Токвиль А. Старый порядок и революция

Подождите немного. Документ загружается.

ли муниципальные чиновники, но некоторому количеству депута-

тов, избранных в различных корпорациях, из которых это собрание

состоит. Субделегат, больше благорасположенный к свободам на-

рода, чем сами эти буржуа, передавая их мнение, добавляет, что

«ремесленникам, однако, было бы тяжко платить, не имея возмож-

ности контролировать использование сумм, назначенных теми из

их сограждан, которые из-за своих привилегий менее всего, быть

может, задеты этими налогами».

Но довершим картину, рассмотрим теперь буржуазию саму по

себе, отдельно от народа, как рассматривали дворянство отдельно

от буржуазии. Мы заметим в этой малой части нации, отстранен-

ной от всего остального, бесконечные подразделения. Кажется, что

французский народ подобен так называемым элементарным телам,

в которых современная химия обнаруживает все новые и новые

частицы, различимые по мере того как она пристальнее вглядыва-

ется в них. Я нашел не менее тридцати шести различных объедине-

ний среди нотаблей одного лишь городка. Эти различные объеди-

нения, хоть и весьма малые, беспрестанно стремятся к тому, чтобы

стать еще мельче; они каждодневно исторгают из себя инородные

части, которые еще могут в себе содержать, чтобы свестись к про-

стым элементам. Есть такие, где в итоге подобных стараний оста-

ется всего три-четыре члена, отчего их нрав становится еще более

резким и сварливым. Все отделены от прочих своими мелкими при-

вилегиями, наименее достойные из которых они считают почетны-

ми отличиями. Среди них — вечная грызня за первенство. Интен-

дант и суды оглушены шумом их склок. «Наконец-то решили, что

святую воду судейские получат раньше, чем городская управа. Пар-

ламент колебался, но король затребовал дело в свой совет и решил

его сам — весьма вовремя, ибо оно взбудоражило весь город». Если

во всеобщем собрании именитых граждан одной корпорации дают

преимущество над другой, та перестает там появляться; по ее сло-

вам, уж лучше она вообще откажется от общественных дел, чем

стерпит попрание ее достоинства. Корпорация цирюльников горо-

да Флеша постановляет, что «засвидетельствует таким образом

подлинную боль, которую причинило ей предпочтение, оказанное

булочникам». Часть нотаблей одного города упрямо отказывается

от исполнения своих должностей, «потому что, — говорит интен-

дант, — в собрание затесалось несколько ремесленников, с которы-

ми первейшие буржуа считают зазорным для себя иметь дело». —

«Если место городского советника, — говорит интендант другой

провинции, — будет отдано нотариусу, это не понравится осталь-

ным именитым гражданам, потому что нотариусы здесь люди худо-

родные, не из почтенных семейств, и все вышли из писарей». Ше-

стеро лучших граждан, о которых я уже говорил, и которые с

такой легкостью решили, что народ должен быть лишен своих по-

литических прав, впадают в странное замешательство, когда речь

заходит о том, кого считать именитыми гражданами и какой поря-

док следует установить среди них. В подобных делах они лишь

скромно выражают сомнение; они опасаются, по их словам, «при-

чинить некоторым из своих сограждан слишком чувствительную

боль».

При беспрестанном уязвлении самолюбия этих маленьких сооб-

ществ свойственное французам тщеславие лишь укрепляется и

обостряется, а законная гордость гражданина оказывается забы-

та. В XVI веке большинство корпораций, о которых я только что

сказал, уже существовало; но их члены, уладив меж собой частные

дела своего сообщества, постоянно объединяются со всеми прочи-

ми обывателями, чтобы сообща заниматься общегородскими инте-

ресами. В XVIII же веке они почти целиком замыкаются в себе, пото-

му что дела в муниципальной жизни становятся редкими и все

исполняются уполномоченными. Таким образом, каждое из этих

маленьких сообществ живет только для себя, занимается только со-

бой и ведает только те дела, которые его касаются.

Наши отцы не знали слова индивидуализм, которое мы создали

для собственного употребления, потому что в их время действи-

тельно не было такого индивида, который не принадлежал бы к ка-

кой-нибудь группе и мог бы рассматривать себя совершенно от-

дельно от прочих; но каждая из тысяч мелких групп, составлявших

французское общество, думала только о себе самой. Это было, если

можно так выразиться, нечто вроде коллективного индивидуализ-

ма, который подготавливал души к индивидуализму подлинному,

который мы знаем. [14]

И, что самое странное, все люди, которые так сторонились друг

друга, стали настолько схожи между собой, что достаточно было

бы поменять их местами, чтобы уже не узнать. Даже больше —

тот, кто смог бы проникнуть в их умы, обнаружил бы, что эти мел-

кие преграды, разделявшие столь похожих людей, им самим каза-

лись противоречащими общественному интересу, равно как и здра-

вому смыслу, и что в теории они уже обожали единство. Каждый из

них держался за свое особое положение лишь потому что и другие

выделялись своим положением; но все они готовы были смешаться

в единой массе, лишь бы никто ничего не имел отдельно и не пре-

вышал бы общий уровень.

ГЛАВА Х

Как уничтожение политической свободы и разделение

классов стали причиной почти всех недугов, от которых

скончался старый порядок

Из всех недугов, которые подтачивали устои старого порядка и

обрекали его на погибель, я только что описал самый смертельный.

Я хочу снова вернуться к источнику этого столь опасного и странного

зла, и показать, сколько других зол появилось вместе с ним.

Если бы англичане, начиная со Средних веков, полностью поте-

ряли бы подобно нам политическую свободу и все местные вольно-

сти, которые без нее не могут долго существовать, то весьма вероят-

но, что различные классы, из которых состоит их аристократия,

обособились бы, подобно тому, как это имело место во Франции и

более-менее на остальной части континента, и все вместе оказа-

лись бы оторванными от народа. Но свобода постоянно вынуждала

их держаться в пределах досягаемости друг друга, чтобы иметь воз-

можность договориться при необходимости.

Любопытно наблюдать, как английское дворянство, движимое

самим своим честолюбием, сумело, когда это показалось ему необ-

ходимым, запросто смешаться с нижестоящими и сделать вид, будто

считает их себе ровней. Артур Юнг, которого я уже цитировал, и

книга которого является одним из наиболее поучительных трудов,

написанных о старой Франции, рассказывает, что, оказавшись од-

нажды в деревне, в имении герцога де Лианкура, он выразил жела-

ние порасспросить некоторых из наиболее умелых и богатых мест-

ных земледельцев. Герцог поручил своему управляющему привести

их к нему. По поводу чего англичанин замечает: «У английского

помещика пригласили бы трех-четырех земледельцев (farmers), ко-

торые отобедали бы с его семьей и среди дам первого ранга. На на-

ших островах я видел такое по меньшей мере раз сто. Как раз это вы

бы напрасно искали во Франции от Кале до Байонны».

Конечно, по натуре своей английская аристократия была более

высокомерна, чем французская, и меньше расположена сближать-

ся с теми, кто стоял ниже ее; но потребности ее положения вынуди-

ли ее к этому. Чтобы главенствовать, она была готова на все. На про-

тяжении веков у англичан не наблюдается других налоговых

неравенств кроме тех, которые были последовательно установле-

ны в пользу малоимущих классов. Сами оцените, пожалуйста, куда

различные политические принципы могут увести столь близкие

народы! В XVIII веке именно бедняк пользуется в Англии налого-

вой привилегией; во Франции же — богач, (к) Там аристократия

взяла на себя наиболее тяжелые общественные нагрузки ради того,

чтобы ей позволили управлять; здесь она до самого конца сохраня-

ла налоговые льготы, возмещая себе этим потерю власти.

В XV веке правило Не облагай того, кто не хочет (N'impose qui

пе veut) похоже, так же надежно утвердилось во Франции, как и в

самой Англии. На него часто ссылаются: его нарушение всегда ка-

жется актом тирании, соблюдение — возвращением к праву. В то

время, как я уже сказал, встречается множество аналогий между на-

шими и английскими политическими установлениями; но тогда же

судьбы двух народов расходятся и приобретают с течением времени

все больше и больше различий. Они напоминают две линии, которые,

выйдя из двух соседних точек, но с некоторым отклонением, затем, по

мере своего удлинения, бесконечно отдаляются друг от друга.

Я осмеливаюсь утверждать, что в тот самый день, когда нация,

уставшая от долгой смуты, сопровождавшей пленение короля Иоан-

на и безумие Карла VI, позволила королям установить общий налог

без ее участия, и когда дворянство, смалодушничав, позволило обло-

жить третье сословие, лишь бы не платить самому; в тот самый день

было посеяно зерно всех пороков и почти всех злоупотреблений, тер-

завших старый порядок в течение его жизни и в конце концов привед-

ших его к насильственной смерти; и я восхищаюсь необычайной про-

зорливостью де Коммина, когда он пишет: «Карл VII, добившись того,

чтобы устанавливать талью по своей воле без одобрения сословий,

тяжко обременил свою душу и души своих преемников и нанес свое-

му королевству рану, которая долго еще будет кровоточить».

Посмотрите, как рана и в самом деле расширилась с течением

лет; проследите шаг за шагом последствия этого события.

Форбоннэ справедливо замечает в своих ученых «Исследова-

ниях финансов Франции», что в Средние века короли жили в ос-

новном на доходы со своих имений; «а поскольку чрезвычайные

надобности, — добавляет он, — обеспечивались чрезвычайными

налогами, то они равным образом ложились на духовенство, дво-

рянство и народ».

Большинство общих налогов, утвержденных тремя сословиями

в продолжение XIV века, действительно имеют этот характер. По-

чти все сборы, установленные в ту эпоху, являются косвенными,

то есть уплачиваются всеми потребителями без различия. Порой

налог бывает прямым, но им тогда облагается не собственность, а

доход. Дворяне, духовные лица и буржуа обязаны отказать коро-

лю в течение года десятую, например, часть всех своих доходов.

То, что я говорю здесь о налогах, утвержденных Генеральными

штатами, должно относиться равным образом и к тем, которые в ту

же эпоху устанавливали на своих территориях различные провин-

циальные штаты.

Действительно, в те времена прямой налог, известный под на-

званием талья (taille), никогда не отягчал дворянина. Его избав-

ляла от этого обязанность безвозмездной военной службы; но та-

лья, как общий налог, была тогда в ограниченном употреблении,

применимом скорее к сеньории, чем к королевству.

Когда король в первый раз решил взимать налоги своей собствен-

ной властью, он понял, что для начала ему надо выбрать такой, ко-

торый не показался бы задевающим непосредственно дворян, ибо

этот класс, который был тогда для королевской власти опасным

соперником, никогда бы не потерпел столь невыгодное для себя

новшество; так что он остановил свой выбор на налоге, от которого

они были избавлены; он взял талью.

Таким образом, ко всем отдельным, уже существовавшим нера-

венствам добавилось главное, усугубившее и укрепившее все ос-

тальные. Отныне, по мере того как потребности государственной

казны растут вместе с полномочиями центральной власти, талья

начинает расширяться и разнообразиться; вскоре она умножает-

ся многократно, и каждая новая подать тоже становится тальей.

Так налоговое неравенство год от года все сильнее и глубже

разделяет классы и разобщает людей. С того момента, как целью

налога стало настичь не наиболее способного заплатить его, а наи-

менее способного от него защититься, неизбежно должны были

прийти к этому чудовищному последствию: избавить от него богато-

го и обложить бедняка. Утверждают, что Мазарини из-за нехватки в

деньгах придумал установить налог на крупнейшие дома Парижа, но,

встретив некоторое сопротивление среди заинтересованных лиц,

ограничился тем, что добавил пять миллионов, в которых нуждал-

ся, к общей смете тальи. Он хотел обложить самых богатых граж-

дан, а в итоге обложил самых нищих; но казна при этом ничего не

потеряла.

Доход от столь плохо распределенных налогов имел свои преде-

лы, а у потребностей государей их уже не было. Тем не менее, они

не хотели ни созывать штаты, чтобы от них получить займы, ни,

обложив дворянство, подстрекнуть его к тому, чтобы оно само по-

требовало созыва этих собраний.

Отсюда и происходит эта необычайная и вредоносная плодови-

тость финансового ума, которая столь странно отличает государ-

ственное управление финансами в течение трех последних веков

монархии.

Надо в подробностях изучить административную и финансовую

историю старого порядка, чтобы понять, к каким грубым и даже

бесчестным действиям может привести нужда в деньгах прави-

тельство мягкое, но свободное от контроля и гласности, когда вре-

мя узаконило его власть и избавило от страха революций — после-

днего средства защиты народов.

Эти хроники на каждом шагу свидетельствуют о проданном,

затем отнятом обратно под предлогом его неотчуждаемости коро-

левском имуществе; о нарушенных договорах, о непризнании при-

обретенных прав; о государственных заимодавцах, приносимых в

жертву всякому кризису; о беспрестанно обманываемом обще-

ственном доверии.

Предоставленные в вечное пользование привилегии вечно от-

бираются. Если бы можно было сочувствовать досаде, причина ко-

торой глупое тщеславие, то пришлось бы пожалеть этих несчаст-

ных новоиспеченных дворян, которых в течение XVII и XVIII вв.

вынуждали время от времени вновь выкупать свои пустые почести

или несправедливые привилегии, уже оплаченные много раз. Имен-

но так Людовик XIV отменил все дворянские титулы, приобретен-

ные за девяносто два года, титулы, большинство которых были даны

им же самим; сохранить их можно было лишь снова раскошелив-

шись, ибо все эти титулы были дарованы по неосмотрительно-

emu, — гласил указ. Пример, которому не преминул последовать

Людовик XV восемьдесят лет спустя.

Призванному в милицию запрещают давать вместо себя заме-

ну — как сказано, из опасения удорожить для государства цену

рекрутов.

Города, общины, приюты вынуждают пренебрегать своими обя-

зательствами ради того, чтобы они могли ссужать деньги королю.

Приходам мешают предпринимать полезные работы из страха, что,

раздробив таким образом свои средства, они менее исправно будут

платить талью.

Рассказывают, что г-н Ори и г-н де Трюден (один — генераль-

ный контролер, другой — генеральный директор путей сообщения)

задумали заменить дорожную барщину денежным оброком, кото-

рый обыватели каждого кантона впредь должны были предостав-

лять для починки своих дорог. Причина, заставившая этих ловких

администраторов отказаться от своего замысла, поучительна: как

сказано, они поопасились, что, когда средства будут таким обра-

зом собраны, не удастся помешать государственному казначейству

отвлечь их и употребить по своему усмотрению, так что вскоре на-

логоплательщикам придется сносить одновременно и новое обло-

жение, и барщину. Я не побоюсь сказать, что ни один гражданин

не избежал бы судебного приговора, если бы управлял своим соб-

ственным имуществом так же, как великий король во всей своей

славе распоряжался государственным достоянием.

Если вам встретится какое-нибудь старинное, средневековое

учреждение, которое поддерживается, усугубляя свои пороки на-

перекор духу времени, или какое-либо пагубное новшество, ищи-

те корень зла: вы обнаружите там финансовую уловку, возведен-

ную в правило. Вы увидите, как ради уплаты сиюминутных долгов

учреждаются новые полномочия, которые просуществуют века.

Один особый налог, названный правом свободного лена (franc-

fief) был введен в очень отдаленные времена для простолюдинов,

владевших дворянским имуществом. Этот налог создавал между

землями такое же разделение, какое существовало между людьми,

и беспрестанно увеличивал одно за счет другого. Не знаю, не по-

служило ли право свободного лена более, чем все остальное, от-

чуждению между дворянином и простолюдином, потому что разоб-

щало их в том, что быстрее и лучше всего перемешивает людей

друг с другом — в землевладении. Таким образом, время от време-

ни между благородным собственником и собственником простого

звания вновь разверзалась бездна. Напротив, ничто так не ускори-

ло слияние этих двух классов в Англии, как отмена в XVII в. всех

отличий между леном и недворянской землей.

В XIV веке феодальное право свободного лена необременитель-

но и взимается лишь изредка; но в XVIII в., когда феодализм почти

разрушен, уплаты этого налога строго требуют каждые двадцать

лет, и он представляет собой доход за целый год. «Этот налог, —

заявляет Сельскохозяйственное общество города Тура в 1761 г., —

бесконечно вредит прогрессу земледелия. Из всех обложений под-

данных короля, бесспорно, нет другого столь же обременительного

для деревни». — «Эти выплаты, — говорит другой современник, —

к которым обязывали сначала всего один раз в жизни, с тех пор

постепенно превратились в очень тяжелый налог». Само дворян-

ство хотело, чтобы его отменили, потому что он мешал простолю-

динам покупать у него земли; но потребности казны требовали его

сохранения и увеличения.

Средним векам ошибочно приписывают любое из зол, которые

смогли породить промышленные корпорации. Все свидетельству-

ет о том, что изначально власть мастеров и цеховых старшин была

всего лишь средством связать между собой членов одной профес-

сии и установить внутри каждого промысла некое небольшое сво-

бодное правительство, задачей которого было одновременно содей-

ствовать рабочим и сдерживать их. Непохоже, чтобы Людовик

Святой хотел большего.

Только в начале XVI века, в самую эпоху Возрождения, впервые

додумались рассматривать право на труд как привилегию, кото-

рую король мог продавать. Лишь тогда каждая корпорация превра-

щается в маленькую закрытую аристократию и устанавливаются,

наконец, эти столь вредные для прогресса ремесел монополии, так

возмущавшие наших отцов. Можно сказать, что от Генриха III, рас-

пространившего, если не породившего зло, и вплоть до Людовика

XVI, который его искоренил, злоупотребления цеховой системы ни

на миг не переставали разрастаться, в то время как прогресс об-

щества делал их все более нестерпимыми, а общественный инте-

рес все настоятельнее о них предостерегал. С каждым годом все

больше новых ремесел переставало быть свободными; с каждым

годом привилегии старых возрастали. Никогда зло не заходило

дальше, чем в то время, которое принято называть прекрасными

годами царствования Людовика XIV, потому что никогда еще по-

требность в деньгах не была так велика, а решимость не обращать-

ся к нации так тверда.

Летрон справедливо говорил в 1775 г.: «Государство учредило

промышленные общества только для того, чтобы изыскать в них

денежные средства, продавая им либо патенты, либо новые долж-

ности, которые те вынуждены выкупать. Указ 1673 г. до крайних

пределов довел принципы Генриха III, обязывая все общества при-

обретать за деньги подтвердительные грамоты, а всех не состоя-

щих в них ремесленников вступать туда. Эта низкая затея принес-

ла сто тысяч ливров».

Мы видели, как были ниспровергнуты все основы городского

устройства, причем не с политической целью, но в надежде запо-

лучить некоторые средства для казны.

Именно этой нужде в деньгах, соединенной с желанием ни в коем

случае не просить их у штатов обязана своим рождением продаж-

ность должностей, постепенно ставшая чем-то столь странным, чего

никогда ранее не было видано в мире. Благодаря этому установле-

нию, порожденному фискальным духом, тщеславие третьего сосло-

вия в течение трех веков удерживалось в напряжении и направля-

лось единственно к приобретению общественных постов; а эта

всеобщая страсть к должностям, въевшаяся в плоть и кровь нации,

стала источником и революций, и рабства.

По мере того как возрастали финансовые затруднения, появля-

лись все новые и новые места, либо освобождающие от налогов,

либо дающие привилегии; а поскольку делалось это ради нужд каз-

ны, а не администрации, то случалось таким образом учредить по-

чти невероятное количество совершенно бесполезных, а то и вред-

ных должностей. В 1664 г. во время расследования, учиненного

Кольбером, оказалось, что капитал, вложенный в эти ничтожные

приобретения, достигал почти пятисот миллионов ливров. Гово-

рят, Ришелье упразднил сто тысяч должностей. Они тотчас же воз-

родились под другими названиями. За малую толику денег уступа-

ли даже право контролировать, направлять и принуждать своих

собственных уполномоченных. Таким образом соорудили себе столь

огромную, замысловатую, громоздкую и непроизводительную ад-

министративную машину, что пришлось оставить ее некоторым

образом работать вхолостую, а за ее пределами изготовить для себя

простой и удобный в обращении инструмент управления, с помо-

щью которого и сделать по-настоящему то, что все эти чиновники

делали для виду.

Можно утверждать, что ни одно из этих ненавистных установ-

лений не просуществовало бы и двадцати лет, если бы было позво-

лено обсуждать их. Ни одно не было бы установлено или введено,

если бы посоветовались со штатами или прислушались к их жало-

бам, когда еще собирали их по случаю. За последние века редкие

Генеральные штаты не выступали против них. Власть по собствен-

ному произволу взимать подати, которую присвоил себе король,

или, если воспроизвести те выражения, которыми пользовался энер-

гичный язык XV века, «право обогащаться соками народа без сове-

та и согласия трех сословий» эти собрания неоднократно называ-

ли источником всех злоупотреблений. Они озабочены не только

своими собственными правами; они настойчиво требуют и часто

добиваются, чтобы уважали права провинций и городов. При каж-

дом новом созыве поднимаются голоса против неравенства обя-

занностей. Штаты много раз требуют отмены цеховой системы; из

века в век, со все возрастающим пылом они нападают на продаж-

ность должностей. «Кто продает должность — продает правосу-

дие, а это гнусно», — говорят они. Когда же продажность постов

установилась, они продолжают сетовать на злоупотребления ими.

Они поднимаются против множества бесполезных должностей и

опасных привилегий, но всегда тщетно. Эти установления как раз

и были направлены против них; они родились из нежелания их со-

зывать и из потребности приукрасить в глазах французов налог,

который им не осмеливались показать в его истинном виде.

И заметьте, что к этой практике прибегали как худшие короли,

так и лучшие. Именно Людовик XII окончательно закрепляет про-

дажность должностей; именно Генрих IV продает право на их на-

следование: настолько пороки системы сильнее добродетелей

пользующихся ими!

То же самое желание — избежать опеки штатов — побуждает

передать большую часть их политических правомочий парламентам,

что запутает судебную власть в правительстве самым пагубным для

доброго порядка дел образом. Приходилось делать вид, будто предо-

ставляют несколько новых гарантий вместо тех, которые отнимают;

поскольку французы довольно терпеливо сносят абсолютную власть,

пока она их не притесняет, но ничуть не любят ее внешние проявле-

ния, то всегда разумнее воздвигнуть перед ней некую видимость