Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права

Подождите немного. Документ загружается.

а) Древнейшая эпоха - подчинения имущества жены власти мужа - не может быть

исследована с надлежащей точностью по недостатку исторических данных. Некоторый

свет проливают только летописи о браке у полян: "заутра приносят по ней, что вдадуче" -

это приданое, которое отдается за невестой в руки и во власть мужа. Впрочем, как в

личных отношениях супругов рабство жены исчезло в доисторические времена, так и в

имущественных отношениях нельзя уже отыскивать полного поглощения прав жены

правами мужа. Этим отчасти объясняются факты, на которые ссылается Неволин, находя

и в ту первобытную эпоху следы раздельности имуществ, указывая на пример Ольги, у

которой был свой город (Вышгород), свое село Ольжичи, свои звериные и птичьи ловли.

Он сослался также на сагу об Олаве, по которой русская княгиня имеет свое отдельное

войско. Все эти примеры взяты из княжеского права, а княжеское право, несмотря на

смешение в нем публичных начал с частными, не может быть признано образцом

отношений частных: так, Вышгород называется городом Ольги потому, что в то время, в

малолетство Святослава, Ольга была единственной представительницей княжеской

власти; Вышгород же считался княжеским городом по преимуществу для всех князей,

правивших Киевом. Известия саги об Олаве относятся к периоду вдовства Ольги, а

потому ни в каком случае не могут служить для уяснения ее прав на свое имущество по

отношению к правам мужа. Затем можно бы привести в доказательство раздельности

имущественных прав жены и мужа ту статью договора Олега, в которой говорится о

взыскании с убийцы, когда он скрылся: все имущество убийцы поступает родственникам

убитого, за исключением той части, которая следует по закону жене. Но это

постановление явно составлено под влиянием византийского права, ибо, по Русскому

праву, даже позднейшему, умышленный убийца выдается на поток и разграбление вместе

с женой и детьми.

Однако в Русской Правде содержится несколько указаний на имущественные права жены,

что и приводится обычно в доказательство существования принципа раздельности

супружеских имуществ уже в то время (в XI-XIII вв.). Но все указания Русской Правды на

этот счет заключаются в той части ее, где она ведет речь о наследстве, т. е. заключает в

себе указания на права жены по прекращении брака, нисколько не уясняя вопроса об

отношениях мужа к имуществу жены при существовании брака. Так как постановления

Русской Правды об этом предмете будут изложены в истории права наследования, то

здесь достаточно заметить, что по смерти мужа жена или остается распорядительницей

общесемейного имущества, или получает выдел наравне с сыновьями, по распоряжению

мужа или по закону. Во всяком случае, постановления Русской Правды относятся уже к

довольно поздней христианской эпохе.

Ссылаются также на "Вопрошание Кириково" XII в., в котором между причинами развода

находим и следующее: "Ожеливельми зло будет, яко не мочи мужю держати жены, или

жена - мужа; или долг мног у мужа застанет, а порты (одежды) ее грабити начнет, или

пропивает; или ино зло..." Эта ссылка ослабляется тем, что а) по этому памятнику

произвольное распоряжение со стороны мужа имуществом жены относится к ее одеждам,

а право на одежду приписывалось и рабам; б) речь идет о распоряжении имуществом

жены для целей порочных и не само по себе ведет к разводу, а приводится лишь как

приблизительный признак полного несогласия супружеской жизни: обращение имущества

жены на удовлетворение долгов мужа не доказывает самостоятельности имущественных

прав; в) единственным средством предотвратить расточение мужем имущества жены

признан развод, чем косвенно утверждается мысль, что при существовании брака нет

средств гарантировать имущественные права жены от произвола мужа. Подобное же

указание могли бы иметь статьи (24 и 25 по нашему изд.) Устава Ярослава о том, что муж,

который уличен в краже конопли, льна, жита, белья и женских одежд, подлежит

уголовному наказанию. В уставе Владимира в числе дел, подлежащих суду церкви,

упоминается "пошибанье (ссоры) между мужем и женою о животе", т. е. движимом

имуществе. Здесь действительно можно видеть доказательство прав жены на вещи, не

только принесенные ею в виде приданого, но приобретенные собственным трудом ее во

время брака; но часть этого имущества должна быть признана не собственным

(отдельным) имуществом жены, а имуществом, предназначенным на общее содержание

семьи ("жито"). Вообще же редакции уставов Владимира и Ярослава, дошедшие до нас,

могут изображать порядки довольно позднего времени.

Итак, повторяем, для древнейшего времени у нас нет средств разрешить вопрос об

имущественных отношениях супругов с научной точностью. Но представленные факты и

соображения дают возможность предположительно установить такой порядок развития

этого института в 1-й период.

1) Когда брак совершается через похищение и покупку жены, то об имущественных

правах жены не могло быть и речи,

2) Когда установился брак через приведение, с которым соединялся внос приданого, то

некоторое имущество, именно движимое и в частности женские одежды и украшения, и

вещи, приобретенные личным трудом жены, признаются имуществом жены (не без

участия, однако, прав мужа; см. "Вопрошение Кириково").

3) После принятия христианства, под влиянием церковного права и личные и

имущественные права жены возрастают: кроме прав на приданое, составляющее, так

сказать, peculium жены, за ней утверждается участие в правах на общесемейное

имущество (о чем и свидетельствует устав Ярослава). Таким образом, к концу 1-го

периода относится начало порядков, развивающихся во 2-м периоде, т. е. общности прав

супругов: а) на имущество, назначенное для целей брака; б) на имущество, приобретенное

общим трудом во время брака.

б) Семейная общность имуществ (ХIV-ХVII вв.). Период XIV-XVII вв. как в московском,

так и в литовско-русском праве есть период господства общности семейного имущества.

Неволин признает и для этого времени основным принципом раздельность имуществ

супругов, а признаки общности, заключающиеся в учении о приданом и о правах

наследования супругов одного после другого, считает исключением. Мы на основании

точного смысла памятников должны признать, наоборот, первое исключением, а второе

общим правилом.

Общее право супругов на вещи распространялось: 1) на имущество, предназначенное при

заключении брака на общие цели семьи; 2) на имущество, приобретенное обоими

супругами при существовании брака.

Имущество, предназначенное по заключении брака на осуществление целей семьи, суть

приданое се стороны жены и вено со стороны мужа.

Так как в памятниках московского права недостаточно явно изложено учение об

установлении общесемейных имуществ и в объяснении свидетельств об этом может

возникнуть произвол, то мы приведем аналогичные постановления литовско-русского

права, но лишь для уяснения права Московского государства. По праву статута, брак

устанавливает такие имущественные отношения: жена приносит в общую семейную массу

имуществ приданое, приносит его не мужу, а семье. Если цель брака - рождение детей -

достигнута, то имущество, принесенное в виде приданого, остается навсегда в

распоряжении семьи, т. е. идете наследство детям, подобно имуществу мужа. Но детей

может и не быть, и жена может пережить мужа, а между тем муж при жизни может

потребить имущество жены. Для предупреждения этого муж при совершении брака или

после совершения его обеспечивает целость приданого жены посредством залога на

известной части своего собственного имущества; это называется веном. Первоначально не

было определено, на какой именно части его имущества может быть дано мужем такое

обеспечение. Но впоследствии злоупотребления в пользу жены и во вред родственникам

мужа заставили установить закон, по которому муж может записать вено жене лишь на

третьей части своего имущества. Акт установления такого залога называется веновной

записью. Сила его такова: по смерти мужа вдова может владеть записанным ей

имуществом в виде вена до тех пор, пока наследники мужа не уплатят ей суммы, в

которой дано было это обеспечение и которая, предполагалось, равняется внесенному ею

приданому. Затем при существовании брака и муж и жена распоряжаются всяким

имуществом сообща, и сделки совершаются всегда от имени обоих супругов. Следы такой

общности имущественных прав супругов остаются и ныне в Своде законов - в местных

постановлениях для губерний Черниговской и Полтавской. В изложенных постановлениях

Литовского статута весьма ясны черты римской детальной системы (хоть и не без

значительных отличий). Трудно решить, насколько здесь выразилось естественное

развитие русского обычного права, и насколько - влияние римского права (в частности,

Эклоги).

Подобные же постановления существовали и в северорусском обычном древнейшем праве

(XVI и XV вв.), но затем приняли здесь несколько иную форму.

Первоначально и здесь мужья, получая приданое, записывали, взамен его, женам

недвижимое имущество, что имеет совершенно одинаковое значение с веном, хотя так и

не называется. Обыкновенно акт, обеспечивающий приданое, давался в форме завещания,

которое, однако, писалось тотчас по заключении брака. Результатом могло быть или

восстановление приданого, или (что чаще) переход в собственность пережившей супруги

записанного ей мужем имущества. При существовании брака сохранялось общее право

супругов как на приданое, так и на записанную жене часть имущества мужа. При

отсутствии завещания в пользу жены той же цели обеспечения приданого служило

законное установление, по которому переживший супруг или супруга пожизненно

пользовались вотчинами другого, если не вступали во второй брак (см. Пек. суда, гр., ст.

88, 89). Такие формы заменяли в северорусском праве вено западнорусское и propter

nuptias donatio римского права. Он же служил основанием общности прав супругов при

жизни на имущество, назначенное для целей брака, т. е. достигали тех целей, которые

имелись в виду в дотальной системе и системе статута *.

______________________

* Само собою разумеется, что этим целям не могут служить те обычные подарки,

которыми стороны обмениваются перед свадьбой; поэтому, например, если холмогорец

Феодор Яким в 1711 г.. рассчитываясь с тещей за приданое своей жены, упоминает о двух

полотенцах своего брачного дара, то это не имеет никакого отношения к donatio propter

nuptias. ибо из доходов такого имущества нельзя было "обеспечить нужды брачной

жизни", как справедливо определяет проф. Сергеевич значение dos и donatio (Лекции

иисслед.. 1899. стр. 363, ср. стр. 366).

____________________

Имущественные отношения супругов, по московскому праву, строятся так в отношении к

приданому:

Жена приносит приданое, большей частью движимое имущество, в частности одежду,

украшения и деньги; но в приданое поступали также и недвижимые вещи, что носило

иное специальное название - "наделок". Из двух супругов не всегда именно жена

приносит приданое: иногда эта роль выпадает мужу, когда он входит в дом жены. В таком

случае судьба его имущества совершенно равняется судьбе приданого жены, например,

"Се аз Марко, Клементьев сын... принес своего живота (в дом жены), и хлеба, и платья, и

денег" (следует перечень, Ак. Юрид. стр. 394). Иногда по рядной записи исчисляется

имущество обоих вступающих в брак (см. там же, № 305) с очевидным намерением

установления общности прав на него. Имущество получает характер приданого по особой

сделке - рядной записи, в которой ему составляется точная инвентаризация каждой вещи

отдельно. На основании такой записи происходила впоследствии реституция приданого.

Родители невесты, не заключившие рядной записи, конечно, не могли быть принуждены к

выдаче приданого по закону (хотя случаи заключения брака без рядной составляли редкое

исключение). Не закон, а обычай делал выдачу приданого обязательной для родителей. Но

если выдача замуж производилась не родителями, а братьями или другими

родственниками или казной (когда имущество отца переходило в государственную

собственность), то выдача приданого становилась обязательной для всех разрядов

упомянутых лиц (Рус. Пр. Кар., ст. 103 и 107; ук. 1562 г. о княжеских вотчинах). Однако и

в этом случае закон не определял, какая часть семейного имущества должна идти в

приданое. Еще Русская Правда постановляла: "Выдадут ее (сестру) братья замуж, как

могут".

Во время существования брака приданое остается в общем распоряжении обоих супругов,

а не одного из них в частности. Это обозначалось в рядных записях, например, так: "Се аз

Иов Мих. дал есми дочери своей Настасьи и зятю своему Мине наделка..." (Ефименко: "О

приданом", стр. 36). Из множества актов, свидетельствующих об общности прав супругов

на приданое, приведем лишь следующий: "А что моя вотчина, - говорит один завещатель,

- придания жены моей... и ту вотчину, по совету жены своей... отдал к Троици" (Тверск.

акты, изд. С. Шумакова, вып. 1 , № 47). Отсюда возможность коллективных

завещательных актов мужа и жены (и детей) на одно и то же имущество: "Духовную

писал по Аннину велению и по Григорьеву... церковный дьячек Ларка... а до ся мест мы

Анна да Григорий тою деревнею владеем, и нам с тое деревни свое... "подати государевы

платить" (П. И. Беляев. "Древнерус. завещание", стр. 17). Что жена не была единственной

собственницей приданого, это доказывается фактами отчуждения приданого мужа. Что,

однако, муж не может считаться собственником приданого жены (как думает Неволин),

доказывается сделками, где муж распоряжается приданым с согласия жены(например,

муж покупает имение у своей жены, ее зятя и его жены; (ак. юрид., № 103), и законами,

воспрещающими такое отчуждение без согласия жены: новоуказная статья 1676 г.

запрещает мужьям продавать приданые вотчины своих жен (П. С. 3., № 650); указ 1679 г.

воспрещает укреплять такие акты в поместном приказе (П. С. 3., № 751). В частности,

отношения к приданому обоих супругов таковы: владение - общее; пользование

некоторыми вещами - раздельное; распоряжение недвижимостью - общее: "и мы, со своею

женою поговоря, дали есми по любви то село сыну своему Ивану", - говорится в одном

акте (Ак. Федотова-Чех., № 94).

По прекращении брака смертью мужа, когда не осталось детей, наступает право жены на

восстановление ее приданого, а в случае ее смерти то же право переходит к ее

родственникам (Пек. суда, гр., ст. 91). Средство восстановления есть преимущество,

даваемое требованию приданого предвсеми прочими требованиями. При этом

наблюдались следующие правила: вещи потребляемые (платья и пр.) возвращаются "по

душе" (по совести); вещи непотребляемые возвращаются по рядной записи; имущество,

хотя не принадлежащее к приданому, но связанное с ним нерасторжимо (холопы и

крепостные мужа, женившиеся на рабынях жены), возвращаются вместе с приданым (Ул.

XX, 62). Принадлежности приданой вещи, отнятые от нее во время существования брака,

восстанавливаются (П. С. 3., № 644). Подобные же правила соблюдались и при

расторжении брака. В XVII в. описанный строй имущественных отношений супругов

изменяется главным образом под влиянием византийского права узаконениями патриарха

Филарета Никитича 1627-1628 гг., в частности, право на пожизненное владение родовыми

и выслуженными вотчинами умершего супруга уничтожается для пережившей жены;

равным образом отменяются и записи мужем вотчин в пользу жены за ее приданое,

взамен этого жене отдается право на 1/4 движимого имущества мужа; восстановление

приданого для нее гарантируется, При детях, однако, жена (как следует заключать из

текста закона и из актов) остается по-прежнему распорядительницей всего имущества,

оставленного мужем. Хотя указы Филарета ссылаются на византийское право и

действительно отчасти воспроизводят его, но и существенно от них отличаются: Эклога

для бездетной жены назначает 1/4 всего имущества мужа (зач. II, гл. 3); законы Филарета

говорят только о движимости. Само собою очевидно, что этими узаконениями

совершенно устраняется участие жены в правах на родовые и выслуженные вотчины при

существовании брака. После Уложения возникло право мужа на 4-ю часть приданого

умершей жены (на основании византийского права).

Общность прав супругов на купленные вотчины. Выше было сказано, что уже в древние

времена (1-й период), вещи, приобретенные общим трудом супругов ("жито") и

назначенные на общие нужды семьи, составляли общую собственность супругов. Это

начало распространяется в московском периоде на всякие приобретения недвижимого

имущества во время брака возмездными способами. В купчих грамотах обыкновенно

означается, что вотчина продана такому-то и жене его; вот один из многих примеров: "Се

аз Василей Романов, сын Негановского, продал семи Демиду Ивановичи) Черемисинову и

его жене и его детям в прок без выкупу вотчину отца своего и свою купленую" *.

Купленные вотчины считаются общим имуществом супругов до Уложения и в самом

Уложении. На этом основании после смерти мужа жена ео ipso становится

исключительной собственницей их: "Купленная вотчина - жене его; вольно ей в той

вотчине, как похочет, нет до нее никому дела" (Ул. XVII.); речь идет о бездетной жене;

при детях, по общей древнерусской норме, благоприобретенное имущество составляет

общую собственность семьи и могло быть поделено между матерью и взрослыми детьми).

Это начало и после Уложения оставалось некоторое время действующим, хотя уже

возбуждало сомнения: уже казалось неясным, кому должны принадлежать купленные

вотчины после бездетной смерти обоих супругов, если последней умерла жена: "такие

купленные вотчины давать ее роду родственникам, или родственникам мужа ее"? -

спрашивали судью практики (П. С. 3., № 634, ук. 1676 г.); закон решил: "та вотчина отдать

в род мужа ее, а ее сродникам не давать". Таким образом, к концу XVII в. общность

имущественных прав супругов постепенно разрушается и подготавливаются порядки,

восторжествовавшие в период империи **.

_______________________

* С. Шумаков. "Угличские акты", № LIX (1596-1597 г. г.).

** См. дальнейшие разъяснения имущественных прав семьи в дополн. Н.

_______________________

Общность обязательственных прав супругов. Общность имущественных прав супругов с

большей ясностью проявляется в отношении к обязательствам. На это указывают

следующие явления: с древних времен несостоятельные должники выдавались кредитору

головой до искупа, т. е. до отработки долга, вместе с женой и детьми; это продолжалось

до конца XVII в.; указом 1688 г. (П. С. 3., № 1283) велено "выдавать мужей с женами, а

жен с мужьями". В древнейшие времена то же применялось и к обязательствам,

возникающим из преступлений (выдача на поток); но в XVII в. в Московском государстве

это было отменено: "отдавать истцам без жен", - говорят новоуказные статьи от 1669 г.

(ст. 16 и 22).

Равным образом жена может избежать ответственности по обязательствам мужа,

возникшим вследствие порочности его: в 1673 г. в Вел. Новгороде жена посадского

человека подает явку, что ее муж пьянствуя дает кабалы на большие суммы, а она с

детьми "про то не ведает" (Челобит., изд. Куприяновым в Отеч. Зап. 1855 г.). По

прекрашении брака смертью мужа вдова отвечает по обязательствам мужа не в качестве

наследницы, а в качестве жены; это весьма древнее начало очень ясно обозначено в

Псковской судной грамоте, которая говорит, что жена и дети ни в каком случае не могут

отказаться от уплаты за ссуду, полученную их покойным мужем и отцом (ст. 85), между

тем как боковые наследники тогда только отвечают за ссуду, полученную наследодателем,

когда предъявят права наследства (ст. 86). Еще в Уложении царя Алекс. Мих. можно

найти следы того же начала; там, в частности, говорится: "После умершего долг платити

жене его и детям" (X 203). Но во второй половине XVII в. под влиянием византийского

права церковная власть начинает проводить противоположный принцип, как это находим

в одном решении патриарха Никона 25 июля 1657 г. (П. С. 3., № 21); однако старое начало

и до сих пор живет в обычном праве русского народа. Благодаря общему началу

солидарной ответственности по обязательствам всех членов семьи не было надобности

требовать, чтобы договоры были заключены от имени всех членов семьи; но тем не менее

договоры, именно кабалы, всегда пишутся от имени мужа, жены и детей их.

в) Раздельность имуществ супругов (эпоха XVIII-XIX вв.). Уже в московскую эпоху оба

супруга могли обладать и имуществом, принадлежавшим каждому из них в раздельности;

из имущества мужа это его родовые вотчины и жалованные; из имущества жены -

вотчины, доставшиеся ей по наследству от родственников во время существования брака;

вотчины, полученные ею в виде дара, если дарственная совершена на ее имя.

В конце XVII в. замечается явная наклонность к признанию раздельных прав каждого

супруга на отдельные части общесемейного имущества; именно за мужем -

исключительного прав а на купленные вотчины (закон царя Федора Алекс. 1679 г.

говорит: "а жене умершего до той вотчины дела нет"), аза женой - исключительного права

на ее приданое (см. П. С. 3., № 675). В XVIII в. указ Петра Великого о единонаследии

устанавливает (п. 8) точную раздельность в правах наследования детьми в имениях

отцовских и материнских; отец не может сделать кого-либо из своих детей

единонаследником как своих, гак и жениных имений; равным образом и указ,

дополняющий закон о единонаследии, т. е. ук. 15 апреля 1716 г. (П. С. 3., № 3013),

выражается так: "А ее (жены) недвижимое и движимое, с чем она шла замуж за него, или

по родству ей данное, по свидетельству письменному, при ней да будет".

В полном смысле понятие об отдельном имуществе жены окончательно установлено

указом 17 марта 1731 г. (П. С. 3., № 5717): "Собственным их (жен) приданым имениям, и

что они, будучи замужем, куплею себе или после родственников по наследству

присовокупили, быть при них, но зачитая того в ту указную дачу, что надлежит дать (им)

из мужня" (имения, по смерти мужа). Но этим узаконением установлено только право

жены на ее имущество по смерти мужа; права ее при существовании брака не были

уяснены долго. Имеет ли право жена распоряжаться имуществом без согласия мужа? Еще

в 1753 г. сенат разрешил этот вопрос по прошению некой жены майора Головкина

Аксиньи, которая объясняла: имеет-де она собственное свое движимое и недвижимое

имение; в продаже ей оного никакого запрещения нет, а юстиц-коллегия не пишет ей

крепостей (продажных) от ее имени, требуя, чтобы она в этих крепостях прописала, что

продает с согласия мужа; а она, Головина, с мужем своим за несогласием жительства не

имеет и того ей написать невозможно. Начались длинные справки в законах; оказалось,

что юстиц-коллегия уже два раза представляла этот вопрос (в 1744 и 1752 гг.) на

рассмотрение сената, но резолюции не получила. Впрочем, сенат нашел, будто этот

вопрос ясно разрешается указом 4 ноября 1715 г., в котором сказано, что в Московской

губернии не хотят писать купчих и закладных от имени "женских персон" на недвижимое

имущество; тогда (в 1715 г.) сенат приказал "велеть записывать в приказах купчие и

закладные от женских персон на вотчины и поместья". Однако напрасно сенат считал этот

закон столь ясным: в нем идет речь о праве "женских персон" вообще распоряжаться

недвижимым имуществом, а отнюдь не о праве жен распоряжаться своим имуществом без

воли мужа. Во всяком случае, теперь, т. е. в 1753 г., решением сената по делу Головиной

вопрос был уяснен и разрешен окончательно.

Однако полная имущественная независимость жены по новейшему законодательству

подлежит некоторому ограничению. Супруги могут каждый независимо один от другого

входить е обязательства к сторонним лицам; но в торговом состоянии жене запрещается

давать на себя векселя без согласия мужа, "если она сама от своего лица не производит

торговли". Это узаконение взято из устава о векселях 1832 г., где это запрещение

простирается как на жен, так и на детей без позволения родителей.

Одним из частных вопросов раздельности обязательственных прав между супругами

служит вопрос о праве супругов заключать обязательства между собой. Достойно

замечания, что это право допускалось у русских обычаем с древних времен, а между тем в

XVIII и XIX вв. вопрос о нем был поставлен и подвергнут сомнению; подобный вопрос

рассматривался еще при Екатерине II сенатом в 1763 г. в присутствии государыни и решен

тогда так, что продажа имений от жен мужьям не должна допускаться как потому, что на

это нет законного дозволения, так и потому, что жена, как находящаяся под властию

мужа, в даче ему купчей против его воли спорить не может. В 1825 г. комиссия законов,

рассуждая о том же по другому поводу и рассмотрев все законодательства от Уложения до

1763 г., нигде не нашла запрещений совершать продажи имений от жены мужу и нашла

также, что упомянутый сейчас указ 1763 г. дан по частному делу и не был опубликован;

но тогда (1825) министр юстиции держался другого мнения. В общем собрании сената

также не было единогласия, но государь написал: "быть по мнению большинства членов".

Таким образом, принцип свободы сделок между супругами восторжествовал. В частности,

на вопрос о праве дарений между супругами обращено внимание законодательной и

судебной власти сложным делом Демидова против его жены в 1779 г. (Демидов требовал

возвращения ему имений, укрепленных им за женой, так как она оказалась неблагодарной

и распутной); но данный случай не привел ни к каким постановлениям.

Общим результатом исторического изучения вопроса об имущественных отношениях

супругов должно быть признано следующее: русское право имеет своим отличительным

характером равенство имущественных прав обоих супругов; но это достигается в нем не

только раздельностью прав супругов в некоторых отношениях, но также и общностью их

прав в других отношениях. Полная раздельность есть начало мертвое, противоречащее

древнему справедливому понятию о браке: "nuptiae sunt... consortium omnis vitae, divini et

humani juris communicatio" (Модестин).

II. СОЮЗ РОДИТЕЛЕЙ И ДЕТЕЙ

I) Состав семейной власти. Двойственность родительской власти в русском праве не

может быть указана ясно в фактах древней русской истории; но аналогия права других

славянских народов указывает, что это устройство семейной власти явилось у славян с

незапамятных времен; доказательством того служат следующие явления: а) дети по

смерти одного из родителей освобождались из-под власти другого; б) дети освобождались

из-под власти другого родителя, если он вступал в повторный брак.

Впрочем, некоторые (летописные) указания есть для древнейшего русского права: таковы

слова первоначальной летописи о послушании отцу и матери, по поводу рассказа об

отношениях князя Святослава к Ольге.

В московскую эпоху уже множеством явлений обнаруживается двойственность

родительской власти; обоим родителям принадлежит: а) право распоряжаться брачною

судьбою детей; б) право отдавать детей в монастырь. У Котошихина читаем: "А которые

девицы бывают увечны и стары, - и таких девиц отцы и матери постригают в монастырь

без замужества" (Котош. XII, 13); в) право отдачи детей в рабство. Судебник царский

постановляет о праве совершеннолетних детей записываться в холопы так: "а отцу его и

матери у полные не стояти и из холопства не взяти, потому что отец его и мать сами в

холопех" (Суд. цар.., 76); г) право управления детьми и наказания детей: Уложение царя

А. М. говорит: "быти у отца и матери во всяком послушании" (XXII, 5); д) власть матери,

не в качестве опекунши, сохраняется ею и во вдовстве. Мать-вдова может вести за собой

своих детей в холопство, например "била челом в службу Татищеву вдова... с своим

сыном... 11 год, а с другим меньшим сыном... 5 год, и кабалу на себя служивую в трех

рублях велела записати" (Ак., отн. до горид. быта II, стр. 121-122, гл. 117 и Улож., XX,

15). Матери-вдове принадлежат и все прочие права родительской власти, например,

выдача дочери замуж (к. Юрид. XI, 392). В древних княжеских семействах московской

династии княгиня-мать сохраняла право суда в распрях между ее детьми-князьями: так,

князь Владимир Андреевич пишет в своем завещании: "О чем сопрутся (не согласятся) их

(князей) бояре, - и не идут пред мою княгиню, и княгиня моя на которого сына помолвит и

обвинит, - и ты, брат старейший, князь великий на том то доправи" (Собр. гос. гр. и дог., I,

74).

2) Лица, подчиненные родительской власти, дети. По древнейшему праву, семейная

власть простиралась на всю совокупность лиц, живущих в доме (домочадцев); лица

подчиненные назывались чадь, это понятие включало детей, рабов, родственников и

прислугу, причем отношение всех этих лиц к семейной власти не различалось. Но по мере

того, как из этого сложного союза выяснялись отдельные институты (холопский,

семейный, личного найма), лицами подчиненными, по семейному праву, остались только

дети.

Понятие это включает лиц, рожденных в браке (или зачатых в браке); лица, рожденные

известной парой вне брака или в браке, который признан незаконным, не подходят под это

понятие; эти последние суть натуральные, или так называемые незаконнорожденные дети.

Такое понятие в языческую эпоху не имело точной определенности, как ныне, но

существовало: Русская Правда отличает законных детей от рабьих. В московском праве из

таких отношений возникает союз квазисемейный, именно между матерью (но не отцом) и

ее детьми; по Уложению царя A.M., кто прижит от наложницы до законной жены или при

законной жене отца, хотя бы отец его впоследствии женился на его матери, тот к

законным детям не причитается и вотчин отца не получает. Но отношения матери и ее

незаконнорожденных детей до некоторой степени признаются: она имеет над ними

законную власть, хотя гораздо более слабую, чем над детьми, рожденными в браке (за

убийство матерью детей незаконнорожденных полагается смертная казнь, а не только

тюремное заключение. В Петровском законодательстве (ст. Воин. арт. 176) уже обращено

внимание на отношение незаконнорожденных к отцу: матери и ее детям дается право на

содержание и "плату" от отца, впрочем, только если это незаконная связь между холостым

и девицей. Выше приведен указ Екатерины II о разделе наследства между детьми,

рожденными в незаконном браке и в браке законном: по равным частям. Относительно

наследования незаконнорожденных их матери узаконения нового времени молчат, но

косвенно дают право предполагать его возможность: указ 6 марта 1800 г. говорит: "о

наследовании... в родовых имениях после родственников с отцовой стороны".

Что касается искусственного сыновства, или усыновления, нег сомнения, что прием

стороннего в состав семьи на условиях сообщения сыновних прав совершался у нас

издревле. Византийское право принесло нам точные указания об этом: между прочим,

этими узаконениями разрешался вопрос, могут ли быть усыновлены собственные

(незаконнорожденные) дети посредством гражданского акта или посредством

последующей женитьбы на их матери, и решен отрицательно. Совершалось усыновление

посредством особого акта, исходящего от церковной власти; освящалось оно особым

церковным обрядом - сынотворения. Этот обряд совершался и у нас, но вышел из

употребления в XVIII в. В русском обычном праве усыновление совершалось или через

обряд фиктивного рождения (если судить по аналогии обычаев, сохранившихся у

раскольников при приеме новых адептов их учения), или (языческое время) через

женитьбу на вдове брата (пример - усыновление Святополка Владимиром), или через

фактический прием усыновленного в дом, или через особый договорный акт между

усыновителем и усыновленным, например "принял... Сафонов в дом к себе шурина своего

Неелова, в сына своего вместо себе, жити вместе до веку своего, а слушати его ему во

всем... А пока он (усыновитель) жив, - и ему владети всеми своими крестьянами и

людьми, по свой живот... после его живота и по приказу его, весь живот и крестьяне, и

люди, и дом и слобода - жене его (усыновителя) Феодоре, да шурину его Андрею"

(усыновленному); акт относится к 1631 г. (Ак. ист. 1,165). Самый обыкновенный и частый

случай усыновления составлял и составляет прием зятя ("примачество") за неимением

сыновей.

Что касается вопроса, всеми ли правами детей пользуются усыновленные, то он решен

только новейшими узаконениями. По закону 1815 г. усыновленные личными дворянами,

духовными и разночинцами приписываются к государственным крестьянам; по закону

1835 г., усыновленные купцами вводятся во все права, принадлежащие родным детям (за

исключением, однако, права почетного гражданства).

3) Основание и сущность семейной власти: а) личные отношения родителей к детям.

Основание родительской власти не есть ни частное (dominium), ни государственное

(imperium), apotestas. Но это понятие у нас ближе к последнему, чем к первому: титул

власти у нас - государь-батюшка, государыня-матушка. Право родительской власти

состоит более в управлении и суде, чем в частной экономической эксплуатации сил детей.

Отношения детей к родителям характеризуется термином пиетет, которым обозначается

внутренняя свободная подчиненность, а не внешняя принудительность повиновения. По

русскому обычному праву, семейная власть не всегда принадлежит родителям, а иногда

одному из детей по выбору или семьи, или общины: у г. Ефименко приведен пример

семейства, состоящего из отца и трех сыновей, в котором домом управляет младший сын

(Сборн. нар. юрид. обыч. Арх. губ., стр. 46).

Но в историческом движении родительская власть проходит по разным ступеням, сначала

приближаясь к частной, а потом постепенно отдаляясь от нее.

Первое проявление рабства есть право родителей на свободу детей; о нем находим

свидетельства не только в летописных сказаниях о продаже детей в рабство в голодное

время (явления, вынужденные голодом, не суть явления правомерные), не только в

недостоверных сказаниях Даниила Заточника и Герберштейна, но и в законодательных

кодексах Московского периода; по Судебнику Иоанна IV, полный и докладной холоп не

может продавать своего сына в холопы, а равно чернец и черница; стало быть, лица

свободные пользовались этим правом, которое, впрочем, ограничивалось

несовершеннолетними детьми и тем условием, что и отец и мать поступают вместе с ними

в холопство. Право отдачи детей в вечное холопство исчезло без законодательной отмены

его в XVI в. Его заменило лишь право отца и матери отдавать детей в кабалу, но с

условием поступления в кабалу самих отца и матери вместе с несовершеннолетними

детьми.

Когда кабальные записи прекращаются в XVII в., то вместе с тем исчезает (без

законодательной отмены) и право родителей укреплять детей в холопство. Взамен этого в

Уложении царя Алекс. Мих. (XX, 45) появляется право на отдачу детей "услужение: "в

работу на урочные годы". Но это истекает столько же из прав родителей на детей, сколько

и из обязанностей их давать обучение и заботиться о их кормлении. С такой

незаметностью в исторической последовательности рабские отношения детей сменяются

исполнением обязанностей со стороны родителей: разительный пример для истории права

вообще. Впрочем, право родителей отдавай, детей в заклад за долги удерживалось весьма

долго (см. Ак., отн. до юрид. быта, № 84,1: "а что дочи Марица в рубле, и не рубль дадут,

а девочку возьмут")

Подобным же образом древнее право на жизнь детей переходит постепенно в право

наказания их в интересах воспитания. Безусловное право на жизнь детей проявляется у

большей части первобытных народов в том, что новорожденному ребенку жизнь

оставляется лишь в том случае, когда дарует ее ему отец; в противном случае детей,

особенно же девочек, предавали смерти. Из славянских народов такой обычай

приписывается только поморянам (ср.Grimm's "Rec-htsalterthiim", 445). В доказательство

существования подобного обычая у русских едва ли можно привести поздние сказания о

донских казаках такого рода: "Сказывают, что, когда стали посягать жен, то, по общему

правилу, младенцев, родившихся у них, сперва в воду бросать установлено было для того,

чтобы оные отцов и матерей для промыслов их не обременяли. Но потом обществом же

приговорили, дабы мужеского пола младенцев в живе оставляли, а женского роду в воду

метали, что до несколько времени и велося, даже напоследок (пока наконец), когда уже их

не мало чрез разных пришельцев, в коем числе и женатые были, набралося, то тем войско

уже умножилось, а паче из жалости отцов и матерей, общим кругом своим определили,

чтобы детей и женского пола уже более не губили, но воспитывали б для общей

надобности" (Ригельман. Ист. о донск. казак., стр. 9). О древних восточных славянах мы

не имеем подобных известий. В XII в. в "вопрошании Кириковом" даже неумышленное

причинение смерти - задушение дитяти во время сна - признано преступным ("убийство

есть", если родители были пьяны). Однако светский закон долго не полагал никакого

наказания за детоубийство (хотя несомненно, что практика не оставляла этого

преступления без наказания). В первый раз Уложение царя Алекс. Мих., постановило

наказание, но несравненно более легкое, чем наказание за убийство стороннего человека.

В воинских артикулах (163) за детоубийство, равно как и за отцеубийство полагается

высшая мера наказания - колесование (хотя закон говорит неясно: "кто убьет... дитя во

младенчестве"). При этом дается толкование: "Ежели сие убийство учинится ненарочно,

или не в намерении кого умертвить, якобы кто похотел жену свою или дитя наказать, и

оную так жестоко побьет, что подлинно от того умрет, то правда, что наказание легче

бывает".