, этот страшный авторитет для Онегина, несмотря на все его
мировые стремления, — вот ведь, вот почему он бросается к ней ослеп-
ленный! Вот мой идеал, восклицает он, вот мое спасение, вот исход тоски
моей, я проглядел его, а "счастье было так возможно, так близко!" И как
прежде Алеко к Земфире, так и он устремляется к Татьяне, ища в новой
причудливой фантазии всех своих разрешений.
Да разве этого не видит в нем Татьяна, да разве она не разглядела
его уже давно?.. У него никакой почвы, это былинка, носимая ветром.
Не такова она вовсе: у ней и в отчаянии и в страдальческом сознании,
что погибла ее жизнь, все-таки есть нечто твердое и незыблемое, на что
опирается ее душа. Это ее воспоминания детства, воспоминания родины,
деревенской глуши, в которой началась ее смиренная, чистая жизнь, —
это "крест и тень ветвей над могилой ее бедной няни". О, эти воспоми-
нания и прежние образы ей теперь всего драгоценнее, эти образы одни
– 296 –
только и остались ей, но они-то и спасают ее душу от окончательного
отчаяния. И этого немало, нет, тут уже многое, потому что тут целое
основание, тут нечто незыблемое и неразрушимое. Тут соприкосновение
с родиной, с родным народом, с его святынею. А у него что есть и кто он
такой? Не идти же ей за ним из сострадания, чтобы только потешить
его… Нет, Татьяна не могла пойти за Онегиным».
Итак, гордый Онегин, не найдя счастья и смысла жизни в пер-
вом варианте, уже в образе Алеко у Пушкина опять «отправился с
мировою тоской своею и с пролитою в глупенькой злости кровью на
руках своих скитаться по родине, не примечая ее, и, кипя здоровьем
и силою, восклицать с проклятиями: Я молод, жизнь во мне крепка,
Чего мне ждать, тоска, тоска!»
И от этой тоски Онегин-Алеко заехал поразвлечься, развеять
свою тоску и бессмысленность жизни романтикой к цыганам (поэма
А. Пушкина «Цыгане»). Но цыгане были не глупее Татьяны и, — одно
дело приехал на пару деньков — повеселился — заплатил — и уехал, а
другое — ему понравилось, его понесло, задержался и «наломал дров», и
даже решил остаться, но — Ф. М. Достоевский:
«Не только для мировой гармонии, но даже и для цыган не приго-
дился несчастный мечтатель, и они выгоняют его — без отмщения, без
злобы, величаво и простодушно:
Оставь нас, гордый человек;
Мы дики, нет у нас законов,
Мы не терзаем, не казним.
Всё это, конечно, фантастично, но "гордый-то человек" реален и
метко схвачен. В первый раз схвачен он у нас Пушкиным, и это надо
запомнить. Именно, именно, чуть не по нем, и он злобно растерзает и
казнит за свою обиду или, что даже удобнее, вспомнив о принадлежно-
сти своей к одному из четырнадцати классов, сам возопиет, может быть
(ибо случалось и это), к закону, терзающему и казнящему, и призовет
его, только бы отомщена была личная обида его…
Тут уже подсказывается русское решение вопроса, "проклятого
вопроса", по народной вере и правде: "Смирись, гордый человек, и пре-
жде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде
всего потрудись на родной ниве", вот это решение по народной правде
и народному разуму. "Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в
себе, подчини себя себе, овладей собой — и узришь правду. Не в вещах
эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в тво-
ем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя — и
станешь свободен как никогда и не воображал себе, и начнешь великое
– 297 –
дело, и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится
жизнь твоя, и поймешь наконец народ свой и святую правду его.
Не у цыган и нигде мировая гармония, если ты первый сам ее не-
достоин, злобен и горд и требуешь жизни даром, даже и не предполагая,
что за нее надобно заплатить". Это решение вопроса в поэме Пушкина
("Цыгане") уже сильно подсказано. Еще яснее выражено оно в "Евге-
нии Онегине", поэме уже не фантастической, но осязательно реальной,
в которой воплощена настоящая русская жизнь с такою творческою
силой и с такою законченностию, какой и не бывало до Пушкина, да и
после его, пожалуй».
И Ф. М. Достоевский не скрывал, что он пытался изо всех сил и си-
лой своего таланта продолжить эту линию А. Пушкина, это дело А. Пуш-
кина, и он не скрывал, что целенаправленно назвал свой знаменитый
роман — «Бесы», взяв эту идею у А. С. Пушкина из его одноименного
стихотворения: «Бес благородный скуки тайной».
И в своей повести «Записки из подполья» Ф. М. Достоевский попы-
тался показать следующую стадию «прогресса» этого гордого праздного
барчука Онегина-Алеко, который разозлился на окружающий Мир- об-
щество, обиделся на него, наершился, и в этом состоянии покинул обще-
ство, отделился, отщепился, обособился в своём гордом недовольном и
озлобленном мирке-сознании, в своём футляре, в своём коконе. И этот
маленький люциферик — это не «лишний человек в обществе», который
в своём прогрессе якобы перерос отсталое российское общество, обогнал
его, и отсталое общество его не поняло и отвергло, — как десятки лет
объясняли и объясняют нашим школьникам и студентам старо-шаб-
лонно учителя и профессора, нет — этот бездельник-бунтарь является
добровольным отщепенцем-обособленцем. И этот исторический момент
в истории России чутко уловил Ф. М. Достоевский:
«Право, мне всё кажется, что у нас наступила какая-то эпоха всеоб-
щего "обособления". Все обособляются, уединяются, всякому хочется
выдумать что-нибудь свое собственное, новое и неслыханное… Он про-
поведует новое, он прямо ставит идеал нового слова и нового человека.
Он не знает ни европейской литературы, ни своей; он ничего не читал,
да и не станет читать. Он не только не читал Пушкина и Тургенева, но,
право, вряд ли читал и своих, т. е. Белинского и Добролюбова.
Он выводит новых героев и новых женщин, и вся новость их заклю-
чается в том, что они прямо делают свой десятый шаг, забыв о девяти
первых, а потому вдруг очутываются в фальшивейшем положении, в
каком только можно представить, и гибнут в назидание читателю…».
Со времен СССР наши учителя и профессора или «по инерции»,
или по собственной глупости или по собственному идеологическому
либеральному убеждению объясняют, что этот отщепенец не обгонял в
– 298 –
своём развитии общество, нет — он-то развивался гармонично правиль-
но, а вот российское общество почему-то сильно запаздывало в развитии,
не догоняло «героя», отставало — поэтому у этого «прогрессивного» и
возникла благородная революционная мысль: подтянуть российское
общество до нужной ступени прогресса, и если надо то и (по Белинскому,
Герцену и пр.) силой и ценой крови.
Ф. М. Достоевский думал совсем иначе и объяснял, что происходило
с этим отщепенцем-люцифериком-бесом на стадии обособления уже в
его эпоху:
«А тут как раз подоспело освобождение крестьян, а с ним вместе —
разложение и "обособление" нашего интеллигентного общества во всех
возможных смыслах. Люди не узнавали друг друга, и либералы не узна-
вали своих же либералов. И сколько было потом грустных недоумений,
тяжелых разочарований! Бесстыднейшие ретрограды вылетали иногда
вдруг вперед, как прогрессисты и руководители, и имели успех. Что же
могли видеть многие тогдашние дети в своих отцах, какие воспоминания
могли сохраниться в них от их детства и отрочества? Цинизм, глумле-
ние, безжалостные посягновения на первые нежные святые верования
детей; затем нередко открытый разврат отцов и матерей, с уверением и
научением, что так и следует, что это-то и истинные "трезвые" отноше-
ния. Прибавьте множество расстроившихся состояний, а вследствие
того нетерпеливое недовольство, громкие слова, прикрывающие лишь
эгоистическую, мелкую злобу за материальные неудачи, — о, юноши
могли это наконец разобрать и осмыслить! А так как юность чиста, светла
и великодушна, то, конечно, могло случиться, что иные из юношей не
захотели пойти за такими отцами и отвергли их "трезвые" наставления.
Таким образом, подобное "либеральное" воспитание и могло произвести
совсем обратные следствия, по крайней мере в некоторых примерах. Вот
эти-то, может быть, юноши и подростки и ищут теперь новых путей и
прямо начинают с отпора тому ненавистному им циклу идей, который
встретили они в детстве, в своих родных гнездах…
Он мигом "уединился и обособился", нашу христианскую веру
тотчас же и тщательно обошел, всё это прежнее устранил и немедленно
выдумал свою веру, тоже христианскую, но зато "свою собственную".
У него жена и дети. С женой он не живет, а дети в чужих руках. Он на
днях бежал в Америку, очень может быть, чтоб проповедовать там новую
веру. Одним словом, каждый сам по себе и каждый по-своему, и неужто
они только оригинальничают, представляются? Вовсе нет. Нынче у нас
момент скорее правдивый, чем рефлекторный. Многие, и, может быть,
очень многие, действительно тоскуют и страдают; они в самом деле и
серьезнейшим образом порвали все прежние связи и принуждены на-
чинать сначала, ибо свету им никто не дает.
– 299 –
А мудрецы и руководители только им поддакивают, иные страха
ради иудейского (как-де не пустить его в Америку: в Америку бежать
все-таки либерально), а иные так просто наживаются на их счет. Так и
гибнут свежие силы…
Одним словом, хоть и старо сравнение, но наше русское интелли-
гентное общество всего более напоминает собою тот древний пучок
прутьев, который только и крепок, пока прутья связаны вместе, но
чуть лишь расторгнута связь, то весь пучок разлетится на множество
слабых былинок, которые разнесет первый ветер. Так вот этот-то пук у
нас теперь и рассыпался. Что ж, неужели не правда, что правительство
наше, за всё время двадцатилетних реформ своих, не нашло у нас всей
поддержки интеллигентных сил наших? Напротив, не ушла ли огромная
часть молодых, свежих и драгоценных сил в какую-то странную сторону,
в обособление с глумлением и угрозой, и именно опять-таки из-за того,
чтоб вместо первых девяти шагов ступить прямо десятый, забывая при-
том, что десятый-то шаг, без предшествовавших девяти, уж во всяком
случае обратится в фантазию, даже если б он и значил что-нибудь сам
по себе. Всего обиднее, что понимает что-нибудь в этом десятом шаге,
может быть, всего только один из тысячи отщепенцев, а остальные слы-
шали, как в колокола звонят. В результате пусто: курица болтуна снесла.
Видали ль вы в знойное лето лесной пожар? Как жалко смотреть и какая
тоска! сколько напрасно гибнет ценного материала, сколько сил, огня и
тепла уходит даром, бесследно и бесполезно…».
Когда ради своего развития и совершенства обособляется и уеди-
няется в своём «коконе» какой-либо молодой ученый или монах, про-
водит большую внутреннюю работу и достигает хороших результатов,
то через некоторое время из «кокона» в общество выходит прекрасная
«бабочка», а когда в «коконе» варится в своей злобе и мрачных мыслях
Онегин-Алеко, то через некоторое время из этого «кокона» в общество
вылазит либеральный продукт: нигилист или его «продвинутая» фор-
ма — монстр-революционер с револьвером и бомбой…
В этом вопросе отщепления-обособления от российского общества
Ф. М. Достоевский посмотрел ещё шире, и обратил внимание, что на-
чинают обособляться не только отдельные «прогрессивные» молодые
люди, но и более крупные «монады» общества и целые народы:
Мне скажут, что это всего два-три факта, которые ничего не озна-
чают, что, напротив, всё несомненно тверже прежнего обобщается и
соединяется, что являются банки, общества, ассоциации. Но неужели вы
и вправду укажете мне на эту толпу бросившихся на Россию восторже-
ствовавших жидов и жидишек? Восторжествовавших и восторженных,
потому что появились теперь даже и восторженные жиды, иудейского
и православного исповедания. И что же, даже и об них теперь пишут
– 300 –
в наших газетах, что они уединяются и что, например, над съездами
представителей наших русских поземельных банков смеется вдоволь
заграничная пресса по поводу "... тайных заседаний первых двух съездов,
не без иронии спрашивая: каким образом и по какому праву русские
поземельно-кредитные учреждения имеют смелость претендовать на
доверие публики, когда они своими тайными заседаниями, происходя-
щими за тщательно охраняющими их китайскими стенами, скрывают
всё от публики, давая этим ей даже понять, что у них действительно
творится что-то недоброе..."
Вот, стало быть, даже и эти господа обособляются и затворяются и
замышляют что-то свое и по-своему…».
На основе вышеизложенного трудно назвать Ф. Достоевского
только гениальным писателем, в данном случае он ещё и выдающийся
мыслитель-философ.
В 1865 году у Достоевского чуть было не случилось ещё одно не-
счастье — к нему перешли долги умершего брата, и за долги пытались
отобрать все его имущество. Спас его авторитет писателя, — Литера-
турный фонд дал ему 600 рублей на погашение долгов. Чтобы избежать
повтора ситуации и увеличить эффективность и быстроту написания
литературных произведений, и, соответственно, и скорость поступления
гонораров, Ф. Достоевский изменил технологию «производства», ибо
рука сильно не успевала за мыслью — и нанял стенографистку Анну
Сниткину, которой он стал диктовать тексты. Таким способом он до-
вольно быстро написал и издал в 1866 году знаменитый роман«Игрок».
«Стенографистка моя, Анна Григорьевна Сниткина, была молода и
довольно пригожая девушка, 20 лет, хорошего семейства… при конце
романа я заметил, что стенографистка моя меня искренне любит, хотя
никогда не говорила мне об этом ни слова. А мне она всё больше и больше
нравилась. Так как со смерти брата мне ужасно скучно и тяжело жить,
то я предложил ей за меня выйти. Она согласилась, и вот мы обвенчаны.
Разница в летах ужасная (20 и 44), но я всё более убеждаюсь, что она
будет счастлива», — писал Ф. Достоевский.
До этого «служебного» романа с А. Сниткиной Достоевский в этом же
году очень быстро написал и издал знаменитый роман «Преступление и
наказание», об идее которого Достоевский писал в письме издателю М. Кат-
кову: «Идея повести… — психологический отчет одного преступления. Дей-
ствие современное, в нынешнем году. Молодой человек, исключенный из
университета, мещанин по происхождению, и живущий в крайней бедности,
по легкомыслию, по шаткости в понятиях поддавшись некоторым странным
«недоконченным» идеям, которые носятся в воздухе, решился разом выйти
из скверного своего положения. Он решился убить одну старуху… Старуха
глупа, глуха, больна, жадна, берет жидовские проценты, зла…».
– 301 –
Это произведение рассмотрим не с помощью каких-то «сверхмудрых»
критиков, а с помощью самого автора и его «Дневника писателя».
«Преступление и наказание»
За словом «психологический» у Ф. М. Достоевского стоит такая
потрясающая многомерная глубина, и учитывая очень короткие сроки
создания этого интеллектуального творения, то приходится только
удивляться и преклоняться перед гением Ф. М. Достоевского.
Этот роман — не просто талантливый психологический детектив, он
имеет серьёзную философскую и идеологическую нагрузку, актуальную
и сегодня и всегда. Достоевский показал всю опасность, — когда этот
отщепенец-обособленец-нигилист дозрел в своем либеральном вареве
до критической точки — до готовности переступить черту закона и юри-
дического и нравственного, между добром и злом, и в этой ситуации он
может уже легко и идеологически «обосновано» совершить преступле-
ние — как против личности, так и против власти, против государства —
стать пре-ступником. После такой внутренней работы-подготовки для
проявления этого во вне дело остается за малым — за поводом, например,
для Засулич — это наказание розгами её единомышленника, а для Рас-
кольникова — это нищета и резкая необходимость в деньгах.
Таким образом, раскалывается человеческое сознание, пробегает
трещина-раскол между совестью и безнравственностью, размывается
понятие зла и настоящего добра, и остается в сознании нигилиста без-
нравственная злая часть. И этот внутренний раскол и преобладание зла
в сознании затем проявляется и во вне между праведным поведением и
преступным, и соответственно, общество раскалывается на порядочных,
законопослушных и преступников и террористов. Мы наблюдаем как
пробегает трещина раскола от сознания одного человека в общество.
Поэтому Ф. М. Достоевский и дал «герою» фамилию — Раскольников.
Достоевский в романе показывает различные варианты внутреннего
раскола и преступления роковой черты — почти все действующие лица
романа «Преступление и наказание» пре-ступники: преступна в своей
безжалостности Амалия Ивановна, преступен цинизм Лужина, престу-
пил черту Мармеладов, похитив у родных последние деньги, и милая
Соня Мармеладова — преступившая и торгующая своим телом ради
прокормления семьи.
Эта тема давно вертелась в голове Достоевского, ещё со времен либе-
ральных лекций ему В. Белинским: « “ — Да знаете ли вы, — взвизгивал
он (Белинский) раз вечером (он иногда как-то взвизгивал, если очень
горячился), обращаясь ко мне, — знаете ли вы, что нельзя насчитывать
грехи человеку и обременять его долгами и подставными ланитами,