Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни
Подождите немного. Документ загружается.
392
Шестая
глава:
Vita activa
и
Новое
время
подвижность
страСI:~Й,
так
что и
создание
сообщества,
"искус
ственного
человека
,
сводится
к
тому
чтобы
"создать
автомат,
движимый
своими
пружинами
и
колесами
как
движутся
часы"
Ы.
В
этом
приложении
результатов
новоевропейского
есте
ствознания
к
политике
выясняется, что
понятие
процесса,
пер
воначахьно
идущее
от
эксперимента,
от
попытки
воссоздать
процесс
природного
возникновения
в
искусственных
услови
ях,
а
тем
самым
от
мира
опыта
hошо
faber'a,
вполне
утвержда
ется
как
принцип
действия
в
сфере
человеческих
дел.
Так
во
всяком
случае
могло
бы
казаться
теоретически
и
с
первого
взгля
да.
Ибо
теоретически
никак
нельзя
отрицать, что
не
только
стра
сти
и
порывы,
но
вообще
все
воспринимаемые
саморефлексией
предметы
суть
движения
и
процессы:
только
предмет
обнару
женных
в
сознании
актов,
насколько
ему
как
вещи
внешнего
мира
приписывается
реальность,
остается
неподвижно
тем,
что
он
есть,
и
переживает
в
своей
идентичности
акт
своей
воспри
нятости
-
подобно
тому
как
тоже
только
мысли
мышления,
но
никогда
не
само
мышление
трансцендируют
вечную
подвиж
ность
недр
сознания.
И
поскольку
[югпо
faber
углубляется
в
са
морефхексию,
отказываясь
от
ориентаЦШI
на
предметный
мир,
он
тоже
руководптся
в
своей
деятельности
уже
не
идеями,
мо
делями
или
образами
изготовляемых
вещей,
а
процессами,
по
рывами
и
страстями,
как
это
называли
более
древние
эпохи,
или
процессами
приобретения
и
потребления,
предметно
уже
не
определенными
и
потому
в
принципе
ненасытимыми.
Попытка
Гоббса
с
помощью
понятия
созидательного
расче
та
заново
обосновать
теорию
похитики
имела
большое
значе
ние,
посколькуон непосредственно
попытался
применить
най
денные
в
естественных
науках
правила
к
области
человеческих
дел;
более
бескомпромиссным,
последовательным,
более
бес
страшным
представителем
современный
рационаллзм
с
его
теперь
уже
банальным
противопоставлением
разума и
страсти
не
может
похвастаться.
Но
несмотря
на
несомненно
гениаль
ное
остроумие
Гоббса
и на не
менее
бесспорную,
гигантскую
продуктпвность
семнадцатого
и восемнадцатого
веков
в
облас
ти
политической
философии
и
теории
философия
Нового
вре
мени
именно
тут
потерпела
первое
крушение,
причем
просто
потому
что,
верная
знамени,
под
которым
она
выступила,
она
не
могла
достичь
действительности
и
понять
модусы
действи
тельного.
Вполне
оправданное
в
области
создания
представле-
1;;
Оанезлои;
ibid.,
р.
I_XIV.
§ 42
Переворот
внутри
vita activa
и
победа
Ьогпо
fiЬег'а
393
ние,
согласио
которому
действитехьным
станет
лишь
то,
что
я
собираюсь
сделать,
ПОСТОЯНно
опровергается
ходом
событий,
возникающих
из-за
поступка
и
всего
чаще
включающих
в
себя
абсолютно
неожиданное.
Действовать
в
модусе
изготовления,
соотв.
мыслить
в
форме
вычисления
последствий
значит
исклю
чать
неожиданное
и
тем
самым
само
по
себе
событие,
ведь
было
бы
неразумно,
соотв.
иррационально
опираться
на
то,
что
яв
ляется
не
более
чем
"бесконечно
неправдоподобным".
Но
по
скольку,
ВО
всяком
случае
в
области
человеческих
дел,
событие
образует
поистине
фактуру
действительности,
составляя
сверх
того
саму
суть
действительного,
было
бы
крайне
нереалистич
но
как
раз
с
ним-то
и не
считаться,
т. е,
не
быть
готовым
к
тому,
что
произойдет
нечто
не
предусмотренное
никаким
расчетом.
Политическая
философия
Нового
времени,
величайшим
пред
ставитсхем
которой
остается
Гоббс,
спотыкается
о
неразреши
мую
дилемму,
когда
рационализм
оказывается
ирреальным,
а
реализм
иррациональным,
-
что как
раз
и
означает
прекра
щение
согласования
между
действительностью
и
человеческим
разумом.
Гигантское
предприятие
Гегеля,
"примирить
дух
с
действительностью"
-
и такое
примирение
до
сего
дня
остает
ся
глубочайшей
заботой
всякой
философии
истории,
-
уже
показало
что
новоевропейский
разум
терпит
крушение
на
уте
сах
действительности.
Образ
мысли
Нового
времени
так
резко
и
необратимо
от
личается
от
всей
традиции
именно
радика-ьностъю
отчужде
ния
от
мира,
которая
смогла
распространиться
даже
на
самое
мирское
из
всех
человеческих
занятий,
изготовление,
овеще
ствление,
опредмечивание,
учреж,~ающее
мир.
Это
отчуждение
от
мира
идет
намного
дальше
простого
перевертывания
С()()Т
ношения
созерцания
и
действия
или
также
мышления
и
по
ступка.
Не
возвышение
homo
[аЬег'а
в
ранг,
некогда
занятый
феорией,
довершает
разрыв
с
созерцанием
как
высшей формой
человеческого
познания,
а
абсолютизация
понятия
процесса
при
истолковании
изготовления.
В
сравнении
с
этим
переупо
рядочение
иерархии
внутри
vita activa,
когда
изготовление
про
сто
достигло
почета,
исходно
принадлежавшего
политическо
му
действию,
имеет
вторичное
значение.
К
тому
же,
как
мы
уже
замечали,
этот
исходный
иерархический
порядок
и
без
того,
пусть
и
неявно,
уже
очень
рано,
а
именно
с
началом
политичес
кой
философии
вообще,
был
подорван
глубоким
недоверием
сократи
ческой
школы
к
полису,
к
политике
вообще
и
к
способ
ности
действовать
в
частности.
394
Шестая
г.хава:
Vita activa
и
Новое
время
Этот факт
легко
не
заметить,
потому
что
вышедшая
из
со
кратической
школы
политическая
философия
ориентируется
пока
еще
на
узаконенный
полисом
ценностный
порядок
чело
веческих
занятий,
пусть
даже
по
своему
содержанию
она
уже
обращается
против
него.
Чтобы
ясно
видеть
эти
вещи, надо
уже
держаться
собственно
философских
сочинений
Платона
и
Ари
стотехя,
где
они,
естественно,
значительно
свободнее
высказы
вались
об
этих
вещах
и не
стеснялись
перевертывать
соотно
шение
между
созданием
и
действием
в
пользу
создания.
Так
Аристотель
в
"Метафизике"
заговаривает
о
различных
формах
познания
и
без
всякого
смущения
выражает
тут
мнение,
что
~/(i))o/a
и
emo-тrf;p/f)
nqaxT/Xrf;,
практически
планирующее
мышле
ние,
ведущее
к
решениям,
и
политическая
наука
принадлежат
к
низшим
формам
познания,
выше
которых
стоит
еm(ТТrf;/L'У)
nO/'Y)T/Xrf;,
сопутствующее
изготовлению
знание,
поскольку
оно
непосредственно
исходит
из
феорuu,
созерцания
истины,
и
ве
дет
к
ней
оН.
И
философское
основание
этого
приоритета
-
ни
коим
образом
не
политически
мотивированное
недоверие
к
действию,
обсуждавшееся
нами
в
другой
связи
(см.
§ 31),
а
го
раздо
более
принудительное
для
мысли
и
ее
постижений
внут
реннее
родство
созерцания
и
создания
-
Э-сшqс/))
и
nOIc/v,-
со
отв.
заключенное
в
самой
сути
дела
противоположение
созер
цания
и
действия.
Решающе
для
этого
внутреннего
родства,
во
всяком
случае
в
рамках
греческой
философии,
то,
что
опыт
со
зерцания
можно
было
иметь
в
сфере
создания,
но
не
в
сфере
поступка,
и
именно
поскольку
это
создание
руководствовалось
"идеей",
зримой
моделью,
которая
предшествует
процессу
со
здания
и
переживает
его
и
познавательная
ценность
которой
заключается
в
том,
что
она
впервые
показывает
создателю,
что
он
намерен
изготовить,
а
потом
дает
ему
в
руки
правила,
по
зволяющие
судить
о
качестве
созданного.
Исторически
выдвижение
созерцания
как
высшей
формы
познания,
развитие
которой
мы
впервые
находим
в
сократи
ческой
школе,
имеет
по
меньшей
мере
двоякое
происхожде
нпе.
Оно
находится
в
очевидной
внутренней
связи
со
знамени
тым
высказыванием
Платона
об
удивлении,
Э-а!)/Lа~С/J),
в
кото
ром
начало
философии
и
которое
Аристотехь
еще
раз
подчерк
нуто
упоминает
в
начале
"Метафизики"
09.
Напрашивается
до-
6Н
См.
Метафизика
1025Ь
25
слл.
и 1064а
17
слл.
69
У
Платона
см.
Теэтет
155:
/kаЛа
-уае
q:;/ЛОUQq:;оv
ТОСТО
то
7ТаЭ'о~,
то
Э'аЩLЦе/))'
О!!
-уае
uMr;
aex-f)
q:;tЛоuоq:;iа~
'yi
av'f'Y}
-
"большей
частью
у
фи-
§ 42
Переворот
внутри
vita activa
и
победа
homo
f'аЬег'а
395
гадка,
что
платоновекая
формулировка
была
прямым
следстви
ем
того,
пожалуй,
самого
потрясающего
опыта,
оставившего
неизгладимую
печать
на
учениках
Сократа
от
общения
с
учи
телем:
лицезрение
человека,
чья
мысль
не
раз
захватывала
его
настолько,
что
бросала
в
состояние
полной
погруженности,
проявлявшейся
внешне
в
абсолютной,
длившейся
часами
не
подвижности.
Так
же
сама
собой
напрашивается
мысль,
что
это
потрясенное
изумление
перед
чудом
бытия
как
такового
было
принципиально
бессловесным,
что
к
его
содержанию
не
могла
приспособиться
речь
и
словесное
сообщение.
Во
всяком
случае
таким
путем
можно
было
бы
объяснить,
почему
Платон
и
Арн
стотель,
при
всех
прочих
глубоких
различиях
между
собой
по
крайней
мере
формально
характеризовавшие
удивление
как
источник
философии,
сходились
также
и
в
том
что
конец
и
цель
всякого
философствования
опять
же
должны
выливаться
в
со
стояние
бессловесности,
в
созерцание,
не
передаваемое
речью.
В
той
философии
:JeWQla
есть
лишь
другое,
более
смиренное
и
нащупывающее
слово
для
:Ja1.!f.ui~el)i;
созерцание
истины,
к
чему
в
итоге
приходит
философствование,
есть
концептуально
и
фи
лософски
проясненное
удивление,
с
которого
всё
иначиналось.
Дело
однако
имеет
еще
и
совершенно
другую
сторону,
все
го
прозрачнее
обнаруживающуюся
в
учении
об
идеях,
причем
как
в
его
содержании,
так
и
в
терминологии
и
в
привлекаемых
примерах.
Эти
последние
главным
образом
всегда
имеютотно
шение
к
опыту
создателей,
чье
внутреннее
око
воспринимает
прообраз
вещи,
которому
и
следует
потом
при
изготовлении
предмета.
Для
Платона
эта
модель,
воссоздаваемая,
но
не
со
здаваемая
творцом,
преддана
человеческому
духу.
В
качестве
такой
предданности
ему
присуща
некая
мера
постоянства
и
со
вершенства,
при
воссоздающем
опредмечивании
рукою
чело
века
никоим
образом
не
актуализирующаяся, но наоборот
ре
шительно
слабеющая.
Так
что
прообразы,
являющие
чистому
созерцанию
свою
полноту
и
вечность,
становятся
несовершен
ными
и
преходящими
в
ходе
вторгающегося
подражания,
сле
дующего
за
созерцанием.
Отсюда
следует
что
установка,
дей-
хософа
это
состояние,
удивление;
в
самом
деле,
начало
философии
не
иное
как
это".
Аристотель
в
начале
"Метафизики",
кажется,
почти
буквально
цитирует
эту
фразу
Платона
(982Ь
12);
при
ближайшем
всматривании
однако
оказывается
что
он
говорит
о
чем-то
совершен
но
другом,
а
именно
о
роде
удивленной
внимательности,
стимулиру
ющей
к
прослеживанию
вещей.
Для
него
"начало
философии"
зак
лючается
в
стремлении
"выбраться
из
незнания".
39б
Шестая
глава:
Vita activa
и
Новое
время
ствительно
адекватная
моделям
и
"идеям",
руководящим
при
всяком
создании
и
изготовлении,
есть
та,
которая
оставляет
им
быть
такими,
какими они
предстают
внутреннему
оку.
Платон
как
бы
говорит:
решись
человек
отказаться
от
своей
способно
сти
создавать
вещи,
уйдя
в
чистое
созерцание,
с
какого
начина
ется
процесс
создания,
он
смог
бы
созерцать
совершенное
и
участвовать
в
его
всегда-бытии.
Но
это
.лсонтемп.хятивное"
со
зерцание
в
строгом
смысле
слова
не
имеет
вовсе
ничего
общего
с
отвечающим
чуду
бытия
удивлением,
ведущим
в
сократичес
кую
погруженность.
Оно
происходит
от
опыта
создания-изго
товления,
оставаясь
привязано
к
нему
и
после
того
как
отре
шилось
от
всякого
делания;
это,
вот
уж
действитехьно
контем
пхятивное.
вглядывающееся
созерцание
посвящается
уже
не
бытию
в
целом,
но
именно
"идее",
модели,
разве
что
эта
после
дняя
теперь
инициирует
и
направляет
не
делание,
а
состоя
ние,
в
котором
созерцание
как
таковое
абсохютизируется.
Для
того,
что
в
философской
традиции
понимается
под
кон
темпхяцией,
эта
вторая
форма
созерцания
стала
решающей.
По
этой
причине
неподвижность,
в
состоянии
бессловесного
изум
ления
являющаяся
лишь
непреднамеренным,
внешним
при
знаком
погруженности,
смогла
стать
непременным
условием
и
тем
самым
поистине
главным
требованием,
предъявляемым
к
vita
сопtеmрlаtivа.
Дело
здесь
уже
не
в
том
что
человек
захва
чен
изумлением
и
как
бы
брошен
в
неподвижность,
но
он
с
того
и
начинает,
что
вполне
сознательно
отставляет
в
сторону
все
занятия
и
движения, чтобы
сперва
прийти
в
состояние
контем
пляции.
Читая,
главным
образом
в
средневековых
сочинени
ях,
о
ра/J,ОСТИ
и
блаженстве
созерцания,
приобретаешь
впечат
ление
что
философы
хотели
как
бы
заманить
homo
[аЬег'а
и
убедить
его
в
конце
концов
опустить
руки
и
увериться
в
том,
что
его
сильнейшее
стремление,
порыв
к
долговечности
и
бес
смертию,
найдет
себе
удовлетворение
не
в
предметной
деятель
ности,
но
лишь
в
окончательном
и
полном
понимании
недо
ступности
прекрасного
и
совершенного
для
этих
его
челове
ческих
рук.
У
самого
Платона
бессловесное
удивление
-
нача
ло
и
конец
всякой
философии,
вырастающей
из
основания,
глу
бииу
которого
ей
самой
не
измерить,
и
растворяющейся
в
вы
соте,
куда ей
самой
не подняться,
-
еще
настолько
явственно
пронизывает
как
специфически
философскую
страсть
к
вечно
му,
так
и
специфическую
ремесленно-художественную
тоску
по
постоянному
и
совершенному,
что
отчетливо
различить
их
в
его
творениях
трудно.
Но
простой
факт,
что
философское
бес-
~
42
Персворот
внутри
"ita
activa
и
победа
1101110
f~tЬсг'а
,\97
словесное
изум.хепие
относится
ПО-ВIIДИМОМУ
к
опыту,
доступ
ному
для
немногих,
тогда
как
наблюдательно-созерцательный
взгляд
ремесленного
творца
был,
по
крайней
мере
тогда,
еще
обыденным
опытом,
имевшимся
у
многих,
естественно
повли
ял
на
решеНIIе
о
том,
на
какой
из
двух
видов
созерцаНIIЯ
ПрII
звана
ОПIIраться
теория
контемпляции.
Уже
Платон
сделал
выбор
в
пользу
[тогпо
fabel"a,
когда
начал
заимствоватъ
приме
ры
и
иллюстрации
из
сферы
изготовления,
чтобы
быть
более
доходчивым,
и
это
решение
могло
стать
лишь
более
однознач
ным,
когда
христианство
потребовало
определенного
миниму
ма
медитации
и
контемпляции
от
всех
верующих.
Как
бы
тут
ни
обстояло
дело
в
частностях,
решаюш,им
яв
ляется
то,
что
концепцию,
праIПИКУ
контемпляции
и
соответ
ствующий
образ
жизни
определил
не
восторг,
ведущий
к
фило
софии,
но,
если
можно
так
сказать,
[югпо
faber
в
маске
филосо
фа.
Vita
contemplativa,
наско.хько
она
понимает
себя
как
ПрОПI
воположность
vita activa,
заключается
по
своей
сути
в
отрица
нии
именно
ремесленно-деятельной
жизпи,
задача
которой
со
здавать
и
изготовлять,
насильственно
воздействовать
на
при
роду
с
целью
обустроить
для
смертных
хюдей
их
местожитель
ство
на
земле,
и
это
теперь
как
бы
перевертывается
в
жизнь
ненаспхия
и
бездействия,
оставляющую
все
существующее
та
ким,
каким
оно
предстает
наблюдению,
чтобы
самому
поселить
ся
по
соседству
с
непреходящим
и
вечным.
Ното
[аЬег'а
мож
но
было
склонить
к
такому
видоизменению
своих
способнос
тей,
потому
что
именно
с
радостями
созерцания
он
был
очень
хорошо
знаком
на
собственном
опыте
созидательной
деятель
ности;
никакого
настоящего
переворота ему
при
этом
не
тре
бовалось,
и
от
радикализма
той
ТЩlIШУО'Уl),
которой
Платон
тре
бует
от
фИЛОСОфов,
дело
тут
очень
далеко.
Ното
[аЬег
должен
был
только
опусппь
бездеятельно
руки,
распространив
до
бес
конечности
и
абсолютизировав
одну
из
фаз
своей
собственной
деятельности,
созерцание
эйдоса,
непреходящего
прообраза.
вместо
того
чтобы
оставить
созерцание
лишь
начальной
ступе
нью
и
исиользовать
созерцаемое
как
модель для
воссоздания;
и на
это
действительно
МОГЛIl
решиться
по
крайней
мере
все
осознавшие,
что красота и
совершенство
первообразов
недо
СПIЖИМЫ
усилиями
рук
человеческих.
Если
бы
поэтому
новоевропейское
сомнение
в
примате
со
зерцания
над
деятельностью
любого
рода
имело
результатом
лишь
опрокидывание
соотношения
между
созерцанием
и
де
ятельностью,
то
схема
традиционного
порядка известным
об-
398
Шестая
глава:
Vita activa
и
Новое
время
разом
лпшь
вернулась
бы
на
свою
исходную
позицию.
Эта
схе
ма
была
впервые
взорвана,
когда
в
толковании
самого
созда
ния
центр
тяжести
полносгью
переместился
с
произведения
11
его
вечной
руководящей
изготовителем
модели
на
процесс
из
готовления,
так
что
теперь
дело
шло
уже
не
о том,
что
такое
вещь
или
какой
предмет
надлежит
изготовить,
но
исключи
тельно
о
том,
как
и
благодаря
каким
средствам
и
процессам
нечто
ВОЗНlIКЛО
и
как
эти
процессы
можно
воспроизвести,
Ибо
это
смещение
центра
тяжести
IIмплицировало
как
неспособ
ность
созерцания
достичь
истины,
так
и
вообще
утрату
созер
цанием
своей
ведущей
роли
внутри
vita activa
с
прекращеии
ем
его
принадлежности
копыту,
способному
заявить
о
себе
в
повседневности
и
служить
для
философии
ориентиром
в
целях
понимания.
43
провал
Еото
faber'a
и
калькуляция
счастья
Если
направить
внимание
исключительно
на
события,
оз
наменовавшие
начало
Нового
времени,
и
продумать
лишь
не
посредственные
последствия,
с
такой
неуклонностью
вытекав
шие
из
открытия
Галилея,
что
в
своей
очевидности
они
долж
ны
были
прямо-таки
ослеплять
мыслителей
семнадцатого
века,
то
перевертывание
соотношения
теории
и
практики,
соотв.
вытеснение
созерцания
из
числа
важных
человеческих
способ
ностей
как
бы
само
собой
разумеется.
Таким
же
самоочевид
ным
представляется
то,
что
это
перевертывание
подня.хо
на
высшую
ступень
человеческих
возможностей
homo
[аЬег'а,
со
здание
и
изготовление,
а
не
человека
поступающего
и
не
animal
laborans.
И
эти
самоочевидности
на
первый
взгляд
вроде
бы
вполне
подтверждаются.
Среди
выдающихся
черт
Нового
времени
от
его
начальных
стадий
вплоть
до
мира,
в
котором
мы
живем,
повсюду
можно
проследить
типичные
образы
поведения
homo
[аЬег'а:
тенденцию
трактовать
все
преднайденное
и
преддан
ное
как
средство;
большое
доверие
к
орудиям
и
высокая
оцен
ка
производительности
в
смысле
пропэвоаства
искусственных
предметов;
абсолютизация
категории
цели-средства
и
убежде
ние
что
принцип
полезности
способен
разрешить
все
пробле
мы
и
объяснить
все
человеческие
мотивы;
суверенная
распоря
дительность,
для
которой
всякая
данность
сразу
становится
материалом
и
вся
природа
воспринимается
как .лигантски
гро-
§ 43
Провал
lюшо
{"аЬег'а
и
калькуляция
счастья
399
мадное
полотно,
из
которого
мы
можем
выкраивать
что хотим,
чтобы
снова
перекроить
все
по
нашему
желанию"
711;
приравни
вание
ума
к
остроумию или
изобретательности
и презрение
ко
всякой
мысли,
нацеленной
не
просто
на
.лтроиэвоаство
искус
ственных
предметов,
прежде
всего
инструментов,
позволяющих
производить
инструменты,
чтобы
и
далее
варьировать
это
про
изводство
до
бесконечности"
71;
наконец,
естественность,
с
ка
кой
отождествляются
поступок
и
изготовление,
т. е.
всякое
дей
ствие
понимается
в
смысле
изготовления.
Прослеживание
этих
сдвигов
в
деталях
увело
бы
слишком
далеко,
да
это
и
не
нужно;
они
легко
прослеживаются
в
прин
ципиахьной
убежденности
естественных
наук,
еще
и
сегодня
полагающих,
что
они
создают
лишь
порядок
в
"голой
неупоря
доченности",
в
"дикой
пестроте
природы"
72,
поскольку
они
за
менили
в
языке
своих
понятий
старинные
представления
о
гар
монии
и
простоте
моделями
и
образцами,
которые
требуются
[юпю
faber'y
для
его
созданий.
Их
можно
с
равным
успехом
проследить
и
по
основоположениям
классической
политичес
кой
экономии,
где
высшим
идеалом
является
продуктивность
и
где
предрасположенность
против
всякой
не
непосредственно
производитехьной
деятельности
даже
Маркса
толкнула
на
то,
чтобы
свое
требование
справедливости
для
рабочего
класса,
само
по
себе
такое
понятное,
обосновывать
его
.лтроиэводитехь-
70
См.
Henri Bergson, Evolution
сгеагпсе,
1948,
р.
157.
Анализ
места
Бергсона
в
философии
модерна
завел
бы
тут
слишком
далеко.
Подоб
ный
анализ
должен
был
бы
исходить
из
примата
hопю
f"aber'a
над
hошо
варгепв'ом
у
Бергсона,
из
постоянно
повторяющегося
противо
положения
жизни
и
духа
и
наконец
из
разбора
изготовления
и
"прак
гики"
как
собственного
источника
мысли.
Бергсоновская
философия
часто
производит
впечатление
хрестоматийного
примера
того,
как
раиненовоевропейское
убеждение
в
примате
создания
над
мышле
нием
разлагается
в
вытекающий
отсюда
абсолютный
примат
жизни
над
всем
прочим.
Громадное
влияние
Бергсона
на
развитие
теории
труда
во
Франции
можно
объяснять
тем,
что
он
еще
сумел
безраз
дельно
принять
в
свою
мысль
обе
тенденции
Нового
времени,
не
уяс
нив
себе,
что
они
собственно
противоречат
друг
другу.
Не
только
более
старые
работы
Эдуарда
Берта
и
Жоржа
Сореля,
но
также
и
написан
ный
в
1929
году
.Ногпо
f"aber"
Адриано
Тильгера
и
даже
"L:Etre et
'е
travail"
Жюля
Вюиллемена
(1949)
еще
по
существу
пользуются
поня
тиями
бергсоновской
чеканки,
хотя
Вюиллемен,
подобно
почти
всем
современным
публицистам
во
Франции,
собственно
гегельянец.
71 Bergson,
ар.
сп.,
р.
140.
7~
Bronowski,
ар.
cit.
400
Шестая
глава:
Vita activa
и
Новое
время
ностъю",
перетолковывая
таким
образом
труд
в
смысле
изго
товляющей
деятельности.
Всего
отчетливее
они
дают
о
себе
знать
в
прагматических
течениях
новоевропейской
фихософии,
добавивших
к
картезианскому
универсальному
отчуждению
мира
принцип
полезности,
так
решительно
взявший
верх
в
английской
философии
с
семнадцатого,
а
во
французской
с
во
семнадцатого
века,
что
здесь
часто
просто
уже
и
представить
себе
нельзя,
как
люди
в
своем
поведении
могут
иметь
другие
мотивы
кроме
выгоды.
Обобщая,
впохне
можно
сказать
что
самое
старинное
убеждение
Ьото
{аЬег'а,
а
именно
что
человек
есть
мера
всех
вещей,
в
Новое
время
возвысихось
до
статуса
всемирно
признанного
общего
места.
Что
требует
объяснения,
так это
не
высокая
оценка
Ьото
fabel"a
модерном,
а
тот
факт
что
эта
оценка
не
стала
еще
более
универсахьной
и
главное
не
продержалась
дольше,
но
вместо
этого
за
ней
относительно
скоро
пос.ледовало
возвеличение
труда.
Это
вторичное
перевертывание
иерархии
занятий
внут
ри
vita activa
произошло
постепенно
и
приняло
гораздо
менее
драматические
формы
чем
перемена
мест
теории
и
практики
вообще
и
перестановка
действия
и
изготовления
в
частности.
Новой
высокой
оценке
труда
предшествовали
известные,
для
Нового
времени
крайне
характерные
отклонения
и
перемены
в
традиционном
образе
мысли
Ьото
{аЬег'а,
по
сути
заложен
ные
в
природе
самого
новоевропейского
сдвига.
Что
в
конеч
ном
счете
все-таки
еще
не
вязалось
с
образом
мысли
110mo
[аЬег'а,
было
новоевропейское
понятие
процесса.
Для
Ьото
[аЬег'а
как
такового
перенос
в
Новое
время
акцента
с
что
на
как,
с
самой
вещи
на
процесс
изготовления,
вовсе
не
был
пол
ным
счастьем.
Он
одним
разом
лишил
ориентированного
на
изготовление
и
делание
человека
тех
твердых
правил
и
одно
значных
мерок,
которые
во
все
времена
служили
большинству
хюдей
путеводной
нитью
для
их
действия
и
критериями
для
их
суждения.
Итоговая
обесценка
всех
ценностей
в
современ
ном
мире
несомненно
объясняется
не
только
и
возможно
даже
не
в
первую
очередь
развитием
товарного
общества,
хотя
не
подлежит
сомнению,
что
только
в
его
рамках
меновая
стоимость
МОГ.\а
одержать
такую
решнтельпую
победу
над
потребитель
ной
стоимостью,
что
обмениваемость
и
тем
самым
релятнвиза
ция
начали
определять
"стоимость"
всех
предметов.
Для
мыс
.хи
Нового
времени,
насколько
она
определяется
развитием
современной
науки
н
современной
фихософии,
но
меньшей
мере
было
столь
же
решающим
то,
что
человеческая
экзистенция
§ 43
Провал
hошо
f'aber'a
и
калькуляция
счастья
401
вообще
понималась
как
встроснная
в
два
надчеловеческих
и
объемлющих
процесса,
природы
и
общества,
словно
род
чело
веческий
не
шагает,
а
его
тащат
в
непредвиденное
и
бесконеч
ное
будущее,
от
которого
не
приходится
ожидать
никакого
упо
рядочивающего
процесс
смысла
и
в
котором,
наоборот,
все
цели
и
назначения
неудержимо
идут
ко
дну.
Иначе
говоря,
великая
революция
в
образе
мысли,
прине
сенная
Новым
временем,
невероятно
расширила
способности
homo
[аЬег'а,
научила
его
изготовлять
аппараты
и
изобретать
инструменты,
дающие
возможность
измерять
бесконечно
ма
лые
и
бесконечно
большие
величины
и
оперировать
ими,
но
в
то
же
время
она
отняла
у
него
надежные
мерки,
которые
со
своей
стороны,
располагаясь
по
ту
стороны
процесса
изготов
ления,
предоставляли
ему
подлинный,
в
самой
его
деятельнос
ти
коренящийся
доступ
к
чему-то
абсолютному
и
безусловно
надежному.
Одно
было
несомненным,
что
ни
одно
из
занятий
vita activa
не
было
больше
чем
изготовление
задето
утратой
со
зерцания
и
контемпляции
как
смыслонаделяющей
человечес
кой
способности.
Ибо
в
отличие
от
действия,
по
своему
суще
ству
заключающегося
в
развязывании
всевозможных
процес
сов,
и
в
отличие
от
труда,
остающегося
привязанным
к
процес
су
обмена
веществ
в
организме,
изготовление
рассматривает
процессы,
с
которыми
имеет
дело,
как
нечто
вторичное,
как
голые
средства
для
своих
целей
и
объективных
назначений.
Сверх
того,
естественно,
никакая
другая
человеческая
способ
ность
не
была
задета
так
глубоко
новоевропейским
отчуждени
ем
от
мира
и
не
имела
так
много
чего
терять
от
перенесения
Архимедсвой
точки
в
сознание,
как
способность,
чей
собствен
ный
смысл
состоит
в
воздвижении
мира
и
произведении
вещей
мира.
Неотвратимое
падение
[гогпо
[аЬег'а
в
условиях
Нового
вре
мени,
неизбежная
неудача
его
усилий
утвердить
в
современ
ном
мире
свои
мерки
и
оценки
были
собственно
уже
решен
ным
делом,
когда
принцип
полезности,
поистине
средоточие
изготовляющей
мысли,
был
заменен
вычислением
счастья,
принципом
"максимального
благополучия
максимального
боль
шинства
7:\.
Это
произошло
уже
в
конце
восемнадцатого
века,
7:\
Знаменитая
формула
Джереми
Бенгама
из
"Введения
к
прин
ципам
нравственности
и
законолатсхьсгва"
(1789)
явно
идет
от
Джо
зефа
Пристхи
и
состоит
в
очевидном
родстве
с
"Ia
шаssiша
felicita divisa
не!
шаggiог
пшпего"
-
см.
об
этом
У
Лоренса
Аафхёра
в
его
Ввеле-