Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права

Подождите немного. Документ загружается.

в 1729 г. (П. С. 3., № 5400) был дан синодский указ: "Которые калмыки супружество

имели до восприятия св. крещения, и ныне, как мужи, так и жены их крещение приняли,

тем бракосочетаемого венчания не чинить, но велеть им жить в том супружестве

невозбранно". Здесь, по-видимому, речь идет об обоих супругах, обращающихся

одновременно в христианство. Но в 1825 г , по поводу вопроса об обращающихся из

еврейства, синод постановил, что если один из супругов остается необращенным, то брак

ке расторгается. Для магометан существует лишь то ограничение, что муж иноверный

должен отказаться от многоженства и жить с одной женой-христианкой.

Прекращение и расторжение брака

Браки, совершенные с нарушением главных приведенных выше условий, как акты

незаконные, не являются браками. Уничтожение таких союзов не может быть названо ни

прекращением, ни расторжением брака. Развод таких союзов тем в особенности

отличается от расторжения брака, что в последнем случае все последствия, возникшие при

существовании брака, остаются в силе (например, дети признаются законными); между

тем в первом случае никаких законных последствий такой союз иметь не может. Здесь

будет идти речь лишь о прекращении и расторжении действительного брачного союза. По

учению церкви, брак прекращается только физической смертью (и то не вполне, ибо

только этим можно объяснить сопротивление церкви допустить повторение брака);

расторгается же брак единственно вследствие прелюбодеяния. Византийское светское

право (Юстиниан и Прохирон), регулируя прежнюю безусловную свободу развода, какая

допускалась древнеримским правом, распространило причины расторжения брака,

допускаемые церковью. Причинами расторжения брака были признаны тогда следующие

обстоятельства: 1. Обстоятельства сторонние, но препятствующие осуществлению цели

брака: а) безвестное отсутствие супруга; для находящихся в плену была назначена 3-

летняя давность; для прочих случаев отсутствие не служит причиной прекращения брака:

жена, не получая известий от отсутствующего мужа и даже услышав, что он умер, должна

идти на место его предполагаемой смерти и удостовериться в ней письменным

свидетельством; б) неспособность мужа к супружескому сожитию (если до брака она не

была известна); в) болезнь, в частности проказа (заразительная болезнь). 2.

Обстоятельства, зависящие от воли супругов, как непреступные (поступление в

монашество даже одного из супругов), так в особенности преступные, а именно: а)

прелюбодеяние, доказанное судебным порядком, но с различными определениями для

мужа и жены (прелюбодеяние мужа тогда только признается причиной развода, когда оно

ведет к разрушению семейной жизни, т. е. когда оно совершено в доме или когда муж

заводит другую постоянную семью на стороне); б) действия жены, указывающие на

возможность прелюбодеяния: если она пьет с посторонними мужчинами или моется с

ними в бане; если проведет ночь (без ведома мужа) вне дома, кроме дома своих

родителей; если она присутствует на конских ристалищах, в спектаклях и на охоте; в)

другие преступления, совершаемые одним супругом по отношению к другому; как-то:

покушение на жизнь, посягательство на целомудрие жены, ложное обвинение в суде

мужем своей жены в прелюбодеянии; г) общие преступления, не имеющие связи с

семейным правом: необъявление другому супругу о заговоре против государя. Из этого

видно, что причины расторжения брака, основанные на преступлениях и пороках,

неодинаково оцениваются по отношению к мужу и жене. Та же разница к невыгоде жены

замечается и в последствиях развода: муж в любом случае мог вступить в брак, жена же,

признанная виновной, заключалась в монастырь, откуда в течение первых двух лет могла

быть извлечена только волею мужа, в противном случае оставалась там навсегда.

По учению древнерусского права, прекращение брака обусловливалось только

физической смертью. В языческую эпоху господствовало понятие, что брак (с одной

женой) простирается и за пределы гроба: на это указывает сожжение вдовы у руссов при

смерти мужа, так подробно описанное арабскими историками. Массудирао сказывает:

"Если умирает муж, то сжигают вместе с ним и его жену живою; но если жена умирает, то

мужа не сжигают. Если умерший был холост, то его женят после смерти, а женщины

стремятся сами быть сожженными, чтобы войти в рай" (ср. Котляревского "О

погребальных обычаях").

Смерть политическая (лишение всех прав состояния, поток и разграбление), а равно и

отдача в рабство не прекращали брака. На поток выдавали именно с женой и " детьми (см.

Рус. Пр. Кар., 5). Согласно с установившимся воззрением на политическую смерть, и в

новой истории (после Петра), хотя установился новый взгляд на дело, уцелели остатки

прежнего. Именно Петр в 1720 г. (П. С. 3., № 3628)) позволил женам сосланных в вечную

каторжную работу или выходить замуж за других, или поступать в монашество, или

оставаться вне брака. Но здесь не указано, должна ли в таком случае жена испрашивать на

то особое разрешение от духовной власти, т. е., иначе, неизвестно, признана ли здесь

ссылка за обстоятельство, прекращающее брак или за причину расторжения брака. Но

потом в указах, издаваемых на основании предыдущего, законодатель усвоил

определенный взгляд на это, именно, что вечная ссылка ведет лишь к дозволению

оставшемуся супругу подать просьбу о вступлении в новый брак и что такое разрешение

дает синод (ук. 1753), который, впрочем, в 1767 г. делегировал это право епархиальным

архиереям (П. С. 3., NN 10086, 10101, 12934). Уже в XIX в. это право жен распространено

и на мужей (1804 г., П. С. 3., № 21276). Но какая именно ссылка ведет к расторжению

брака или что называется вечной ссылкой, оставалось неуясненным до 1808 г., когда, по

особому запросу синода, было разъяснено, что под этим разумеется всякая ссылка на

поселение. При этом, очевидно, имелось в виду более то обстоятельство, что супруг,

помимо своей волн, должен уйти на далекое расстояние от местожительства другого

супруга; более чем лишение прав состояния, соединенное со ссылкой. Этим объясняется,

почему весьма поздно (в 1843 г.) то же правило распространено на жен преступников,

заключенных в арестантские роты. То же еще более открывается из того обстоятельства,

что в случае желания другого супруга следовать за осужденным на место ссылки это ему

позволяется (1818 г., № 27231), и брак в таком случае остается в своей силе, чего, конечно,

не могло быть, если бы определяющим моментом прекращения брака было лишение прав

(смерть гражданская). Это в высшей степени утешительная черта непоследовательности

закона, который хотя и лишает человека всех прав, но не решается лишить его самого

драгоценного из них. Если оба супруга одновременно лишены прав, брак между ними

остается в силе.

Поступление в монашество одного супруга было в Древней Руси законной причиной для

расторжения брака. "Обычай же есть, - говорит указ 1712 г., - что муж с женою согласие

творят, чтобы муж в монаха постригся, а жена бы свободна была пойти за иного. Сей

развод простым кажется быти правильный..." (П. С. 3., № 4022). Он действительно

правильный с точки зрения светского византийского права. До нас дошли и образцы таких

условий между супругами из древнерусского быта. Однако это обстоятельство обратилось

к невыгоде слабейшей стороны и прикрывало собою одностороннее расторжение брака в

других целях. По показанию Котошихина, "муж, найдя жену несоветливою или увечною,

или сам постригается, или умышляет над нею учинить, чтобы она постриглась: бьет и

мучит всячески и вместе с нею не спит..." По свидетельству приведенного выше указа,

супруг, получивший развод от другого, пожелавшего поступить в монастырь, получал

(или выговаривал себе) право на вступление во второй брак. Но законом, впрочем,

довольно поздним (ук. патр. Иоанна 1681 г.), это было прямо запрещено: "Будежена от

мужа пострижется, и мужу ее иные жены не поймать; также и женам по пострижении

мужей своих не ити замуж". Как смотрела правительственная (церковная) власть на это

раньше, сказать трудно: показания памятников неясны (см. примеры решений патриарха

1642 г. по делу Путилова и Иванова в Рус. ист. библ., т. II).

Петровское законодательство обратило особое внимание на эту причину расторжения

брака, преследуя с большой энергией вообще поступление в монашество людей здоровых

и молодых. Именно тогда было установлено, что а) самовольные условия о разводе для

поступления в монашество не дозволяются; б) запрещено поступление в монастырь

одного супруга (позволяется вступление в монастырь одновременно обоим); в) это

позволение обусловливается достижением известного возраста (по прибавлению к

духовному регламенту, речь идет только о жене, которая должна иметь не менее 50-60

лет) и г) положение детей: при малолетстве и необеспеченности детей вступление в

монастырь не позволяется, если даже все вышеуказанные условия есть налицо.

Отсутствие одного супруга из местожительства другого определяется в нашем праве

иначе, чем в византийском: 1) обстоятельство это применяется одинаково как к мужу, так

и к жене; 2) имеется в виду не одно безвестное отсутствие, но и всякое, при котором

является невозможным брачное сожительство (примером может служить упомянутый

выше развод Вельского, по рассказу Герберштейна). Однако и эти постановления о

безвестном отсутствии далеко не были руководящими для практики, как показывают акты

того времени. Из них следует, что хотя супруги не получали развода по отсутствию, но

тем не менее оставшийся супруг заключал брак с третьим лицом; что возвратившийся

прежний супруг в какое бы то ни было время мог предъявить свои права на жену и что,

наконец, именно тогда наступал развод большей частью первого брака, но могло быть, что

и второго. С Петра I в законе сформулировано именно безвестное отсутствие как причина

расторжения брака (см. ук. 1722г.№ 3963 и ук. 1723 г. № 4190). Окончательно установлено

ныне действующее право в 1810 г. (П. С. 3., № 24360). Срок отсутствия общий - 5-летней

и особенный - 10-летний для попавших в плен.

Из препятствий к осуществлению цели брака при совместном жительстве обоих супругов

русское обычное право знает то, которое было в виду и у византийских законодателей, т.

е. неспособность мужа к супружеской жизни. Но в русском праве и в этом отношении не

были усвоены ограничительные условия византийского закона: разводи по этой причине

требовал взаимного согласия супругов: брак расторгался только тогда, когда сам

неспособный подал о том заявление.

Но, кроме этого обстоятельства, признаваемого и ныне действующим правом, русское

обычное право прежних времен знало другое обстоятельство, равносильное

предшествующему, но приписываемое жене - бесплодие: известен случай с вел. кн.

Василием Ивановичем и его супругой Соломонией (1525 г., по Герберштейну; впрочем, в

этом случае наступил собственно неразвод по бесплодию, а насильственное поступление

жены в монашество, которое уже и привело к разводу). Это обстоятельство в новом праве

отнюдь не считается причиной расторжения брака.

Проказа византийского права у нас истолкована, как болезнь в широком смысле слова, так

как это обстоятельство находится в связи с предыдущим. Убеждение, что долговременная

болезнь есть достаточная причина для развода, заметно в обычном праве с древнейших

времен: так, в уставе Ярослава читаем: "Аже жене лихий недуг болит, или слепота, или

долгая болезнь, про то ее не пустити; такоже и жене нельзя пустити мужа". Если

церковное право воспрещало это, значит, жизнь подавала к тому поводы. Пример вел. кн.

Семена Ивановича (1350) указывает, что даже мнимые болезни приводили к разводу с

правом для обоих супругов вступать в новые браки. Что такой взгляд удержался до самого

XVIII в., доказывает синодский указ. 1723 г. (П.С.З., №4190), где, в частности, мы читаем:

"Разлучающихся мужа и жену от брачного союза за болезнями отнюдь без синодального

рассуждения не разводить и не постригать; токмо исследовать о том обстоятельно и

опасно, по свидетельствовав болезни докторами, присылать доношеиия с письменным

свидетельством в синод и ожидать синодской резолюции". Из этого постановления

очевидно, что причиной развода признавалась всякая болезнь (продолжительная и

неизлечимая); что и в XVIII в. по этой причине мог быть дан развод синодом: что,

наконец, по общему порядку болезнь вела к пострижению, т. е. и эта причина сводилась к

поступлению в монашество, хотя в действительности болезнь, а не поступление в

монашество здесь была причиной развода. Неволин замечает, что это самая

неосновательная причина, потому что помощь больному супругу есть одна из

высочайших обязанностей другого. Но древнее право допускало эту причину не по воле

здорового, а по воле больного супруга, для которого семейная жизнь могла быть только

тягостью, а успокоение в молитвах в монастыре, служившем в то время больницей,

единственным счастливым выходом. В одном из могилевских актов развода для

поступления в монашество заявление о разводе делается не здоровым мужем, а больной

женой о том, что она, "сделавшись больном, не может жить уже в супружестве и служить

мужу, а потому должна удалиться на покуту и хочет быть черницею" (1609). Такая

причина, несомненно, уважительнее требований развода по некоторым другим причинам.

Вышеприведенный факт насильственного удаления мнимобольной жены вел. кн. Семеном

Ивановичем есть злоупотребление этим началом.

Нравственные причины расторжения брака. Из них византийское право знает только одно

- прелюбодеяние, так как все другие порочные действия жены, перечисленные выше,

сводятся к предположению о прелюбодеянии. Русское право отличается в этом

отношении от византийского двумя чертами.

а) Равенством условий для мужа и жены при разводе по этой причине. Право это

достигнуто было не сразу. Нечего говорить о временах язычества, когда допускалось не

только многоженство, но и наложничество. Однако мы видели, что и в христианскую

эпоху не скоро исчезло многоженство; наложничество же оставалось в полной силе

довольно долго. В XII в. вопрошание Кириково свидетельствует о том весьма наивно, но

несколько загадочно: "Рех ему: а аже, владыко, се друзи наложницы водят яве и дети

родят, яко со своею, а друзи с многими отай рабами; которое луче? - Се не добро, рече, ни

се, ни оно. Рех: владыко, аже пустити свободна? (вероятно: может ли жена по этой

причине расторгнуть брак?). Сде, рече, обычай несть таков; а лепше иного человека

вскупити, абы ся и другая потом казнила" (может быть: лучше наказать денежным

штрафом, чтобы и другим это было неповадно), т. е. здесь не позволяется расторгать брак

по открытому прелюбодеянию мужа. В конце концов, однако, устанавливается равенство

условий для мужа и жены по отношению к этой причине развода.

б) Другое отличие русского права касается последствий расторжения брака по

прелюбодеянию: когда установлено правило, что это обстоятельство ведет к расторжению

брака и при виновности мужа точно так же, как и при виновности жены, то и запрещение

нового брака для виновного супруга стало простираться на обоих супругов.

Замечательную черту в этом отношении в обычном праве составляет требование, чтобы,

расторжение брака и по этой причине было основано на взаимном согласии обоих

супругов: из актов допетровской Руси видим, что если брак уже был расторгнут духовной

властью по причине прелюбодеяния, то супруги иногда продолжали его или потом

окончательно расторгали по взаимному соглашению.

Кроме указанных выше причин, которые сами по себе ведут к расторжению брака,

древнерусское право допускало расторжение по несогласной жизни супругов, несмотря на

то, что оба супруга отличаются верностью, здоровьем и пр. Брак имеет целью, по

выражению памятников обычного права, "совет", т. е. единение идей и чувств. Само

собою разумеется, что несогласия супружеской жизни должны проявиться в фактах,

определенных действиях одного или обоих супругов: самые же действия могут быть

вызваны или экономической невозможностью поддержания семейной жизни, или

несогласием между родственниками жены и мужем (например, в княжеских семействах

при войне зятя с тестем), или порочностью и даже преступлениями одного из супругов.

Правда, а актах попадаются случаи развода по соглашению обоих супругов, ничем не

мотивированные, кроме несогласия, "недоброй жизни", но здесь, очевидно,

подразумеваются объективные фактические проявления несогласия (не простое

"несходство характеров"). Об этом свидетельствует памятник XII в.: "ожели вельми зло

будет, яко не мочи мужю держати жены, или жена мужа": если, например, муж

задолжавший и пьяница, который пропивает одежду у жены, то развод допускается

(следует думать, что здесь экономическое расстройство дел мужа предполагается уже

бывшим до брака и неизвестным прежде жене, а затем по наступлении брака оно

становится причиной развода лишь тогда, когда является результатом порочности мужа).

В актах есть случаи разводов, мотивированных просто одной бедностью; но под этим,

конечно, скрывается несогласие - естественный результат мелких счетов, возникающих от

гнетущей нужды. Точно так же развод по несогласию супружеской жизни мотивируется

иногда преступными действиями одного супруга против другого; например, жена

подводит воров к имуществу мужа; устав Ярослава говорит: "если жена ведет мужа

покрасти клеть или товар..." Это лишь отчасти напоминает учение византийских законов о

таких преступлениях одного супруга против другого, как, например, покушение на жизнь,

которые могут повести к лишению прав, а потому и к расторжению брака; те

преступления, о которых говорит русское право, потому ведут к расторжению, что

указывают на несогласие семейной жизни. В чистом виде эта причина, не осложненная ни

бедностью, ни преступлением, является в сказаниях Котошихина, Мейерберга и в

некоторых актах.

Котошихин рассказывает: "И будет которая жена бывает противна, побои его (мужа) и

мучения не терпит, жалуется сродникам своим, что он с нею живет не в совете, а бьет ее и

мучит всячески, - и те сродичи на того человека бьют челом патриарху, или большим

властям", которые после обыска через домашних и соседей отдают виновного в

монастырь на смирение на 1/2 года или год; если муж по возвращении в дом не

исправится, то "их разведут и животы их им разделят пополам, и до семи лет им одному

жениться на иной, а другой - за другого итти замуж неповелено" (XIII, 10). Однако эту

причину развода нельзя смешивать с произволом не только одной стороны, но даже и

обеих, как видно из приведенных примеров расторжения брака даже по причине

прелюбодеяния *.

______________________

* В решении св. синода по делу Мусиных-Пушкиных 1805 г. говорится: "Что касается до

раздоров, происходящих между супругами, то. по содержанию 9-го ст. Евангелия от

Матфея 19 гл., не согласия их не могут служить основанием к расторжению брака" (О.

Горчаков, прилож. № X).

______________________

Порядок совершения развода в Древней Руси есть или письменный договор между

супругами, представленный светскому или духовному суду, или односторонний акт -

отпускная со стороны мужа жене. В Московском государстве мало-помалу утвердилось

правило, что развод дается епархиальной властью по жалобе одной стороны или по

просьбе обеих. Однако и тогда весьма часто разводные письма утверждались местным

духовным отцом - священником. Законодательство XVIII в., разрешив совершение брака

священникам, в деле расторжения шло обратным путем к большей и большей строгости

требований. Указом 1730 г. запрещено духовным отцам прикладывать руки к

самовольным разводным письмам, под тяжким штрафом и наказанием и даже лишением

священства (П. С. 3., № 5655). Но в 1767 г. (П. С. 3., № 12935) синод опять заметил, что

"распускные письма, в противность Закона Божия и правил св. отец, священно- и

церковнослужители пишут, а другие, безрассудно утверждая оные быть правильными,

таковые браки (разведенных) венчают". Поэтому синод приказывает объявить священно-

и церковнослужителям, "дабы они никому ни под каким видом разводных писем не

писали, и по оным... мужей от живых жен и жен от живых мужей не венчали; а ежели кто

за сим обязательством в таковых преступлениях окажется, оные судимы и извержены

будут от своих санов неотменно, и о том их всех обязать крепчайшими подписками".

Затем право давать развод было предоставлено епархиям и лишь в особых случаях синоду

(для поступления в монашество и по болезни). Но с 1805 г. утвердился обратный порядок:

бракоразводные дела по общему правилу принадлежат синоду, по исключению -

епархиальным архиереям (по лишению прав, по безвестному отсутствию).

Независимо от этого до начала прошлого века продолжали еще писать условия между

супругами о раздельном сожительстве; такие условия хотя и не принимались за

расторжение брака, но были условиями о разлучении от стола и ложа (separatio quodad

mensam et to-rum). В этом смысле гражданские суды считали себя вправе принимать их к

явке и укреплению. Так поступила гражданская С.-Петербургская палата, приняв к

совершению в 1819 г. запись между отставным поручиком Шелковниковым и его женой о

раздельном жительстве с обязательством мужа выдавать средства на содержание жены;

запись утверждена и сенатом. Но св. синод нашел такую запись противной каноническому

праву: с ним согласились министерство духовных дел, комиссия составления законов и,

наконец, государственный совет в департамент законов и в общем собрании. При этом

законом утверждено правило, что "никакие в гражданском управлении места и лица не

должны утверждать между супругами обязательств и других актов в коих будет

заключаться условие жить им в разлучении". Государственный совет распространил это

правило иа все христианские издания, не исключая и тех, "в коих брачный союз

принимается за гражданский акт". С тех пор в действующем праве не существовало

развода {separatio), который служил субсидиарным средством при невозможности

расторгнуть брачный союз.

ВЗАИМНЫЕ ОТНОШЕНИЯ СУПРУГОВ

1. Личные

Личные отношения супругов могут быть установлены или на рабстве одной стороны

(именно жены), или на власти и подчинении, или, наконец, на равенстве. На каком из этих

оснований построен супружеский союз у нас в древнее время, исследователи

придерживаются разных мнений: одни склоняются к признанию лишь власти мужа,

другие предпочитают видеть в супружеских отношениях следы рабства жены. С.М.

Шпияевский, говоря в целом о славянском праве, находит следы рабства в памятниках

польских и чешских, т. е. в памятниках славянских народов наиболее культурных. Он

приводит из Висяицкого статута следующее: "mulier aiitem maritata non habet sui ipsius

potestatem propter maritum suum". Для чешского права он же берег следующее место из

Викторина Вшегердского: "kazda zena jest neswobodna, dokudz muze ma, a jest wezen muza

sweho". Для русского права таких принципиальных выражений в законах не находится.

Зато для древнейших времен указывается несколько отдельных фактов, по-видимому,

доказывающих рабство жены.

В истории все три указанные отношения могут быть найдены в различные эпохи

славянского права е тем существенным отличием Для русского права, что рабство жены

исчезает уже в начале истории, а власть мужа принимает более мягкий характер, чем у

современных других культурных народов.

а) Времена древнейшие. Существенные черты рабства жены состоят в праве мужа на

жизнь и в праве на свободу жены. В доказательство существования первого у древних

руссов нельзя привести ни одного древнейшего свидетельства даже мифического времени

(ср. суд. над женой кн. Владимира Рогнедой). В доказательство права на свободу жены

приводится обычно рассказ летописи о поединке Мстислава с Редедей Касожским

(1024г.): "Рече Ределя к Мстиславу: аще одолевши ты, то возьмеши именье мое, и жену

мою, и дети моя, и землю мою; аще ли аз одолею, то возьму твое все. И рече Мстислав:

тако буди". Если и признать это не баснословным рассказом, во всяком случае, здесь речь

идет об условии варвара касога е русским князем, также одичавшим в своих азиатских

владениях. Общая ссылка на способы совершения брака через покупку и похищение,

необходимо приводящие к рабству, уже ослаблена нами указанием на то, что у восточных

славян с древнейших времен имеет место и брак через приведение, и что самое похищение

фиктивно, что, наконец, различие жен и наложниц ясно указывает на различие брака и

рабства. Затем в доказательство права мужа на свободу жены может быть приведен

случай 1024 г., т. е. рассказ летописи о голоде в Суздальской земле, когда мужья отдавали

своих жен челядинам для прокормления; это выражение означает, по-видимому, что

мужья передавали сами своих жен своим рабам для прокормления жен. Но под угрозой

голодной смерти человек действует не по сознанию права, а под давлением крайней

необходимости, нарушающей право.

В доказательство рабства жен в древнейшие времена могут быть приведены аналогичные,

но более решительные сказания из времен более поздних, именно свидетельства о

донских казаках и сибирских пионерах. О первых Ригельман рассказывает следующее:

"Великому жена была уже не мила и неугодна, или неудобна ради каких-нибудь причин,

оных менять, продавать и даром отдавать (муж) мог, водя по улице вкруг крича: кому

люба, кому надобна? За продерзости, за чужеложство, за иные вины, связав руки и ноги и

насыпавши за рубашку полны пазухи песку, и зашивши оную, или с камнем навязавши, в

воду метали и топили, а иногда убивственно мертвили". ("Ист. о донских казаках"). Но в

этих случаях мы имеем дело не с браком, а с рабством; выражение Ригельман а, что казаки

стали "брать за себя" пленниц-турчанок, калмычек и пр., принадлежит самому

Ригельману, а не исторической действительности; ибо из его же рассказа видно, что то

были некрещеные пленницы-наложницы, а не жены. Что касается до сибирских

колонизаторов, то их сожительницы, которых они закладывали на время и продавали,

хотя и названы в указе патриарха Филарета женами, но из других свидетельств

оказывается, что эти мнимые жены ими похищены и служат им вместо жен, и некоторые

также некрещеные. Во всяком случае, здесь эти явления рассматривались не как право, а

как правонарушение и преследовались властью, следовательно, являются для нас

фактами, а не свидетельством о праве.

Отвергая существование рабства жены в историческое, особенно христианское время, мы

отнюдь не отрицаем зависимости жены от власти мужа, зависимости гораздо более

значительной, чем в последующие времена, даже в Московском государстве.

б) Власть мужа над женой в Московском государстве. Можно подумать, что и в

Московском государстве брачное право не ушло далеко от состояния рабства.

Утверждают, что мужу принадлежало право распоряжаться личностью жены как по

обычаю, так и по закону. Относительно первого можно привести акт 1644 г. (Русск. ист.

библ., т. II, № 238) - жалобу крестьян Кижского погоста царю, где крестьяне, говоря

вообще о тяжести податей и повинностей, пишут: "Платим мы всякие твои государевы

доходы, жен своих и детей закладываючи". Что разумеется здесь под закладом? Думаем,

что не служилая кабала, а временное услужение, ибо в их записях на служилые кабалы

муж всегда сам с женой и несовершеннолетними детьми отдает себя в кабальное

холопство (см. Акты, отн. до юрид. быта, II, стр. 26). В смысле служилых кабал нельзя

истолковать известное место Уложения царя Алекс. Мих., XX, 43): " а будет кто в

голодное время сам себя с женою, или сына или дочь отдаст в работу на прокорм..." Здесь

та разница от обыкновенных служилых кабал, что запись имеет срочное значение (а не

пожизненное). В тексте Уложения делается различие между правом мужа на жену и

правом отца на детей; первая идет в услужение не иначе как вместе с мужем, вторые

могут быть отданы отдельно (но только в услужение).

Установление общего местожительства супругов и сообщение правосостояния, как

известно, имеет то значение, что жена должна следовать за мужем в его домицилий и

разделять с ним его общественное положение; это общее правило, имеющее силу и

теперь, в древнейшем праве могло привести к ограничению и полному лишению свободы

жены. Общее местожительство и сообщение прав состояния для древнейшего времени

имело весьма невыгодное для жены значение, потому что из него истекали выдача на

поток с женой и с детьми и продажа в рабство за долги и за преступления мужа. Но это

рассматривается в истории уголовного и гражданского (обязательственного) права. В

московском праве оно не имеет уже такой строгости: местожительство может быть даже

определено домицилием жены; об этом свидетельствуют те акты, которыми определяются

имущественные отношения супругов в случае вступления мужав дом жены. В своем месте

мы скажем, что муж в этом последнем случае меняется ролью с женой, приносит ей

приданое и т. д. Но для обратного уравновешивания таких фактов в московском праве

можно согласиться на затворничество жен, причем местожительство является

заключением жены, пожизненным лишением ее свободы властью мужа. Так можно

подумать, судя по свидетельствам иностранцев, например, Герберштейна и Майерберга (о

воспрещении женам выходить из дому, даже в церковь, о гаремном заключении их в доме

и о закрытых выездах). Все это может быть отнесено только к высшим классам,

заразившимся татарскими обычаями, но не к огромному большинству сельского

населения. Обратные же сведения об уличной распущенности женщин, сообщаемые теми

же авторами, относятся к городской черни.

Право наказания жены. Свидетельства об обычном правев этом отношении далеко не

равного достоинства; наименьшее значение имеют показания иностранцев

анекдотического характера (каков анекдот Герберштейна о муже-немце и жене русской,

якобы свидетельствующий о привычке русских жен к наказаниям от мужа). Большее

достоинство имеют показания русских источников, например, Домостроя, из которого

видно, что обычное право стремилось урегулировать право наказаний орудиями и

(допуская наказания болезненные, но не членовредительные). Это подтверждается и

судебными актами (например, 1640 г.), где обычное право относительно этого вопроса

выражено так: "Смирять жена своя по вины и полюдцки, а не безвечьем" (ак. юрид., стр.

313). Способы регуляризации состоят: а) в брачных контрактах, как свидетельствует об

этом Коллинз (Чт. в об. ист. и др., 1846); б) в суде и в) в возможности расторжения брака

по причине жестокости обращения.

Простиралось ли право наказания до права мужа на смертную казнь жены за

преступления? Такое право, как известно, принадлежало мужу по законодательству почти

всех даже культурных народов; оно определено и в памятниках византийского права,

реципированных у нас (Закон судный людей). Прохирон и Эклога позволяют мужу убить

соучастника в прелюбодеянии жены безнаказанно; следовательно, такое же право ео ipso

предоставлено и относительно виновной жены. В пример того же права у европейских

народов можно привести постановление фризов, указывающее, что брачный меч не

пустой символ в руках мужа.

В русских памятниках; и законодательных и бытовых, не находим этого права. Из древних

законодательных памятников сошлемся на договор русских с немцами 1229 г., где

находим: если русин застанет латинина со своею женою, то платится 10 гривен (ст. 17).

Постановление это тем замечательнее, что оно помещено именно в договоре с немцами, у

которых, как мы видели, господствовало в этом случае право меча. В Русской Правде

(Кар., 101) находим: если кто убьет жену, то тем же судом судити, как мужа; если же

будет виновата, то полвиры 20 грив., эту статью (см. выше) можно объяснить так, что за

убийство жены (мужем) муж платит полную виру; но если она была убита за вину

(разумеется, прелюбодеяние), то наказание убийце хотя и понижается вдвое, однако

полагается.

Именно в таком виде мы находим это право в Московском государстве; хотя в московских

законах об этом ничего не постановлено, но судебные акты показывают, что убийство

жены без вины с ее стороны каралось точно так же, как и убийство постороннего, т. е.

смертью. Если жена убита за незначительное преступление общего характера, например,

кражу, то наказание убийце-мужу понижались: назначались членовредительные наказания

(случай 1674 г.). Если жена убита мужем за прелюбодеяние, то наказание убийце

назначалось еще менее тяжкое - кнут. Например, в 1664 г. "Ивашка в убийстве жены своей

винился, а убил де жену свою до смерти за то, что она от него воровала блудно. Учинено

ему наказание: бить кнутом и отдать на частные поруки" (П. С. 3., № 355). Во всяком

случае, и это смягченное наказание показывает, что убийство жены мужем за

прелюбодеяние есть преступление, а не право мужа. Справляясь для аналогии с правами

других славянских народов, находим в них свидетельства, что мужья отказываются

исполнить решение суда (основанное на реципированном праве) казнить своих жен за

прелюбодеяние (сказание о Болеславе II и житие Адальберта). Ввиду этого мы должны

признать неверными рассказы иностранцев (Коллинза) о праве мужа казнить жену в

Московском государстве XVII в.

в) Время после Петра I. По общему закону исторической жизни (закон переживания) ив

московском праве до самого конца Московского государства (замены его империей)

можно еще наблюдать устарелые черты древнейшего несвободного состояния жены,

между тем как жизнь уже давно ушла вперед и создавала учреждения, совершенно

противоречащие рабству жены. Уже тогда наклонность к установлению равенства

супружеских отношений выразилась как в . идеях литературных, так и в учреждениях. В

одном и том же хранилище устной словесности, например, в пословицах, можно найти и

следы рабства жены, и высокие черты гуманного и цивилизованного права. Уже тогда

выражается то же стремление в законе. Не будучи равными между собою во внутренних

отношениях, муж и жена пользовались равенством в своих отношениях к третьим лицам -

к детям и к обществу. Правоспособность и дееспособность жены ничем не ограничены

(см. Суд. 1-й, 52 и 49). Что касается времени после Петра, то наше законодательство

богато только определениями по вопросу о праве местожительства жены: именно о праве

жены не следовать за мужем в случае ссылки за преступления; об обязанности жен

крестьян следовать за мужем при высылке их помещиками на поселение в Сибирь (ук.

1760. - П. С. 3., № 11166); об обязанности жены следовать за мужем - иностранным

поданным. Относительно же прочих прав личности мы находим здесь весьма немногое.

Собственно их коснулся только устав благочиния, или полицейский 1782 г. Здесь об

обязанностях мужа выражено следующее общее правило: "Муж да прилепится к своей

жене в согласии и любви, уважая, защищая и извиняя ее недостатки, облегчая ее немощи,

доставляя ей пропитание по состоянию и возможности хозяина". Здесь мало можно найти

определенных постановлений, кроме последнего - обязательства мужа доставлять жене

пропитание по состоянию. Слова устава благочиния вошли в X том Свода законов почти с

буквальной точностью. Вообще личные отношения супругов с положительной их стороны

неуловимы для законодательства. Столь же неполно могут быть определены и отношения

жены к мужу, т. е. обязанности подчинения мужу. В том же уставе 1782 г. они выражены

так: "Жена да пребывает в любви, в почтении и послушании к своему мужу и да оказывает

ему всякое угождение и привязанность, аки хозяйка". И это постановление вошло в Свод

законов, но уже не с такой точностью: в Своде прибавлено весьма характерное выражение

- "в неограниченном послушании". Понятие "неограниченности" власти было однажды

выражено в нашем законодательстве до издания Свода, а именно в одном сенатском

решении 1802 г. (П. С. 3., № 20519); тогда возник вопрос об отношении родительской

власти к власти мужа, причем сенат выразился так: "Одно лицо двум неограниченным

властям, каковы суть родительская и супружеская, совершенно удовлетворить не в

состоянии, а особливо в случае могущей быть между изволениями их

противоположности". Но это понятие, противоречащее историческому ходу

предшествовавшего законодательства, высказано сенатом мимоходом и не должно было

входить в букву закона. Будучи взято в буквальной точности, оно должно бы вести к

отказу жене в праве иска на мужа по какому бы то ни было делу, чего наше

законодательство не отнимало у жены ни прежде, ни ныне. Что послепетровское право

шло не назад, а поступательно в деле определения равенства в отношениях супругов друг

к другу, это доказывается характером законодательства этого временив определении

имущественных отношений супругов.

2. Имущественные отношения супругов

Также могут быть установлены и действительно устанавливаются по трем началам: 1)

подчинения имущества жены праву мужа, 2) общности прав на имущество обоих

супругов, 3) раздельности имущественных прав каждого из супругов. Типическим

построением права по первому началу считается древнеримское; типом права семейной

общности имущества может быть признано немецкое; наконец, образцом раздельности

имущества супругов может быть славянское право, преимущественно русское. Однако то,

что сказано здесь о древнеримском, германском и славянском праве, нужно принимать не

без ограничений: и в древнеримском праве можно наблюдать некоторые права жены на

имущество, и в немецком - некоторые признаки раздельности имущественных прав

супругов.

Что же касается славянского права, то и в нем можно отыскать все три указанные типа в

последовательном историческом развитии: древнейшее время, когда личные отношения

основаны назависимости жены, в имущественных отношениях нельзя отыскать ни

раздельности прав супругов, ни даже общности их: вместе с лицом жены и самое

имущество ее подчиняется власти мужа. Во второй период, до XVIII в., у русских

господствует начало общности семейного имущества с существенными исключениями в

пользу раздельности некоторых из этих имуществ. Только в XVIII в. устанавливается

законом ныне действующего право полной раздельности имуществ супругов.