Михайлов А.В. Языки культуры

Подождите немного. Документ загружается.

808

Раздел II

нанию и к его истории, не было и настоящего интереса к философии —

такого, который сказался бы практически, в его работах. Кстати говоря,

Хёйзинга, учась в Гронингенском университете, не мог слушать лек-

ции Г. Болланда, известного популяризатора и комментатора Гегеля,

учеником которого Хёйзингу иногда называют

, — Болланд препода-

вал в Лейдене; его имя (за одним-единственным исключением) не встре-

чается в работах Хёйзинги. Точно так же Хёйзинга привык ставить

искусство выше науки и искать подлинную жизнь в душе, — возможно,

для этого ему и не требовалось стороннего влияния. Изменилось с года-

ми отношение Хёйзинги к политике, мимо которой уже нельзя стало

проходить с беззаботностью студента; все же и в позднем Хёйзинге

чувствуется старая закваска — в юности он годами не читал газет и

политика для него была неизбежной и страшной бедой.

Учась в Гронингене, Хёйзинга провел семестр 1895—1896 гг. в

Лейпциге. Здесь он много занимался языками и лингвистикой, при-

ступив к изучению и древнеирландского, и литовского, и славянских

языков и между тем успевая слушать репетиции оркестра Гевандхауза

под управлением Артура Никиша. Слишком много для одного семест-

ра!

Тут же Хёйзинга подобрал себе и тему диссертации — «О выраже-

нии восприятий света и звука в индогерманских языках». Для того

времени эта тема находилась «на стыке» лингвистики и психологии —

с уклоном в психологию, которая в Лейпциге была представлена знаме-

нитым именем Вильгельма Вундта. В мае 1897 г. Хёйзинга защитил,

однако, совсем другую работу — «О видушаке в индийской драме»

(видушака — фигура шута), для которой необходимо было прочитать

значительную часть написанных на санскрите классических индий-

ских драм.

Защитив диссертацию, Хёйзинга неожиданно для себя стал препо-

давателем истории в школе в Харлеме. Преподавая подросткам, он сам

впервые изучил историю: «Лишь теперь я впитал в себя по-настояще-

му связный образ истории.

критическом фундаменте я не беспокоился,

более всего мне хотелось давать живой рассказ»

. Вместе с тем Хёй-

зинга (по инерции!) продолжал заниматься индологией и начал в это

время читать классиков индийской медицины. С 1903 г. Хёйзинга при-

ват-доцент истории древнеиндийской литературы и культуры в Ам-

стердаме. Здесь Хёйзинга выступает уже как знаток буддизма («хо-

рошо сознавая, насколько поверхностны были мои знания...»

) — его

вступительная лекция была посвящена «Изучению и оценке буддиз-

ма» и отчасти была направлена против современных теософских уче-

ний.

Хёйзинга читал курс «ведийско-брахманской религии» и одно-

Философская энциклопедия. М., 1960. Т. 1. С. 381.

HuuizingaJ.

De Vidusaka in het indisch toneel. Groningen, 1897.

Huuizinga

Mein Weg..., S. 39.

Ibid.,

44.

Йохан Хёйзинга в историографии культуры

809

временно ощущал, что в «более глубоких слоях сознания в нем уже

совершался отход от лингвистики и ориенталистики к истории в более

узком смысле слова. С огромным интересом занимаясь Атхарваведой

и буддизмом, я все лучше чувствовал, насколько мне чужд, насколько

далек от меня мир Востока... Мне становилось все яснее, что меня влек-

ло находившееся ближе ко мне — в сред невеком Западе, с которым я

никогда не утрачивал духовный контакт. И однако влечение это вопло-

щалось не в научной форме — то было скорее неопределенное тяготе-

ние фантазии к прямому соприкосновению, которое более всего пита-

лось представлениями изобразительного искусства»

. В те же годы

Хёйзинга приступил к изучению древнейшей истории Харлема и уже

в 1905—1906 гг. опубликовал солидную часть работы о «Возникнове-

нии Харлема». В 1904 г. освободилась кафедра всеобщей истории в

Гронингене; Хёйзинга к этому моменту не опубликовал еще ни одной

исторической работы, тем не менее он подал свои документы и полу-

чил это место вопреки мнению факультета и кураторов — благодаря

поддержке своего университетского профессора П. Й. Блока, у которого

в свое время слушал курс истории. Вряд ли Блок серьезно ошибся! В

Гронингене Хёйзинга преподавал по 1915 г. Занятый чтением лекций,

он почти не публиковался в эти годы. Исключение составила история

университета за третий век его существования, подготовленная к юби-

лею 1914 г.; эта тема автоматически досталась Хёйзинге как универ-

ситетскому профессору истории и увлекла его.

В те же годы гронингенского профессорства Хёйзинга стал посте-

пенно готовить книгу о культуре позднего Средневековья. Как это ес-

тественно было для Хёйзинги, замысел не следовал из его чисто науч-

ных интересов (сколько их сменилось за одно десятилетие!), а сложился

в глубинах души, постепенно дозрев до того, чтобы темная и неконтроли-

руемая нить внутреннего существа сомкнулась с логикой движения са-

мой науки. Прогуливаясь в воскресный день в окрестностях Гронингена,

вспоминал Хёйзинга, — дело происходило, скорее всего, в 1907 г. — он

почувствовал, что вдруг понял: позднее Средневековье — не провозвес-

тие грядущего, а отмирание уходящего в прошлое.

Читатель «Осени Средневековья» хорошо помнит, что таков отправ-

ной тезис этой книги. Хотя он в известной мере сомнителен или некор-

ректен (всякая эпоха содержит элементы уходящего и нового, даже

если последние не выявлены отчетливо, и позднее Средневековье не

могло только "отмирать", не было ведь "абсолютной" смертью — это

очевидно), то тезис все же понятен, во-первых, в конкретной ситуации

науки, во-вторых, именно как чисто интуитивное «усмотрение» истори-

ческого движения культуры в целом.

Ibid.,

45.

810

Раздел II

Первое поясняет сам Хёйзинга. «Моя мысль, — пишет он, — вра-

щалась вокруг искусства братьев ван Эйков и их современников, кото-

рые необыкновенно захватили меня в те годы. Как раз тогда вслед за

Куражо и вместе с Фиренсом Гевартом и Карлом Фольцом вошло в

обыкновение понимать старонидерландское искусство как зарю север-

ного Возрождения. Мои представления шли в диаметрально противопо-

ложном направлении»

. Позднее в искусствознании возобладал иной

взгляд — расходящийся с Хёйзингой и логически более правомерный.

К этому еще придется вернуться. Было бы неверно с легкомыслием

отнестись к другой стороне тезиса Хёйзинги — именно к тому, что

тезис этот целиком интуитивен. Как раз его интуитивность есть по-

своему ценная сторона его, а для историка того склада, что Хёйзинга, и

вдвойне ценная. Исходный тезис Хёйзинги — это вместе с тем и не-

кий эмоционально-характеристический жест, выявляющий собствен-

ную личность: он задает определенное динамическое наклонение все-

му историческому материалу, который будет рассматривать автор, историк,

и он же полагает начало самоанализу авторской личности, который хотя

и производится косвенно, через материал, но тем не менее производит-

ся непрестанно. Две картины мира вступают в диалог, но только так,

что,

во-первых, диалог происходит внутри личности, в пространстве ее

свободы, и, во-вторых, так, что обе эти картины мира, при всем своем

различии, по возможности сближаются в некоем мирном и интимном

контакте между собой, в человеческом, гуманном со-понимании и взаи-

моузнавании. Спокойно-рассудительная беседа в тесноте внутреннего

пространства: творчество Хёйзинги таково, что оно никак не может

обходиться без известной слитности авторской личности с материалом.

В этом нельзя не узнать в значительной мере общую для рубежа XIX—

XX вв. эстетическую позицию, психологизированную и как бы идущую

вослед и вторящую дильтеевской теории «переживания»: жизненный

материал должен так или иначе стать внутренним переживанием пи-

сателя, должен быть освоен им внутренне, стать его личным материа-

лом и только затем уже, как материал одновременно внутреннего само-

раскрытия души, должен выдаваться наружу — все равно, в формах ли

более похожих на реалистические или же в подчеркнуто символиче-

ских. Такова, например, сознательная эстетическая позиция Томаса Ман-

на, начиная с раннего его творчества и до конца жизни, и такова же, по

сути дела, позиция Хёйзинги как историка: как специальность не по-

давляет в нем человека, так научная работа — писательскую и эстети-

ческую интенцию. Только что у такого писателя, как Томас Манн, с

гордостью ощущающего себя носителем и представителем целой на-

циональной культуры, самовыявление влечет за собой огромное давле-

ние личности на материал; тогда как у Хёйзинги все совершается скроад-

HuizingaJ. Mein Weg... S. 56.

Йохан Хёйзинга в историографии культуры

811

нее и трезвее и он нуждается в полнейшем равноправии обеих сторон,

обеих картин мира, вступивших в дружеский и полный взаимопонима-

ния диалог. Интуитивность творчества Хёйзинги, таким образом, ценна

уже тем, что дает осуществиться такому творчеству, которого как уни-

кального явления без этого просто бы не было.

Есть и еще одно положительное качество той же интуитивности —

разумеется, в тех конкретных условиях, в каких возникал сам творче-

ский феномен. Интуитивное суждение о целой эпохе несомненно пред-

полагает не более не менее как снятый образ исторического движения

во всей его совокупности, итоговый образ действующих в нем сил, его

внутренних напластований, особое видение динамики истории и соот-

ношения каждой из ее эпох. В таком случае все эпохи способны как

бы оживать, тесня друг друга на стыках, на переходах: вопрос о границах

эпох не схематически-формален, но существен, зависит от содержательно-

го наполнения каждой из них и от тяготения каждой к своему смыслово-

му центру, к сущности. Можно не сомневаться в том, что П. Й. Блок,

хорошо знавший Хёйзингу, рекомендовал на кафедру истории ничем

не проявившего себя исследователя, будучи уверен в его важной для

историка способности «видеть» минувшее и по-своему непосредствен-

но воспринимать и переживать его, далее — видеть все движение исто-

рии в смене живых форм, сущностей, жизненных укладов. Что-то из

этого Хёйзинга сумел реализовать.

Однако историк, отказывающийся от формальных схем истори-

ческого процесса и, главное, от того, чтобы теоретически осмыслять исто-

рическое развитие, доводить свое «видение» истории до тезисной ясно-

сти или даже в конечном итоге до известной упрощенности (как

принципа, регулирующего «видение»), от того, чтобы объективировать

его,

рискует впасть в своего рода вторичный догматизм и схематизм.

Хёйзинга совсем не избежал такой опасности: для него то, как видит

он эпоху, то, чтс5 видит он в ней, и есть непосредственно сама истина. Но

истина — без какой-либо эпистемологической напряженности! Отсюда

его приверженность своему тезису о позднем Средневековье. Отсюда

же и своеобразное «почитание» слов, когда этот вторичный схематизм

овладевает мыслителем, столь явно ему противящимся: вопреки своему,

казалось бы, ясному видению XV в., его форм, привычек, манер и быто-

вых норм, Хёйзинга должен подтягивать этот век к средним векам

«вообще», стилизовать его под «общую» сущность. Глубоко укоренив-

шееся в личности методологическое упрямство! В самом тексте своей

книги Хёйзинга не мог не отмечать места, где материал противоречил

его однобокой и недиалектической стилизации. Парадокс интуитивист -

ской методологии воплощен в книге Хёйзинги-историка, который поч-

ти не интересовался методологическими проблемами своей науки. Но

и без этого тоже не было бы феномена Хёйзинги.

812

Раздел II

Хёйзинга позже весьма решительно высказался о своем главном

отправном тезисе — «эта мысль, если можно тут говорить о мысли...»

Однако такая самокритичность не способна ни в чем «поправить» взгляд

на историю: никакое реальное противоречие не могло заставить Хёй-

зингу пересмотреть его основной тезис. «Видение» оказалось сильнее

конкретной мысли, а методологическое упрямство историка лишь спо-

собствовало законченности и даже методологической однозначности его

труда. Можно сказать, что чем больше историк полагался на непосред-

ственную очевидность увиденного им (и ясного как бы до всякой методо-

логии), тем больше становилась его книга ясным выражением извест-

ных методологических тенденций в самой науке (уже вполне независимо

от «я» и «его» видения).

Нет сомнения в том, что загадка удачи «Осени Средневековья»,

загадка несомненно выдающегося качества этого произведения, поми-

мо всего прочего, кроется в том, что, в то время как над ним проносятся

методологические бури и внутрь текста проникают разного рода проти-

воречия и парадоксы, сам автор его как будто вовсе не подозревает о

том,

не затронут ими и пребывает в безмятежном покое созерцания,

увлеченно описывая все увиденное и подмеченное им. В известной мере

так это и было: Хёйзинга с удовольствием открыл окно в XV столетие

и перенесся в мир его жизненных форм, отключившись от всего иного.

Известная безмятежность была в характере историка: «Моя научная и

литературная деятельность никогда не отличалась в моем сознании

характером борьбы за материал. Вещи, над которыми я работал, о кото-

рых писал, никогда не выступали передо мной как проблемы, которыми

мне надо было овладевать»

. В этих словах нужно ощутить сопротивле-

ние немецкому — немецкой науке, немецкому стилю мысли того вре-

мени, стилю, утрирующему после Ницше «волю», упорное, драматиче-

ское, освещенное трагедиями истории обращение с материалом (именно

«борьба» с ним и борьба за форму, концепцию, свое видение, свое понима-

ние).

В пору написания «Осени Средневековья» эти немецкие волевые

акты в искусстве и науке только еще экспрессионистски заостряются.

Вместо всего этого в книге Хёйзинги продолжает жить историко-

культурное благородство такого исследователя, который глубоко усвоил

выработанное XIX в. понятие гуманности, уверовал в него и нашел мес-

то для такой человечности в самой науке. Покой, душевное равновесие

(прямо противоположное какому бы то ни было безразличию) и, как

сказано, безмятежность — свойства такой исторической мысли, которая

сама окультурена вместе с культурой, вместе со своим предметом, и

близость историка своему материалу проистекает еще и отсюда. Покой

или безмятежность —

это»

свойство также и стилистическое: страх, за-

1в

Ibid.

S. 59.

Йохан Хёйзинга в

историографии

культуры

813

бота, тоска и прочие неприятные переживания, если душа историка им

не чужда, не смеют выходить на поверхность, и тут никогда не пахнет

варварством и той неусмиренной первобытностью, в которую европей-

ская наука стала пристально всматриваться с середины, если еще не с

самого начала, XIX в. Сам научный стиль продолжает оставаться обра-

зом истинной культуры. С гегелевской традицией здесь надо порвать с

самого начала, поскольку она предполагает бесконечный и беспощад-

ный в своей аналитичности понятийный процесс. Хёйзинга же, есте-

ственно, примыкает к совсем иной традиции, к традиции Якоба Бурк-

хардта (1818—1897), который как духовное явление, как форма

исторической мысли возможен лишь через разрыв с Гегелем и всей его

эпохой.

«Разве специфическая атмосфера Цюриха и Базеля не помогла Бур-

кхардту сохранить такое непосредственное отношение к гетеанскому пред-

ставлению о человеке, о humanum, которое было уже невозможно в тех

центрах европейской культуры, где идеи веймарского неогуманизма были

к тому времени давно уже вытеснены иными идеями?»

Видимо, и да и

нет: если и остается в такой полновесной и неполноценной исторической

мысли что-то «гетеанское», то лишь в пределах совершенно нового пред-

ставления о человеке и его месте в мире, представления, стремящегося

привести в новую гармонию все стороны личности, дух, душу, чувство. Об

этом непременном разрыве между эпохами в свое время хорошо напи-

сал Карл Левит: «Со стороны внешней вершина философии истории и

Гегеля, и Буркхардта одинаково состоит в идее свободной личности.

Свобода — это и для Гегеля единственно-истинное, что присуще духу, и

свободен человек, как по Гегелю, так и по Буркхардту, тогда, когда он

пребывает «при себе». Но за одинаковыми формулировками стоят со-

вершенно различные конкретные интерпретации человеческой жизни

и человеческой истории, так что конкретно «бытие свободным» и «бы-

тие при себе самом» означают нечто прямо противоположное. В чем

Буркхардт видит вполне позитивную свободу человека — это как раз то

самое, что Гегель называет негативной свободой; та же свобода, какую

Гегель противопоставляет этой последней в качестве свободы позитив-

ной,

у Буркхардта описывается так: «Несвободный человек гоним тем-

ными силами действительности». Буркхардту хочется показать, как

индивид может стать свободным для самого себя от всеобщего истори-

ческого совершения, тогда как Гегель хочет показать, как индивид мо-

жет стать свободным от себя самого для всеобщего исторического со-

вершения. Все прочие расхождения между Гегелем и Буркхардтом

можно понимать как модификации этого основополагающего расхож-

дения между ними, расхождения, касающегося средств, с помощью ко-

Аверинцев С. С. Культурология Йохана Хейзинги // Вопр. философии,

1969,

№ 3, с. 170.

814

Раздел II

торых человек обретает свою свободу. К гегелевскому понятию * свободы»

относятся такие понятия, как «страсть», «действие», «труд, борьба и муки»,

«политический человек», «государство» как некая нравственная целокуп-

ность и, наконец, в роли все направляющего «провидения» — «божествен-

ный разум». В то же самое время с идеей свободы, какую разделял Бурк-

хардт, взаимосвязаны такие фундаментальные его понятия, как

«наслаждение», «созерцание», «покой», «аполития», «государство как не-

избежное зло», «сатана» в качестве властелина всемирной истории»

Весьма выразительное противопоставление! Все благородство гар-

монического индивидуализма, который далеко не эгоистичен — ни в

классовом, ни в индивидуально-нравственном отношении — и который

преодолел искушения романтического самовозвеличивания творческой

личности, все благородство этого гармонического индивидуализма XIX в.

зиждется на отрешенности от истории, а вместе с тем от классической

(неогуманистической, гетеанской) гармонии как синтеза противоречий

и от классической диалектики, постигающей противоречия во всей их

кричащей резкости. Новый образ истории, даже если он достигает по-

рой величия и величественности, внутри себя покоится на некоторой

камерности, даже если сама по себе эта внеисторически-историческая

ячейка, человек, и постигается вполне полнокровно и всесторонне. Мысль

Хёйзинги остается в пределах этого открытого Буркхардтом и подска-

занного самим же историческим процессом нового образа истории.

Современный исследователь говорит об особой линии в историче-

ской науке XIX в. и о присущих ей постоянных чертах — эта линия

ведет от Якоба Буркхардта к Карлу Лампрехту: историки, входящие в

этот ряд, отличались «не столько акрибией, сколько глобальной широ-

той своего философско-исторического подхода», они находились в оппо-

зиции к цеховой историографии; наконец, они тяготели к истории как

истории культуры

. Как можно думать, Хёйзинга совершенно есте-

ственно присоединяется к этому ряду. Еще более того: Вильгельм Ген-

рих Риль (1823—1897), весьма интересный, недостаточно известный у

нас консервативный мыслитель, писатель и историк, историк культуры

и музыковед, характерным образом полемизирует с историографией

середины XIX в., настаивая на изучении «исторически возникших жиз-

ненных обычаев» как своего рода источника, не менее важного, нежели

письменные источники и памятники материальной культуры

. Можно

назвать В. Г. Риля отдаленнейшим предшественником истории куль-

туры наших дней — истории культуры, которад переживает поворот -

Lowith К. Burckhardts Stellung zu Hegels Geschichtsphilosophie // Deutsche

Vierteljahrsschrift fur Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte. Halle, 1923, 6. Jg., S. 731—

732.

Stelnbach

P. Einleitung // Riehl W. H. Die burgerliche Geseillschaft. Frankfurt a. M: В.;

Wien,1976,S. 15—16.

Ibid., S. 16.

Йохан Хёйзинга в историографии культуры

815

ный момент и, согласно анализу А. Я. Гуревича, характеризуется сближе-

нием истории с этнографией и пересмотром отношения к источникам,

новым подходом к ним, новым их прочтением, имеющим своей целью

прочтение «картины мира» и «ментальности», присущей эпохам про-

шлого; показательным образом человек «как средний член между социаль-

ной структурой и культурой» оказывается в центре такой истории куль-

туры

В таком случае Хёйзинга спустя два поколения после Риля

уже не отдаленнейший, а отдаленный предшественник современной

истории культуры.

Хёйзинга во многом разделяет взгляды и установки того направ-

ления исторической науки, к которой он примыкает; они в основном

идут уже от Буркхардта. Вот примеры: «Мы отказываемся от всякой

систематики» (Буркхардт: «систематическое», «системность» означает

универсальную проконструированность представления об истории, а от-

каз от нее отнюдь не ведет к «бессистемности» самого изложения, от-

нюдь нет!); «Наш предмет — это такое прошлое, которое явно взаимо-

связано с настоящим и будущим» (Буркхардт),. а в то же время

«настоящее» находится в противоречии со всем прошлым и, следова-

тельно, противопоставляется прошлому

. Первое из приведенных поло-

жений ставит историка в характерное и, можно сказать, странное поло-

жение в отношении к методологии его науки: историк не столько

заинтересован в окончательном прояснении своей методологии, сколь-

ко пассивен по отношению к истории; ему интереснее знать, что она

скажет сама, чем добиться ясности на предмет совершаемых им мыс-

лительных шагов. Второе и третье положения до известной степени

противоречат друг другу и, вводя современность в историческое движе-

ние, отрывают ее от этого движения; и это противоречие не столько

методологический, теоретический тезис, сколько следствие вниматель-

ного вслушивания в исторический процесс и следствие размышления о

своем, экзистенциальном, положении в этом потоке. Все это можно найти

у Хёйзинги. Но еще важнее этих положений то обстоятельство, что исто-

рия становилась у Буркхардта историей культуры, историей культурных

форм,

искусства, а история культуры становилась критикой культуры —

и это уже в полнейшем единстве с противоречивым положением совре-

менности в историческом процессе и с экзистенциально-противоречи-

вым положением историка по отношению к историческому прошлому.

История культуры, приняв то направление, какое придал ей Якоб

Буркхардт, сейчас же оказалась на грани с самим искусством, стала

Гуревич А. Я. Этнология и история в современной французской медие-

вистике // Сов. этнография, 1984, № 5, с. 36—48, особенно 37—39.

Rusen

J. Die Uhr, die der Stunde schlagt: Geschichte als ProzeB der Kultur bei Jacob

Burckhardt // Theorie

der

Geschichte:

Beitrage zur Historik, Munchen, 1978, Bd. 2, S. 188—191.

О «предмете истории» см. «Исторические фрагменты» Я. Буркхардта:

Burckhardt

Wellgeschichtliche Betrachtungen: Historische Fragmente / Hrsg. von J. WenzeJ.

Leipzig, 1985, S. 254.

816

Раздел II

ближайшим соседом художественного творчества. История культурно-

исторических жанров XIX в., насколько можно судить, еще не написа-

на; представляется, что она могла бы внести большую ясность в карти-

ну развития самого исторического сознания в ту эпоху. Речь здесь

может идти безусловно не о каком-то определенном жанре, но о целом

конгломерате различных жанров, которые ведут самое непостоянное

существование между полюсами собственно исторической науки и про-

стой беллетристики. Это не один жанр, а беспрестанное жанровое пре-

вращение и переход, и внешне и внутренне, когда, например, историче-

ский роман может абсорбировать научный подход к истории или давать

импульс таковому, когда можно создавать произведение в духе старин-

ной хроники, стремясь из чисто научно-экспериментальных соображе-

ний к максимальному и вводящему в заблуждение подобию (А. Хаген),

когда можно чередовать в своем творчестве исторические очерки-ха-

рактеристики и культурно-исторические новеллы

, в которых общее —

это создание «характеров»-портретов целых эпох или их существенных

сторон, причем автор явно не может отдать предпочтение научной или

беллетристической тенденции, и т. д. Представление о целостности той

или иной эпохи, о присущем ей особом культурном языке, очевидно,

было свойственно историкам культуры, и они все снова и снова ищут

подступы к такой существенной целостности. Это же и прямая задача

Хёйзинги.

Сам Хёйзинга позднее решительно выступал против беллетри-

зованных исторических трудов

, и это естественно: его собственный за-

мысел был предельно далек от ставшего популярным художественно-

публицистического жанра 1920—1930-х годов. Однако «Осени

Средневековья» все равно присуща известная беллетризация. Не просто

как книге, которая наследует жанровые искания, продолжавшиеся по-

чти целое столетие, — поиски жанра, который был бы вполне адекватен

замыслу новой культурной истории, но, видимо, как книге, которая с са-

мого начала вынуждена погрузиться в пространство жанровой неразре-

шенности, двойственности, если угодно — биполярности. Любое произве-

дение, коль скоро оно принимало такие-то методологические посылки

(как описаны они выше), надо думать, попадало в ситуацию подобной

неразрешенности. И ясно одно — что это не было делом какого-либо

чисто головного решения, а вытекало из известной жизненной потреб-

ности, и отсюда же непременное желание соединить, сочетать такую

жизненную, коренящуюся в настоящем первопричину и предъявляе-

мые к историческому труду требования научности. Надо было прини-

мать известные методологические положения и одновременно отказы-

См.: Riehl W. H. Culturstudien aus drei Jahrhunderten. Stuttgart, 1859; Idem.

Cuturgeschichtliche Novellen. Stuttgart, 1962. *

См.: KosterK. Op. cit., S. 63.

Йохан Хёйзинга в историографии культуры

817

ваться от полной методологической проработанности своего труда, как

бы боясь оседлать историю своим слишком решительным замахом и

привнести в нее слишком много своего. Надо было уметь находиться в

весьма неопределенных просторах между строгой научностью и вольной

фантазией: последняя в чистом виде абсолютно неприемлема, первая

неприемлема по своей отвлеченности и по причине заключенного в ней

методологического насилия над историей.

Вместе с тем такая — несомненно трудная — позиция историка

давала ему желанную простоту. Простоту вместе и реальную, и обман-

чивую, иллюзорную. Вот какова эта «Осень Средневековья»: пока про-

тиворечия, парадоксы и объективные методологические тенденции про-

никали в книгу Хёйзинги и овладевали ею, сам автор ускользал от них

в простоту и ясность своего видения истории. Понятно, однако, и то, что

произведение, которое не живет борьбой своих внутренних противоре-

чий,

отказывается овладевать ими — осмыслять и продумывать их, как

историческая работа обречено, как уже было сказано, на самоисчерпа-

ние, обречено на двусмысленность своего существования; вместе с тем

ясная поверхность работы обращает ее в весьма совершенную и небес-

полезную «книгу для чтения». Однако книга заключает в себе такой

потенциал смысла, который, хотя вовсе не избегает такой роковой судь-

бы,

именно в ней черпает свою жизненность. Этот потенциал — в том

самом, что вызывает к жизни сам такой двойственный, отмеченный

неразрешенностью жанр. Если «при изучении ментальности раскрывает-

ся тот пласт духовной жизни, о котором люди изучаемой эпохи могли и

не подозревать и о котором они не собирались сообщать»

, то нечто весь-

ма похожее происходит и с книгой Хёйзинги: сам жанр ее допускает и

позволяет высказываться невольно и неподконтрольно, т. е. здесь — не

контролируя до конца самого же себя (как историк — историка!), дает

возможность «проговариваться» и, если иметь в виду особенную диалоги-

ческую устроенность книги (см. выше), дает свободно высказаться и о

себе (о своей «ментальности»), и о позднем Средневековье (о подлежащей

собственно изучению «ментальности» прошлого). С той лишь оговоркой,

что подобный тяготеющий к взаимопроникновению и взаимослиянию

сторон, «голосов» дружественный разговор (никогда не спор!) несет в себе

риск смешения, неразличения того самого, что, собственно, и следовало бы

четко различать. Сам унаследованный Хёйзингой жанр (или круг жан-

ров) был настроен на то и невольно придуман ради того, чтобы красноре-

чиво и существенно проговариваться об исторически важных предме-

тах — с опасностью, правда, быть не совсем ясно понятым! Вот, кажется, и

вся суть такого сложно-простого, экзистенциально-мудреного и эстети-

чески-красивого жанра. Все особенности книги Хёйзинги, пожалуй, обре-

таются в гармонии такой противоречивости и объясняются ею.

Гуревич А. Я. Указ. соч. с. 38.