Тэйлор Э. Первобытная культура

Подождите немного. Документ загружается.

шаг и достигает «Вечного Света». К душе обращается одна из отошедших прежде чистых

душ и спрашивает: «Как пришел ты сюда, о чистый умерший, из бренного жилища плоти,

из телесного мира, сюда, в мир невидимый, из преходящего мира в вечный? Приветствую

тебя, давно ли это случилось с тобой?» Тогда говорит Ахурамазда: «Не спрашивай того,

которого ты спрашиваешь, потому что он пришел сюда по страшному пути содроганий,

отделения души от тела. Принеси ему самой тучной пищи, пищи юноши, который хорошо

мыслит, говорит и поступает, который предан доброму закону после смерти,— пищи

женщины, которая хорошо мыслит, говорит и поступает, преданной, послушной, чистой

после смерти». Затем Заратуштра спрашивает: «Когда умирает грешный человек, где

остается его душа?» Ему отвечают, что она, бегая вокруг изголовья умершего, повторяет

молитву, Ке Маум: «Какую страну восхвалю я, куда пойду я молиться тебе, о

Ахурамазда?» В эту ночь она видит столько печали, сколько содержится во всем живущем

мире, то же и во вторую, и в третью ночь. На заре после этой ночи душа уходит в

нечистое место и находит свою дорогу по дурному запаху. Зловонный ветер дует ей

навстречу с севера, и ее глазам является безобразная, отвратительная дева — ее

собственные злые дела. Душа делает четыре шага в беспредельном мраке, и злая душа

говорит ей: «Горе тебе! Давно ли пришла ты сюда?» А злобно смеющийся Анхра-

Майнью, подражая словам Ахурамазды, обращенным к чистой душе, велит принести

пищу для порочной души — яд для тех, кто думает, и говорит, и делает злое, и живет по

дурным правилам. Парс наших дней, следуя древнему учению Зороастра, перед началом

своей молитвы о прощении за все, что он должен был думать, говорить и делать и что не

выполнил, о прощении за все, чего он не должен был думать, говорить и делать и в чем

провинился, в следующих словах исповедует свою веру в будущую жизнь: «У меня нет

никакого сомненияв существовании правой мазадаяснийской веры, в будущем

воскресении мертвых с последним телом, в переходе через мост Чинват, в неизменной

награде за добрые дела и в наказании за грехи». В еврейском богословии учение о

будущем воздаянии выступает после вавилонского пленения-

уже как очень отчетливо

выраженное религиозное убеждение. Позднее оно было воспринято христианством.

Общий обзор учений о будущей жизни у различных народов земного шара показывает,

насколько трудно и вместе с тем важно было бы построить систематическую теорию их

развития. С этнографической точки зрения, отношения между низшей и высшей

культурами в вопросе о будущей жизни могут быть приблизительно выражены так: если

мы проведем черту, отделяющую состояние дикости и варварства от цивилизации, то она

пройдет приблизительно там, где кончается караиб или новозеландец и начинается ацтек

или татарин. Теперь можно ясно увидеть различия между учениями, преобладающими по

обеим сторонам этой линии. Среди дикарей в большом ходу учение о бродячих духах,

часто встречается мысль о возрождении их в образе человека или животного, но

господствующим верованием является ожидание новой жизни, которая чаще всего

локализуется в какой-нибудь далекой области на земле, реже под землей или на небе. По

другую сторону черты представление о бродячих духах продолжает еще держаться, но

имеет тенденцию переходить из области философии в народные поверья, вера в

возрождение души становится основой для великих философских систем, а местами

гибнет в борьбе с биологией, тогда как учение о новой жизни после смерти во всей

полноте удерживает свое место в умах людей, несмотря на то, что география вытесняет

мертвых из земных стран, а области неба и ада, все более и более идеализируясь,

превращаются в неопределенные состояния блаженства и страдания. Далее, среди дикарей

преобладает мысль о продолжении бытия души, подобного земной жизни или

идеализированного и преувеличенного по ее образцу, у цивилизованных же народов

господствует, хотя и не имеет еще абсолютного перевеса, учение о суде и нравственном

воздаянии. Каков же был исторический ход воззрений, который породил на различных

ступенях культуры эти противоположные друг другу фазы религиозных учений?

В некоторых случаях нельзя не согласиться с мнениями тех, кто производит

представления дикарей от более цивилизованных идей. Иногда видеть в учениях дикарей

о будущей жизни отрывочные, измененные или искаженные идеи религий

цивилизованных народов, по-видимому, так же легко, как и остановиться на обратной

точке зрения и принять дикарские представления за исходную точку. Каждый, например,

вправе думать, что учение о переселении душ у американских дикарей и африканских

варваров могло быть вырождением систем метемпсихоза, установившихся среди какого-

нибудь народа вроде индусов. Далее, можно предположить, что североамериканские и

южноафриканские учения о продолжении существования в подземном мире могли быть

заимствованы из подобных же верований народов, стоявших на уровне древних греков.

Наконец, когда примитивные племена Старого и Нового Света верят в блаженную жизнь

некоторых из умерших и в вечные муки других, то вполне законно предположение, что

такое представление могло быть усвоено или унаследовано ими от культурных народов, у

которых учение о воздаянии было разработано с большей систематичностью. Вывод

останется, в сущности, одним и тем же, будем ли мы смотреть на примитивные общества

как на выродившихся потомков более культурных народов или ограничимся более

простым предположением, что они усвоили понятия каких-либо более культурных

народов. Подобные воззрения заслуживают полного внимания, потому что выродившиеся

и заимствованные верования образуют, в самом деле, немалую долю представлений

нецивилизованных обществ. Впрочем, эта точка зрения скорее пригодна при

рассмотрении отдельных случаев, чем при построении общих теорий, более пригодна для

анализа какой-нибудь одной религии в отдельности, чем для полного изучения всех

религий человечества. Она могла-бы представить верования дикого мира как смесь идей

различных религий высших народов, перенесенных труднопостижимым путем из их

далекого места рождения и укоренившихся.в отдаленных областях земли. Можно с

уверенностью сказать, что нет такой гипотезы, которая могла бы объяснить разнообразие

учений, господствующих у примитивных племен, если не допустить того, что

религиозные представления развились и видоизменились в различной степени в том

самом месте, где они господствуют. Эта теория развития в ее полном объеме и в

сочетании со вспомогательной теорией вырождения и приспособления может лучше всего

служить для разъяснения относящихся к ней общих фактов. Гипотеза, которая находит

начало учения о будущей жизни в первобытном анимизме примитивных обществ и затем

прослеживает его по всему длинному пути развития религиозных идей, через

разнообразные видоизменения и приспособления их к развитию положительных знаний и

к переходу в верования развитых религий, может смело считаться теорией, вполне

согласующейся с фактами. Подобная теория, как уже отмечалось в предыдущих главах,

удовлетворительно объясняет появление наряду с развитыми религиями грубых суеверий,

каковы, например, приношения даров умершим и т. д. Эти явления, которые теория

развития, естественно, рассматривает как пережитки дикого состояния, далеко не так

легко объясняются теорией вырождения. Но кроме этого существуют и другие доводы в

пользу того, что в представлениях о будущей жизни дикарские фазы предшествовали

цивилизованным. Если бы дикари получали свои представления о загробном

существовании из религиозных систем более образованных народов, то их воззрения едва

ли могли бы иметь тот характер, который проявляется в господствующих представлениях

о рае и аде. Так, отыскивая область будущей жизни, дикие племена обыкновенно

останавливаются на представлении, которое почти чуждо любой религии цивилизованных

народов, а именно что будущий мир лежит в каком-нибудь отдаленном месте на земле.

Далее, вера в огненную пропасть, или геенну, которая столь сильно возбуждает

воображение всякого необразованного человека и с таким могуществом овладевает им,

приходилась бы особенно под стать уму дикаря, если бы он получил ее, по преданию, от

предков. А на самом деле примитивные общества так редко признают эту идею, что даже

в тех немногих случаях, когда она у них встречается, невольно рождается сомнение в ее

самобытности. Таким образом, предположение, что дикарские воззрения произошли от

воззрений более цивилизованных обществ, должно иметь совершенно невероятную

предпосылку, а именно что племена, способные сохранить предание о рае, небе или Аиде,

позабыли или оставили без внимания предание об аде. Еще важнее противоречие между

теорией продолжающегося в прежних условиях существования душ и теорией воздаяния в

будущей жизни у тех народов, где они отчасти господствуют обе. С одной стороны,

теория продолжающегося существования с ее представлением о будущей жизни по

образцу настоящей прямо подтверждается свидетельством чувств, когда мертвый является

во сне или видении, и входит в состав «естественной религии» примитивных обществ. С

другой стороны, теория воздаяния есть догмат, едва ли возникший из чувственного

восприятия, хотя последнее и могло впоследствии поддерживать его. При нашем

исследовании анимистической религии постоянно обнаруживается, что учения, которые

на более низкой ступени культуры имеют познавательный характер, на высшей ступени

стремятся принять нравственное значение: то, что для дикаря составляло его науку о

природе, переходит у цивилизованных народов в нравственные стимулы. В этом

заключается громадное по своему значению различие между двумя великими теориями

существования души после смерти тела. Согласно теории постепенного развития

культуры дикарское, не этическое учение о продолжении бытия души должно считаться

более первобытным, за ним в высшей цивилизации следует нравственное учение о

воздаянии. Эта теория развития религии в отдаленном и темном прошлом вполне

согласуется с имеющимися у нас историческими данными. Сравним ли мы древних греков

с позднейшими, или древних евреев с их потомками, или вообще наименее культурные

общества в их первобытном состоянии с теми же обществами, но уже подчинившимися

трем так называемым мировым религиям,— мы всегда обнаружим общий всем им

переход к нравственным догматам.

В заключение полезно обратить внимание на один практический вопрос: каким

образом влияла на поступки и характер людей на различных ступенях культуры мысль о

будущей жизни? Если мы возьмем за точку отсчета представления дикаря, то убедимся,

что они составляют скорее предмет умозрительной философии, чем источник жизненных

правил. Примитивные люди держатся верований в будущую жизнь, потому что считают

их истинными, но нет ничего удивительного, если для людей, которые едва помнят

происшедшее три дня тому назад, является малым стимулом смутное ожидание жизни за

пределами гроба. Оставляя в стороне вопрос о существовании племен, совершенно

лишенных представления о будущей жизни, мы смело можем принять существование в

прошлом и настоящем большой массы людей, на жизнь которых вера в будущую жизнь

заметным образом не влияла. Теория продолжения существования души после смерти,

превращая смерть в простой переход в новую страну, может вообще оказывать весьма

малое влияние на поступки людей, хотя косвенным образом это учение пагубно влияет на

общество, приводя, как нам уже известно, к убийству жен и рабов и к уничтожению

собственности для предоставления ее умершему в будущем мире. Если этот предстоящий

мир предполагается более счастливым, чем настоящий, ожидание его побуждает людей

охотнее рисковать своей жизнью на войне, поддерживает обычай отправлять больных и

престарелых в лучший мир и поощряет к самоубийству, если земная жизнь оказывается

слишком тяжелой. На полпути между теорией продолжения бытия души после смерти и

учением о нравственном воздаянии и при господстве идеи, что доблести, обеспечивающие

сан, богатство и почести на земле, приведут впоследствии к еще большей славе,— это

представление должно, конечно, придавать новую силу тем земным побуждениям,

которые создают храбрых воинов и могучих вождей. Но у людей, которых, согласно их

вере, после смерти ожидает превращение в бродячих духов или переселение в какую-либо

мрачную страну теней, подобные ожидания только усиливают естественный ужас перед

жизненной развязкой. Такие люди приближаются к умственному состоянию современного

африканца, для которого смерть отождествляется с тем, что он перестанет пить ром,

одеваться в красивые ткани и иметь жен. Современный нам негр поймет во всей полноте

смысл начальных строк «Илиады», где говорится, что «души» героев низринуты в Аид, а

что «сами они» отданы на съедение хищным птицам и псам.

Приближаясь к уровню высокой цивилизации, мы замечаем, что мысль о будущей

жизни занимает все более и более обширное место в религиозных воззрениях. Ожидание

суда после смерти становится все живее и живее и — чего вовсе не встречается у дикарей

— делается реальным жизненным мотивом. Впрочем, эта перемена вовсе не идет рука об

руку с развитием культуры. Учение о будущей жизни едва ли имеет более глубокие и

сильные корни в высших слоях цивилизации, чем в средних. На языке Древнего Египта

мертвые восторженно называются «живыми», так как жизнь их вечная — все равно,

продолжается ли она в мире усопших или ближе к дому, в гробнице, в «вечном жилище».

Мусульмане говорят, что человек спит при жизни и просыпается в момент смерти. Индус

приравнивает тело, оставленное душой, к постели, с которой он встает утром. Рассказ о

древних гетах, которые плакали при рождении и смеялись при погребении человека,

служит образным выражением идеи об отношении этой жизни к будущей, идеи, которая

постоянно всплывает на поверхность в истории религии и которая, быть может, нигде не

понимается так легко, как в рассказе из «Тысячи и одной ночи», где морской Абдалла с

негодованием разрывает дружбу с сухопутным Абдаллой, когда узнает, что обитатели

земли не поют и не веселятся при смерти товарищей, подобно морским жителям, а плачут,

печалятся и разрывают свои одежды. Подобные идеи ведут к болезненному аскетизму,

достигающему высшего развития в жизни буддистского святого, который с отвращением,

как неприятное лекарство, принимает пищу из своей кружки для милостыни, одевается в

погребальные пелены, взятые с кладбища, или покрывает себя безобразной одеждой, как

будто повязкой для прикрытия язвы, а на смерть, ожидающую его впереди, смотрит как на

избавление от печалей жизни. Высшая надежда такого аскета состоит в том, что после

непостижимо длинного ряда последовательных существований он найдет, наконец,

убежище даже от небесной жизни. Вера в будущее воздаяние сделалась в самом деле

могучим рычагом в жизни народов. Распространяясь с одинаковой силой на добро и на

зло, она становилась могущественным средством для многих религий. Жрецы открыто

пользовались ею в своих интересах, для обогащения и усиления своей касты и для

удержания умственного и общественного прогресса в пределах освященных систем. На

берегах реки смерти в продолжение веков стояли ряды жрецов, чтобы заграждать путь

всем бедным душам, которые не удовлетворяли их требованиям относительно обрядов,

религиозных формул и приношений. Это теневая сторона. Светлая же, заключалась в

следующем. Изучая нравственное развитие цивилизованных народов, мы видим, что как

страх будущей жизни и надежда на нее поддерживали влияние религиозных учений, так

мысль о суде после смерти в самых различных религиях должна была поощрять к добру и

удерживать от зла, в соответствии с теми изменчивыми понятиями, которые люди

составляли себе о добре и зле. Все философские школы, начиная с античных времен,

отвергавшие верование в будущую жизнь, возвратились по новой дороге к той исходной

точке, которой, возможно, самые грубые народы никогда не покидали. Это справедливо,

по крайней мере, по отношению к понятию о будущем воздаянии, которое одинаково

далеко от умов людей, стоящих на двух крайних ступенях цивилизации. Весьма трудно

сказать, насколько нравственное мерило жизни применяется у цивилизованных народов в

связи с идеей о будущей жизни, потому что и у людей, не верящих в эту вторую жизнь,

мы также встречаем нравственные начала, которые выработаны в большей или меньшей

степени под этим влиянием. Люди, живущие как для одного мира, так и для двух, имеют

много общих побуждений к добру: во-первых, благородное чувство собственного

достоинства, заставляющее их вести соответственную жизнь; во-вторых, любовь к добру,

ради самого добра и ради его непосредственных результатов; и, наконец, желание сделать

нечто такое, что пережило бы самого человека, который, быть может, и не увидит своих

дел, но которому уже одно ожидание их последствий доставляет известную долю

удовлетворения. Но тот, кто убежден, что нить его жизни будет раз и навсегда перерезана

роковыми ножницами смерти, сознает, что ему необходимы уже в земной жизни те цели и

радости, которых верующий ожидает лишь в будущем мире. Мало кому может доставлять

удовольствие мысль исчезнуть совершенно из сознательного мира и жить, подобно

великому Будде, в одних делах своих. Остаться живым в памяти друзей составляет уже

отраду. Немногим великим умам дано в удел пользоваться в памяти потомства какими-

нибудь тысячью годами «субъективного бессмертия». Вообще же в человеческом роде

интерес к отдельным личностям почти всегда ограничивается современниками, а память о

лице едва сохраняется лишь до третьего или четвертого поколения. Но выше и сильнее

всех этих земных побуждений влияние веры в бессмертие, которая достигает наивысшего

проявления у смертного одра, когда, отвергая свидетельства своих чувств, люди,

оплакивающие близкого человека, улыбаются сквозь слезы, говоря, что это не смерть, а

начало жизни.



Глава XI Анимизм (продолжение)



Анимизм, развиваясь из учения о душах в более широкое учение о духах, становится

философией естественной религии.

Понятие о духах сходно с представлением о душах и, очевидно, выведено из него.

Переходное состояние: разряды душ, переходящих в добрых и злых демонов.

Почитание теней умерших.

Учение о вселении духов в тела людей, животных, растений и в неодушевленные

предметы.

Одержимость бесами и вселение бесов в человека как причины болезней и

прорицаний.

Фетишизм.

Вселение болезнетворных духов.

Духи, которые держатся при бренных останках тела.

Фетиш, образуемый духом, который воплощен в каком-нибудь предмете, связан с

ним или действует через него.

Аналоги фетишизма в современной науке.

Почитание камней и кусков дерева.

Идолопоклонство.

Остатки анимистической фразеологии в современном языке.

Упадок анимистического учения о природе





Анимизм, часть которого составляет рассмотренное учение о душах, развиваясь

далее, становится общей философией естественной религии. Сообразно с той ранней

детской философией, по которой человеческая жизнь является непосредственным ключом

к пониманию природы вообще, теория механизма вселенной у дикарей рассматривает

явления природы как произвольные действия составляющих ее личных духов. Вовсе не

свободный вымысел, а разумное умозаключение, что следствие имеет свою причину,

заставило дикарей населить этими эфирными призраками свои собственные жилища и

убежища, всю обширную землю и простирающееся над нею небо. Духи лишь

олицетворенные причины. Подобно тому, как причиной обычной жизни и действий людей

считались души, причиной всех счастливых и бедственных событий, постигающих

человечество, и многообразных физических проявлений внешнего мира признавались

существа, сходные с человеческой душой,— духи, происхождение которых, в сущности,

одинаково, несмотря на все поразительное разнообразие их силы и деятельности. Весьма

многое из того, что было истолковано в этом смысле первобытным анимистическим

учением, перешло при более развитой культуре к «метафизической» или

«положительной» стадиям мысли

1П

. Тем не менее, анимизм все еще вполне поддается

прослеживанию от интеллектуального уровня примитивных обществ по всему пути к

высшей культуре — все равно, были ли его учения продолжены и видоизменены в

признанную философию религии или же выродились в простые пережитки, уцелевшие в

народных суевериях. Хотя наша задача ограничивается здесь общим очертанием лишь тех

сторон спиритуалистической философии, которые для нас вполне ясны, причем надежда

рассеять туман, покрывающий еще многое в этом предмете, весьма мала, но даже и в этих

границах это далеко не легко и ответственно. При изучении развития анимизма с самых

первобытных его стадий оказывается, что он дает ключ к целой массе средневековых и

современных воззрений, смысл и значение которых едва ли были бы понятны без помощи

теории постепенного развития культуры, включающей различные процессы

новообразования, уничтожения, переживания и оживания. Таким образом, даже

презираемые всеми представления дикарей получают огромную практическую важность

для современного мира: здесь, как и везде, вопрос о происхождении данного

философского воззрения является в то же время вопросом о его значении и силе. В этом

пункте нашего исследования мы уже вполне можем оценить тот общий принцип, который

мы постоянно применяли в отношении употребляемого нами слова «анимизм», понимая

его в более широком смысле, чем учение о душах. Пользуясь им для выражения учения о

духовных существах вообще, мы тем самым указываем, что представления о душах,

демонах, божествах и других духовных существах сходны по своей природе и что

представление о душах есть только первоначальное звено этой цепи. С этой точки зрения

было бы всего разумнее начать исследование с тщательного изучения представления о

душах, т. е. духах, присущих человеку, животным и вещественным предметам, прежде

чем касаться духовного мира во всем его объеме. Если допустить, что души и другие

духовные существа понимаются как нечто сходное или тождественное по своей природе,

то можно заключить с полным правом, что ряд представлений, основанных на

очевидности, более непосредственной и доступной первобытному человеку, есть наиболее

древний и основной. Принять же это — значит, согласиться что, учение о душах,

основанное на взглядах первобытных людей, послужило началом учению о духах, которое

расширяется и видоизменяет основную теорию соответственно новым целям, но при этом,

удаляясь от лежащей у его истоков логики дикаря, становится причудливее и

искусственнее. По-видимому, представление о человеческой душе, составившись раз в

уме людей, послужило образцом, или типом, по которому складывались не только

представления о других душах низшего разряда, но и о духовных существах вообще,

начиная от крошечного германского эльфа, играющего в высокой траве, до небесного

творца и правителя мира, великого духа североамериканских индейцев. Учения

примитивных обществ дают нам полное право признать их духовные существа сходными

вообще по своей природе с человеческими душами. Здесь во многих случаях будет

показано, что душам приписываются те же качества, как и другим духам, что к ним

относятся таким же образом, что они, наконец, подходят довольно свободно под общее

определение духовных существ. Одинаковость природы души и других духов составляет,

в самом деле, одно из общих свойств анимизма от его первобытного состояния до высших

ступеней развития. Мы обнаруживаем это в представлениях жителей Новой Зеландии и

Вест-Индии об «атуа» и «цеми», существах, требующих особых определенных слов для

выражения того, что они — человеческие души, демоны или божества другого разряда.

Мы видим его в объяснении Филона Иудея, что души, демоны и ангелы хотя и носят

различные имена, но по существу своему тождественны. Наконец, мы усматриваем его в

учении современного католического патера, которому при изгнании бесов из одержимых

ими больных рекомендуется не верить демону, если последний станет называть себя

душой какого-нибудь святого или умершего или добрым ангелом. Ничто не может

доказать так ясно сходства природы души и других духовных существ, как существование

целого ряда относящихся сюда переходных понятий. Души умерших людей признаются

на самом деле одним из важнейших классов демонов или божеств. Для диких племен

страх перед душами умерших, как перед злобными духами, является обычным. Как

известно, австралийцы полагают, что духи непогребенных покойников делаются

злобными демонами. По мнению новозеландцев, души умерших настолько изменяются в

своей природе, что становятся способными вредить самым близким и дорогим людям.

Караибы говорят, что из числа различных душ человека одни приходят на морской берег

переворачивать лодки, другие идут в леса и становятся злыми духами. У индейского

племени сиу страх мести духов был средством, удерживающим их от убийства. Про

некоторые племена Центральной Африки можно сказать, что их главнейшее религиозное

учение есть вера в духов и что характерное свойство последних есть желание вредить

живым. Патагонцы постоянно боялись душ своих колдунов, которые после смерти

превращаются в злых демонов. Туранские племена Северной Азии боятся своих шаманов

после их смерти гораздо более, чем при жизни, потому что они становятся особым

разрядом духов, наиболее вредных во всей природе. У монголов они мучат людей с целью

вынудить приношения.

В Китае верят, что массы несчастных душ, лишенных всего на земле, например,

души нищих и прокаженных, могут сильно тревожить живых, поэтому время от времени

их умиротворяют приношениями пищи, хотя и весьма скудными. Человек, который дурно

себя чувствует или боится неудачи в делах, благоразумно сжигает несколько бумажных

одежд и денег из фольги для этих «господ низших областей». Подобные понятия в

большом ходу в Индокитае и Индии. Там существуют целые разряды демонов, некогда

бывших душами людей, преимущественно оставленных без погребения, умерших от чумы

или насильственной смертью, а также холостых мужчин и женщин, умерших во время

родов. За это они обращают свою мстительность против живых. Их можно, однако,

умилостивить постройкой храмов или жертвами, и, таким образом, они становятся

особым классом местных божеств. В эту категорию попала и демоническая душа какого-

то жестокого английского офицера, которого туземные почитатели в Тинневельском

округе все еще стараются умилостивить, принося на его могилу водку и сигары," которые

он любил при жизни. Индия, как можно видеть из следующих рассказов, переносит эту

теорию в практику посредством широкой фабрикации демонов. Один брахман, на поле

которого кшатрийский раджа построил дом, убил себя для того, чтобы отомстить

обидчику, и сделался демоном из разряда брахма-дазиу, став с тех пор ужасом всей

страны и одним из популярнейших сельских божеств в Каракпуре. В конце прошлого

столетия жили два брахмана, из дома которых некто похитил, как они думали, 40 рупий.

Вследствие этого один из брахманов решился отрезать голову своей матери в надежде,

разделяемой и самой старухой, что ее дух в течение 40 дней, возбуждаемый звуками

барабана, будет являться вору и его сообщникам, мучить их и преследовать до смерти. В

последних словах мать выразила надежду, что она накажет негодяя, и добровольно

рассталась с жизнью, чтобы в образе духа отомстить за свои 40 рупий. Подобные примеры

дают нам возможность проследить, начиная от психологии первобытных племен,

известные сказания древней и новой Европы о злобных и опасных демонах-духах. Старый

страх перед ними до сих пор еще свидетельствует о древнем веровании в них. К счастью

для ожидающих смерти и для больных, престарелых, требующих ухода, оттенки ужаса и

ненависти не преобладают в представлениях относительно обоготворенных предков. На

них смотрят вообще как на добрых, покровительствующих духов, по крайней мере, для их

родных и почитателей. Почитание теней умерших составляет одну из обширных ветвей

религии человечества. Принципы его легко понятны, так как в нем ясно повторяются

общественные отношения реального мира. Умерший предок, обратившийся в божество,

продолжает покровительствовать своему семейству и по-прежнему пользуется вниманием

и уважением последнего. Умерший вождь продолжает заботиться о своем племени и

сохраняет прежнюю власть, помогая друзьям и нанося вред неприятелям, награждая

доброго и строго наказывая виновного. Для иллюстрации этого достаточно привести

несколько типичных примеров почитания умерших в человеческом роде, начиная от

низших ступеней культуры. В обеих Америках оно встречается довольно часто — от

диких бразильских камаканов до несколько более развитых северных индейских племен.

Последние, судя по рассказам, молятся духам своих предков о хорошей погоде или

удачной охоте и думают, если какой-нибудь индеец упадет в огонь, что его толкнули туда

духи предков в наказание за небрежность в исполнении обряда обычных приношений.

Натчезы в Луизиане пошли, как рассказывают о них, еще дальше и строят храмы для

умерших. Переходя к темнокожим расам Тихого океана, мы находим, что тасманийцы

клали больных вокруг трупа на погребальном костре, чтобы мертвые могли прийти ночью

и изгнать демонов, причинивших болезни. Вообще туземцы, по свидетельству

путешественников, верят самым непосредственным образом в возвращение их умерших

друзей и родственников, которые, смотря по обстоятельствам, приносят им пользу или

вред. Более светлокожие полинезийцы не отстали от них в этом отношении. После

великих мифологических богов островов Тонга и Новой Зеландии души вождей и воинов

образуют низший, но активный и сильный класс божеств, которые в тонганском раю

ходатайствуют за своих соплеменников перед высшими божествами, направляют полки

маори на войне, носятся над ними, поддерживая их мужество в боях и ревниво охраняя

свое племя и семью, строго наказывают всякий проступок против священных законов

табу. Те же представления мы находим на Малайских островах, где у духов предков

испрашивают счастья в жизни и помощи в беде. На Мадагаскаре почитание духов

умерших поразительным образом связано с вазимба, коренными обитателями острова,

которые, судя по рассказам, все еще существуют как отдельное племя внутри страны и

своеобразные могилы которых свидетельствуют, что они некогда населяли и другие

местности острова. Эти небольшие могилы, заметные по могильной плите и отвесно

стоящему камню или жертвеннику, являются предметами почитания и страха для

малгашей, лица которых принимают серьезное и даже печальное выражение, когда они

проходят мимо них. Взять камень, сорвать ветку с такой могилы, наткнуться на нее

нечаянно в темноте — проступки, за которые мстительный вазимба отплатит болезнью

или придет ночью, чтобы унести душу обидчика в царство духов. Таким образом, малгаш

склонен объяснить всякую непонятную для него болезнь тем, что он — известным или

неизвестным для него образом прогневил вазимбу. Впрочем, вазимбы не всегда злобны.

Оставаясь непреклонны в одних случаях, они могут быть умилостивлены в других. Таким

образом, к этим могильным камням, поставленным в отдаленное время какой-нибудь

дикой туземной семьей в честь умершего родственника, приходит варварский народ,

вытеснивший первый, выливает на них растопленное жертвенное сало, кладет головы

домашних птиц и овец или рога буйволов, чтобы заслужить расположение и милость

таинственного хозяина, одаренного сверхъестественной властью. На материке Африки

почитание умерших выступает в своеобразной форме. Так, зулусские воины одерживают

победы при помощи «аматонго», духов предков. Если же мертвые отвернутся от живых,

последние гибнут в бою, чтобы в свою очередь стать духами предков. Разгневанный

«итонго» поражает тело живого человека и насылает на него болезнь или смерть, если же

он доволен, то дает человеку здоровье, много рогатого скота, хлеба и всего, что тот может

пожелать. Даже малые дети и старые женщины, не играющие здесь никакой роли при

жизни, становятся после смерти духами, одаренными большой властью,— дети для добра,

старухи — для зла. Но главным предметом почитания семьи является преимущественно

глава семейства. Почему это для него естественно и разумно, зулус объясняет так: «Хотя

мы чтим многих аматонго своего племени, обнося их могилы оградой для защиты, тем не

менее, отец при почитании аматонго занимает у нас первое место. Отец остается для нас

дороже всего и после смерти. Взрослые дети знают его храбрость и другие хорошие

качества». Чернокожие неодинаково почитают всех аматонго, т. е. всех умерших своего

племени. Вообще говоря, глава дома почитается детьми этого дома, потому что они не

знают ни предков, умерших ранее, ни их славных прозвищ, ни их имен. Но отец, которого

они знали, есть глава, обращением к которому они начинают и кончают свою молитву.

Они помнят его и его любовь к детям, помнят, как он ласкал их при жизни, заботился о

них, и говорят: «Он останется таким же для нас и после смерти. Мы не знаем, за что бы он

стал заботиться о других; он будет заботиться только о нас». В другом месте мы увидим,

как зулус развивает учение о божественных предках, доводя родословную до первого

предка людей и творца мира, до первоначального Ункулункулу. В Западной Африке

почитание умерших проявляется в двух противоположных характерных формах. С одной

стороны, негры Северной Гвинеи относят души умерших сообразно с их земной жизнью в

разряд добрых или злых духов и почитают злых с несравненно большим усердием, так как

страх служит для них более сильным побуждением, чем любовь. С другой стороны, в

Южной Гвинее мы видим, что старики пользуются при жизни большим уважением,

переходящим в поклонение после смерти, когда они достигают, как считается, высшей

власти. Там живые приносят изображениям мертвых еду и питье и даже известную часть

барыша, приобретенного в торговле. Они обращаются к помощи умерших родственников

во всех жизненных испытаниях, а в «случаях общественной опасности или голода нередко

можно увидать на какой-нибудь вершине холма или у окраины густого леса целые толпы

мужчин и женщин, взывающих жалобными и трогательными голосами к духам своих

предков».

В Азии почитание умерших проявляется весьма разнообразно. Ведда на Цейлоне

верят в покровительство духов умерших. Последние, говорят они, «всегда бодрствуют над

ними, приходят к ним в болезни и посещают в сновидениях, посылают им дичь на охоте».

Во всяком несчастье и горе они обращаются к помощи «родных духов», и в особенности к

теням умерших детей, «детским духам». У южных племен, религии которых

представляют более или менее предбрахманское или предбуддийское состояние, мы

видим ясные и глубокие следы древнего и еще сохранившегося отчасти поклонения

предкам. У туранских племен, рассеянных по северным областям Старого Света,

встречаются подобные же верования, например у монголов, поклоняющихся как

благодетельным божествам душам семейства Чингисхана, во главе которого стоит сам

божественный Чингис.

Народы более высокой культуры в Азии также еще не совсем отвергли этот

освященный временем культ. В Японии «путь ками», известный иностранцам более под

именем религии Синто

112

, представляет одно из официально признанных религиозных

учений, и в нем еще сохранила свое прежнее место (как в хижине, так и во дворце)

религия диких древних горных племен страны, почитавших своих божественных предков

ками, которых они молили о помощи и благодати. Ко времени этих древних ками

относятся, по свидетельствам современных японцев, грубые каменные орудия, находимые

в земле Японии, как и других стран. Для нас они, конечно, служат признаками родства не

с божествами, а с дикарями. В Сиаме низшие слои общества боятся молить великих богов,

чтобы как-нибудь по своему невежеству не запутаться в сложном ритуале. Они

предпочитают обращаться к «тепаракам», низшему разряду божеств, среди которых души

великих людей занимают свое место после смерти. В Китае, как известно всякому,

почитание предков есть преобладающая религия страны; у западного мыслителя

возникает немало интересных вопросов при виде великого народа, который целые тысячи

лет отыскивает живых между мертвыми. Нигде до такой степени наглядно не выражено

отношение между родительским авторитетом и консерватизмом. Почитание предков,

начавшееся при жизни, не прекращается, а, напротив, усиливается, когда смерть

возвышает их до степени божества. Китаец, преклоняющий колени перед памятными

таблицами, которые вмещают в себе души его предков, не думает, что его беспредельная

сыновняя покорность, запрещающая уклоняться от постановлений отцов, задерживает

движение цивилизации. Мысль, что души умерших разделяют счастье и славу потомков,

распространена во всем мире, но подобные общие представления неясны для китайца. Он

старается отличиться на состязательных экзаменах именно для того, чтобы прославить

своих умерших предков, так как получаемые им титулы поднимают его отца и деда на

одну ступень выше его самого, все равно как если бы, например, у англичан на могильные

плиты Захарии Маколея и живописца Копли были возложены теперь короны виконтов.

Как часто то, что одному народу кажется шуткой, другой понимает вполне серьезно. 300

миллионов китайцев не нашли бы ничего смешного в презрении Чарлза Лэма к

неразумным современникам, не интересующимся его произведениями, и в желании его

писать из-за этого для прошлого. Если бы он сам был китайцем, он, вероятно, совершенно

серьезно написал бы книгу для удовольствия своего прапрадеда. У китайцев почитание

умерших не просто обряд почтения. Живые нуждаются в помощи духов предков, которые

награждают добродетели и наказывают пороки: «Восхваляемые предки принесут тебе, о

князь много благ!» «Предки и отцы покинут и оставят вас, не придут к вам на помощь, и

вы погибнете». Если в тяжелую минуту жизни не приходит ожидаемая помощь, китаец

упрекает своих предков и даже начинает сомневаться в их существовании. Так, в одной

китайской оде люди, страдающие от сильной засухи, восклицают: «Геутси не может или

не хочет помочь... Наши предки, верно, погибли... Отец, мать, предки, как вы можете

спокойно смотреть на наши муки!» Почитание умерших не ограничивается пределами

родственных связей. Оно естественно развивается путем обоготворения умерших героев,

производя целый ряд высших божеств, которым поклоняется уже весь народ. Так, по

преданию, бог войны, или «военный мудрец», был некогда в земной жизни

замечательным воином, бог механики был искусным работником и изобретателем орудий,

бог свиней был некогда свиноводом, потерявшим свое стадо и умершим с горя, бог

игроков – отчаянным игроком, проигравшим все состояние и умершим в нужде.

Последнее божество изображается в виде отвратительного чудовища, называемого

«демоном, играющим в деньги», которое в этой форме принимает приношения

отъявленных игроков, своих поклонников. Духи Сан-ки-та-те и Чинг-юэн-тсе

отправляются за дарами, приносимыми в их храмы, и возвращаются веселыми и

раскрасневшимися от угощения. Дух Конфуция также присутствует в храме, где дважды в

год император приносит ему жертвы,

 Индус до некоторой степени приближается к китайцу в почитании умерших и, в

особенности в сознании необходимости иметь сына или приемного ребенка, который мог

бы приносить ему должные жертвы после смерти. «Пусть родится в нашем колене,— так

говорят тени, человек, который приносил бы нам дары в тринадцатый день луны, рис,

варенный в молоке, мед и масло». Дары, приносимые «питарасам» (отцам) до и после

должных приношений высшим божествам, приносят жертвующему счастье и славу. В

классической Европе апофеоз

1И

применялся к легендарным предкам, а также и к

историческим личностям, причем великие Юлий и Август делили эти почести с

ничтожными Домицианом и Коммодем. Почитание умерших в Европе было, вероятно,

больше всего распространено у древних римлян, термин которых «manes» (маны)

сделался общепринятым названием для духов предков в современных языках. Они

изображали тени предков в виде различных фигур, считали их покровителями домов,

приносили им дары, окружали почестями и, относя их к божествам загробного мира,

ставили на могилах знак «Д. М.» — «богам-манам»

116

. В древних христианских

надгробных надписях часто встречается это «Д. М.», представляющий любопытный

пример религиозного пережитка.

Хотя культ предков отсутствует в современном христианстве, тем не менее, следы

его сохранились совершенно отчетливо, хотя бы в виде «сонма» святых, которые были