Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни
Подождите немного. Документ загружается.
Шестая
глава:
Vita activa
и
Новое
время
потому
уже
не
может
быть
воспринята
в
словах.
Слова,
как
пи
шет
Платон,
слишком
"слабы"
для
истины, которая
поэтому
вообще
не
может
быть
уловлена
в
речи
"Н,
и
Аристотель
опреде
лил
верховную
силу
человека,
!lЙС~,
как
способность,
в
которой
показывает
себя
то,
"о
чем
л67й~'а
нет"
j\J.
Таким
образом,
новоевропейский
иоворот
заключался
соб
ственно
не
в
том
что
делание
встало
на
место
созерцания
как
высшей
человеческой
способности,
словно
отныне
активно
де
ятельное
бытие
оказалось
тем,
ради
чего
осуществляются
на
блюдение
и
созерцание,
подобно
тому
как
прежде
все
занятия
внутри
vita activa
оценнвались
по
тому
и
оправдывались
тем,
что
давали
возможность
для
vita
согпегпр.ацоа.
Перевертыва
ние
кисахось
вообще
только
мышления,
которое
теперь
встава
ло
в
то
же
служебное
отношение
к
действию,
в
каком
оно
на
правах
al1cilla tl1eologiae
в
Средневековье
служило
созерцанию
божественно
откровенной
истины,
а в
античности
-
созерца
нию
бытийной
истины.
Что полностью
исчеэло
из
кругозора
новоевропейской
ментахьности,
так
это
контемпхяция,
созер
цание или
рассмотрение
истинного.
Радикальность
происходившего
тогда,
к
началу
Нового
вре
мени,
грозит
легко
ускользнуть
от
взгляда
как
раэ
наук
о
духе,
ибо
этот
сдвиг
скрывается
в
тени
другого
поворота,
с
которым
он
часто
отождествляется
и
который
действительно
с
Платона
главенствовал
в
истории
европейской
философии.
Читая
сим
вол
пещеры
из
платоновского
"Государства"
в
смысле
гречес
кой
истории,
трудно
не
заметить,
что
1rS/2la7D'Y'f),
поворот,
кото
рого
Платон
требует
от
философа,
по
сути
сводится
к
опроки
дыванпю
гомеровского
мирогюрядка.
Не
жизнь
бестелесных
душ
после
смерти,
как
в
гомеровском
Аиде,
а
жизнь
телесна
связанных
душ
на
эемле
разыгрывается
в
подземной
пещере,
и
не
душа
тень
тела,
а
тело
тень
души;
в
сравнении
с
небом
и
солнцем
земхя
ад,
и
терэания
скованных
незнанием
и
нечув
ствием
человеческих
тел на
этой
земле
в
точности
соответству
ют
не
отбрасывающей
тень,
лишенной
субстанции,
бесчувствен
ной
подвижности
гомеровских
"душ",
смертью
отделенных
от
тел
и
изгнанных
в
подземные
пещеры
(Ю.
"Н
СМ.
Сельмое
письмо
341
с.
О,,)
СМ.
Никомахова
этика
1142а
25
слл.
и
114За
Зб
слл.
<ю
Что
симво.хом
пещеры
полразумевахось
перевертывание
гоме
ровского
миропорядка,
сам
Платон
ясно
дал
понять
тем,
что
оба
клю
чевых
г.хова
СИМВО.\а,
гi~WЛО!i
и
ок.«,
Гомер
берет
для
описания
ада
в
"Одиссее".
§ 4]
Опрокидывание
теории
в
практику
383
в
этой
связи
дело
идет
лишь
о
том,
что
начинающаяся
с
Платона
традиция
нашей
философской,
равно
как
политичес
кой
мысли
уже
и
началась
с
поворота,
и
этот
первый
поворот
в
большой
мере
определил
мыслительные
формы,
которые
за
падная
философия
снова
и
снова
воспроизводила
почти
авто
матически
всякий
раз,
когда
она
не
была
движима
одним
из
редких,
великих
и
поистине
первичных
импульсов
со
стороны
какого-либо
великого мыслптеля.
Обозревая
так
наз.
псторию
фИЛОСОфии,
которая
по
сути всегда
была
лишь
историей
сев
ших
на
мель
фихософских
школ,
мы
видим,
в
какой
мере
вся
эта
история
определяется
п
стимулируется
переворотами,
по
очередным
переключением
идеализма
в
материализм,
транс
цендентной
в
имманентную
философию,
реализма
в
номина
лизм,
гедонизма
в
спиритуализм
и
так
далее.
Дело
тут
просто
в
факте перевертываемости,
а
именно
в
том,
что
все
эти
системы
построены
так,
что
их
можно
произвольно
ставить
"с
головы
на ноги"
и
с
ног
на
голову,
причем
важно,
что
для
подобных
перевертываний
не
требуется
никаких
"внешних"
поводов,
т. е.
никаких
исторических
событий
или
событийно
обусловленно
го
опыта.
Внутри
академической
традиции
это
действительно
чистые
операции
рассудка,
вытекающие
из сути
дела;
и
они
безболезненны,
т.
е.
не
имеют
исторического
веса,
ибо
СТРУК1'у
ры
этих
систем
понятным
образом
от
простого
перевертыва
ния
не
изменяются.
Можно
всегда
положиться
на
то,
что
в
сле
дующем
гтокохении
придет
кто-то,
кто
снова
перевернет
всю
эту
историю.
В
такой
череде
переворотов
имеет
место
лишь
одно
решающее
событие,
и
это
платоновская
эмансипация
духа,
в
сил
у
которой
подобного
рода
понятия
и
представления
стали
обратимыми,
так
что
потом
в
так
наз.
исторпи
духа
действи
тельно
требовался
только
известный
навык
в
областп
духа
и
потенциальных
операций
рассудка,
чтобы
производить
пере
ключения
одного
в
другое,
но
никак
уже
не
Платоново
пере
направление
и
персвертывание
всего
человека,
tre(d'a7lJJ"'r'-f)
тfj~
фl)х7j~.
Игра
мыслительных
операций
началась
в
античных
фи
лософских
школах
и
осталась
с
тех
пор
отличительным
призна
ком
всей
чисто
академической
философии.
Однако
отчасти
еще
все
та
же
игра
с
парами
противоположностей
правит
известны
ми
новейшими
выворачиваниями
интеллектуальных
иерархий,
марI<СИСТСКИМ
перевертыванием
гегелевской
днахекл-ики
с
го
ловы
на
ноги
и
ницшевской
обесценкой
сверхчувственного
и
трансцендентного
в
пользу
чувственного
мира
и
жизненного
пмпульса,
выразившегося
в
воле
к
власти.
384
Шестая
г
лава:
Vita activa
и
Новое
время
Поворот,
занимающий
нас
здесь
и
явившийся
следствием
Галилеевых
открытий,
часто
правда
тоже
интерпретировался
в
смысле
этих
освященных
традицией
опрокидываний
и
тем
самым
в
смысле
европейской
истории
духа,
но
он
в
принципе
другого
рода.
Убеждение,
что
объективной
истины
для
челове
ка
не
существует
и что
он
способен
понять
лишь
сделанное
им
самим,
явилось
результатом
не
какого-то
гипотетического
рас
судочного
скептицизма,
а
конкретного
открытия;
оно
и
ведет
соответственно
не
к
настроению
резиньяции,
а
либо
к
отчая
нию,
либо
же,
наоборот,
оно
становится
стимулом
повышен
ной
активности.
Не
просто
какое-то
различие
степени
отделя
ет
старинное
недоверие
философов
к
миру
и
к
человеку
от
ут
раты
мира
в
новоевропейской
философии,
открывшей
в
само
рефлексии
сознание
как
то
внутреннее
чувство,
в
силу
которо
го
человек
вместо
воспринимаемого
предмета
воспринимает
само
чувственное
восприятие
и
в
этом
восприятии
восприятия,
в
осознании
его
актов
видит
вообще
единственную
гарантию
действительности.
Философ
Нового
времени
уже
не
поверты
вается
прочь
от
обманчивого,
преходящего
чувственного
мира
к
некоему
иному
миру
вечных
истин,
но уходит
от
обоих
этих
миров,
соотв.
от
мира
и
от
мировой
данности
вообще,
внутрь
к
своей
собственной
интимности.
И
открываемое
им
в
этой
внут
ренней
сфере
есть
опять
же
не
какой-то
образ
или
отобраз,
чья
устойчивость
позволяет
его
наблюдать
и
созерцать,
но,
напро
тив,
пребывающие
в
постоянной
подвижности
чувственные
восприятия
и
реакции
сознания
вообще.
Эти
процессы
ощуще
ния
и
осознания
становятся
с
семнадцатого
века
подлинным
предметом
философии,
и не
подлежит
сомнению
что
в
данной
области
чрезвычайное
усилие
саморефлексии
уже
принесло
и
продолжает
приносить
результаты,
способные
тягаться
с
наука
ми
пусть
не
по
своей
релевантности,
но
зато
по
своей
точности.
Эта
новоявленная
философская
наука
не
метафизика
в
старом
смысле,
она
состоит
в
основном
из
теории
познания
и
психоло
гии
сознания;
однако
в
немногих
случаях,
когда
выходя
за
пре
делы
этих
наук
о
сознании
картезианское
сомнение
осуществ
лялось
во
всей
своей
универсальности
и
ра.дикальности
-
людь
ми
подобными
Паскалю,
Керкегору
и
Ницше,
-
можно
утвер
ждать,
что
философы
экспериментировали
с
самими
собой
и
своим
сознанием
не
менее
последовательно
и
пожалуй
еще
бес
страшнее
чем
естествоиспытатели
с
природой.
При
всем
восхищении
перед
этой
отвагой,
при
всем
уваже
нии
к
высокой
остроте
новоевропейского
философского
ума
§ 41
Опрокидывание
теории
в
практику
385
невозможно
закрыть
глаза
на
то,
что
философская
мысль
как
таковая
име.ха
меньше
влпянпя
на
ХО;1
Нового
времени
п
отме
тила
собою
эти
столетпя
меньше
чем
прежде.
Не
схоластичес
кая
мысль
Средневековья,
а
новоевропейская
философия
вы
нуждена
была
.дово.хьствоватъсл
ролью
второй
или
даже
тре
тьей
скрипкп.
Пос.ле
того
как
Декарт
подчеркнуго
выводил
свою
философию
ИЗ
открытий
Галилея,
фихософия.
некогда
мать
и
царица
наук,
шла,
а
иногда
хромала
вслед
за
науками,
ослепля
ясь ее
все
более
поразптельными
открытиями
и
силясь
в
ка
ком-нибудь
всеобщем
наукоучеШIlI
открыть
а
роstегiогi
и
кон
ститупровать
а
рпоп
принцппы,
предположительно
к
ним
прп
ведшие,
в
явной
или
тайной
надежде
прийти
все
же
в
конце
концов
к
гпагпеыв
uпivегsаlis.
Но
точные
науки
не
нуждались
для
своего
собственного
продвижения
ни
в
каком
наукоучении
и
ни
в
какой
гносеологии; н
вплоть
до
современного
крнзиса
оснований
они
были
довольно-таки
уверены,
что
обойдутся
без
служанки,
ancilla;
явно
они
не
нуждались
ни
в
каком
путеводи
теле,
который
нес
бы
перед
ними
факел,
и
если
философия
хо
тела
повсюду
носить
за
ними
шлейф,
то
была
ее
забота
(Кант).
Так
философы
становились
либо
теоретиками
науки,
причем
сами
науки
не
моглн
сделать
никакого
употребления
из
их
тео
рпй,
либо
же
онп
действительно
делались,
чего
настойчиво
тре
бовал
от
нпх
Гегель,
органами-выразителями
духа
временп
и
мирового
духа,
как
бы
рупором,
через
который
меняющаяся
настроенность
эпохи
высказывала
себя
с
концептуальной
яс
ностью
и
точностью.
Но
ориентировал
ась
ли
теперь
филосо
фия
в
качестве
натурфилософии
и
теории
науки
на
естествозна
ние
илн
в
качестве
фпхософии
историп
И
наконец
экзистенц
фи.хософии
на
нсторические
науки,
в
обоих
случаях
ее
усилием
было
что-то
понять
И
.лтримирнться"
С
действительностью,
фор
мировавшейся
без
ее
содействия.
Можно
считать
что
ни
в
ка
кой другой
области
дух
чеховеческий
не
поплатился
за
новоев
ропейский
прорыв
так,
как
в
области
философской
мысли;
и
очень
трудно
сказать,
что
было
решающей
причиной
этих
по
терь,
новый
примат
деятельности
над всеми
другими
челове
ческими
способностями
или
сама
по
себе
утрата
истины,
т.
е.
исчезновение
понятия
истины,
остававшегося
определяющим
для
всей
европейской
традиции.
13
3а".
3078
1
42
Переворот
внутри
ииа
асииа
и
победа
Еото
[аЬег'а
Мы
видели,
что
в
смысле
традиции
действие
занимало
вер
ховное
место
внутри
vita activa.
Однако
новоевропейское
пере
вертывание
соотношений
между
vita contemplativa
и
vita activa
никоим
образом
не
имело
следствием
то,
что
отныне
как
бы
автоматически
действие
выдвинулось
на
позицию,
прежде
за
нятую
созерцанием
и
контемпхяцией.
Этот
примат
скорее
преж
де
всего
достался
деятельностям,
характерным
для
homo
[аЬег'
а,
деланию,
изготовлению
и
созданию.
Поскольку
именно
при·
бор
и тем
самым
человек
в
своем
свойстве
изготовителя
инст
рументов
привели
к
новоевропейской
революции,
новая
иерар
хия
была
вполне
понятной.
И
не
менее
понятно
то,
что
всякий
научный
прогресс
с
тех
пор
остался
теснейшим
образом
связан
с
совершенствованием
в
деле изготовления
новых
инструмен
тов
и
аппаратов.
Так
напр.
эксперимент
Галилея
с
падающими
телами
мог
быть
осуществлен
в
любой
точке
исторического
времени;
его
единственной
исторической
предпосылкой
было
убеждение,
что
эксперимент
и
опыт
дают
знание.
Напротив,
все
современное
экспериментирование
привязано
к
состоянию
и
к
развитию
техники,
возникающей
из
естественных
наук,
и
эксперимент
наподобие
опыта
Майкельсона
с
интерферомет
ром
в
конце
прошлого
века
даже
самым
гениальным
физиком
"не
мог
бы
быть
проведен
раньше";
им
предполагалось
разви
тие
техники
61•
Но
то,
что
создающее
изготовление
должно
было
занять
первое
место
среди
человеческих
способностей,
следовало
не
только
из
зависимости
познания
от
конструирования
аппара
туры.
Решало
скорее
то,
что
элемент
изготовления
присущ
са
мому
эксперименту
совершенно
независимо
от
того,
какими
при
борами
он
пользуется,
иоскольку
он
по
сути
дела
уже
сам
продуцирует
и
подготавливает
феномены,
которые
желатель
но
наблюдать;
само
экспериментаторство
есть
уже
вид
и
способ
фабрикации.
Вообще
использование
этих
фабрикующих
экс
периментов
для
целей
познания
имело
причиной
убеждение,
что
знать
можно
только нечто сделанное
своими
руками;
а
для
познания
вещей,
не
сделанных
человеком,
из
этого
убеждения
следовало,
что
надо
пытаться
имитировать
и
воспроизводить
процессы,
в
ходе
которых
они
первонача.льно
возникли.
ое
суждавшпйся
в
истории
естествознания
перенос
акцента
со
ста-
,,1
Wllitе!/ешl,
ар,
сп.
р.
116-117.
§ 42
Переворот
внутри
vita activa
и
победа
Ьопто
fаЬег'а
3t-!7
рого
вопроса
что
и
почему
нечто
есть,
как
оно
есть,
к
современ
ной
постановке
вопроса,
заинтересованной
только
в
том,
как
оно
возникло,
вытекает
непосредственно
из
этого
убеждения,
а
на
вопрос
о
как
может
дать
ответ
только
эксперимент.
Поста
новка
опыта
воссоздает
природный
процесс,
а
именно
так,
как
если
бы
дело
шло
о
повторном
воссоздании
вещей
самой
при
роды.
И
хотя на
начальных
стадиях
Нового
времени
никакой
серьезный
исследователь
не
мог
бы
себе
и
представить,
до
ка
кой
степени
человек
в
дейсгвитехьности
способен
"изготовлять"
природу,
все
же
надо
констатировать,
что
новая
наука
с
самого
начала
поставила
себя
по
отношению
к
природе
как
бы
на
точ
ку
зрения
ее
создателя,
причем
не
по
ираКТlfческим
причинам
технической
утилизации,
а
исключительно
по
той
чисто
"тео
ретической"
причине,
что
иначе
достоверность
познания
про
сто
уже
не
давалась.
"Дайте
мне
материю,
я
построю
из
нее
мир!
то
есть
дайте
мне
материю,
я
вам
покажу,
как
из
нее
дол
жен
возникнуть
мир"
62.
В
этих
словах
Канта
своеобразное
но
воевропейское
соединение
изготовления
и
познания
доведено
как
бы
до
отчетливой
формулы,
и
похоже
на
то,
как
если
бы
века,
на
протяжении
которых
науки
пробовали
познавать
на
путях
создания,
послужили
лишь
временем
ученичества
для
мира,
где
человек
теперь
действительно
изготовляет
и
создает
то,
за
познание
чего
потом
берется.
Продуктивность
и
творческая
гениальность,
эти
боги
и
бож
ки
Нового
времени,
вот
законодательные
идеалы
для
homo
{'аЬег'а
с
его
фабрикующим
изготовитехьством,
т.
е.
те
самые
идеалы,
по
которым
он
мерит
себя.
Но
в
условиях
Нового
нре
мени
эти
способности
обнаруживают
еще
один
аспект,
оказы
вающийся
впоследствии
гораздо
более
релевантным.
Новый
перенос
постановки
вопроса
с
п
о
ч е
м
у
и
ч
т
о
на
к
а
к
несет
с
собой
то,
что
предметы
познания
являются
процессами
воз
никновения,
а
не
вещами
или
вечными
законами
движения,
т.
е.
объект
исследования
теперь
собственно
не
природа
или
вселенная,
а
история,
именно
история
возникновения
приро
ды,
или
жизни,
или
мироздания.
Как
раз
естественные
науки
развились
в
Новое
время
до
специфически
исгорических
дис
циплин,
и
причем
задолго
ДО
того
как
специфическое
истори
ческое
сознание
модерна
свело
философию
модерна
к
фихосо
фии
истории;
В
существе
самих
естественных
наук
было
зало-
'"
Так
у
Канта
в
Предисловии
к
"Всеобщей
истории
природы
и
теории
неба".
Шестая
г.хава:
Vita activa
и
Новое
время
жено,
что
окончательно
в
девятнадцатом
веке
с
развитисм
но
вых
отраслсй
знания,
ГСОЛОГlIИ,
или
истории
зсмли,
биологии,
или
истории
жизни,
антропологии
и
т.
д.,
они
незаметно
пре
вратились
в
науку
об
истории
природы,
перенеся
решающие
для
этой
новой
дисциплины
понятия
развития
и
эволюции
даже
в
более
старые
отрасли
знания,
химию
и
физику,
ботани
ку
и
зоологию.
Главное
то,
что
понятие
развития
определило
как
историческую,
так
и
естественнонаучную
мысль.
А
понятие
развития
есть
неизбежное
следствие
того,
что
познание
приро
ды
увидело
себя
зависимым
от
процессов,
которые
имитирова
ла
и
воспроизвела
в
эксперименте
инженерная
гениальность
110ШО
[аЬег'а;
природа,
встречающая
нас
в
Эl\сперименте,
есть
по
сути
дела
"процесс"
б:l,
И
все
всплывающие
в
эксперименте
природные
вещи
суть
не
что
иное
как
функции
или
экспонен
ты
этого
процесса.
Так
понятие
процесса
выдвигается
на
мес
то,
прежде
занятое
понятием
бытия,
или
бытие
вообще
вос
принимается
лишь
ка"
процесс.
И
если
некогда
к
существу
бы
тия
при
надлежало
самопоказывание
и
выступание
в
явлен
ность,
то
в
существе процесса
заключается
пребывание
его
са
мого
в
невидимости.
возможность
закхючить
о его
наличии
лишь
исходя
из
определенных
данных,
не
явхяющихся
уже
собственно
феноменами.
Этот
процесс
был
исходно
тем
про
цессом
изготовления,
который
"растворяется
в
продукте",
т.
е.
как
раз
не
показывает
себя
в
своем
произведении;
продукт
в
своем
феноменальном
составе
высказывает
о
процессе
не
боль
ше,
чем
то,
что
тот
-
на
основании
опыта,
имеющегося
у
hошо
[аЬег'а
с
изготовлением
-должен
иметь
место,
т. е.
должен
так
или
иначе
предшествовать
действительному
существованию
всех
вещей.
Вместе
с
тем,
искхючигехьное
подчеркивание
процессуаль
ного
характера
всего
сущего
за
счет
интереса
к
вещам,
к
самим
продуктам,
никоим
образом
не
характерно
для
образа
мысли
Ьошо
[аЬег'а.
Для
него
процесс
изготовления,
как
бы
важен
он
ни
был,
остается
вполне
средством
для
цели;
он
движется
в
мире
целей,
достигаемых
средствами,
но
не
в
таком
мире,
который
"а"
окружающий
нас
мир
модерна
сам
есть
процесс.
Глядя
с
Ii:l
К
аксиомам
всех
естественнонаучных
дисциплин
принадлежит
сегодня,
что
"природа
есть
процесс"
и
что
наука
имеет
дело
с
иссле
дованием
процессов,
случаев,
событий,
а
не
вещей,
или
что
"вне
про
цессов
вообще
ничего
нет".
Так
у
Уайтхеда
(А.
N.
Wh.itеhешl,
The
гопсер;
of
пашге,
р.
53, 55, 66).
§ 42
Переворот
внутри
vita activa
и
победа
Ьогпо
{'aber'a
389
точки
зрения
создателя
и
изготовителя,
современная
картина
мира
являет
тоже
образ
.лтеревернутости"
,
а
именно
мира,
где
средства,
процесс
изготовления
или
развертывания
стали
важ
нее
целей,
изготовленных
или
сформировавшихся
вещей.
При
чина,
почему
в
картине
мира,
определяемой
естественными
науками,
не
говоря
уж
о
его
зависимости
от
изготовитехьных
способностей
homo
fаЬег'а,
сам
процесс
изначахьно
выдвинул
ся
в
средоточие
интереса,
очевидна:
ученый
изготовляет
что
бы
то
ни
было
лишь
ради
познания,
не
ради
изготовления
ве
щей,
и что
бы
на
базе
своего
познания
он
ни
мог
произвести,
для
него
это
просто
побочный
продукт,
чисто
попутное
явле
ние.
Даже
сегодня,
живя
уже
в
мире,
внешний
облик
которого
определяется
исключительно
развившейся
нз
наук
техникой
и
заполнен
вещами,
без
этой
науки
никогда
бы
не
возникшими,
исследователи
естественно
все
еще
единодушны
в
том,
что
тех
ническая
применимость
их
результатов
имеет
вторичное
зна
чение.
Сдвиг
соотношения
между
средством
и
целью
внутри
ак
тивного
естественнонаучного
исследования
в
том
смысле,
что
как
возникновения
приобрело
значительно
большее
значение
чем
что
возникшей
вещи,
мог
оставаться
незаметным
до
тех
пор,
пока
господствовала
механистическая
картина
мира,
соот
ветствующая
мировоззрению
homo
{аЬег'а.
Это
мировоззрение,
как
известно,
всего
явственнее
выразилось
в
знаменитом
срав
нении
соотношения
между
Богом
и
природой
с
соотношением
между
часовщиком
и
изготовленными
им
часами.
В
нашем
кон
тексте
дело
идет
не столько
о
том,
что
представление
восемнад
цатого
столетия
о
Боге
явно
обожествляло
самозидательные
способности
homo
[аЬег'а,
сколько
о
том,
ЧТО
в
представлении
природы
по
образу
часов
мышление
Нового
времени
о
процес
се
очевидно
еще
ограничено.
Ибо
хотя
все
отдельные
природ
ные
вещи
уже
как
бы
поглощены
процессом,
через
который
они
вообще
возникли,
природа
как
таковая,
подобно
самим
часам,
есть
не
процесс,
а
более
или
менее
стабильный
конеч
ный
продукт
божественного
изготовителя.
Образ
часов
и
часо
вого
мастера
именно
потому
так
поразительно
адекватен,
что
с
одной
стороны
в
движениях
часового
механизма
он
указывает
на
процессуальный
характер
природных
вещей,
при
том
что
с
другой
стороны
в
образе
самих
часов
как
предмета
все
еще
дают
о
себе
знать
подлинные
черты
изготовления,
а
именно
разни
ца
между
изготовителем
и
изготовленным,
часовым
мастером
и
часами.
390
Шестая
глава:
Vita activa
и
Новое
время
Механистическая
картина
мира,
в
которой
так
явственно
говорила
о
себе
ранняя
победоносность
homo
[аЬег'а,
оказалась
со
временем
в
ходе
естественнонаучного
исследования,
сути
современной
науки,
совершенно
неадекватной,
Она
держалась
только
до
тех
пор
пока
и
только
там
где
гносеологическая
про
блематика,
изначально
лежавшая
бременем
на
новом
образе
мысли,
устранялась
в
том
смысле, что
люди
просто
отказыва
лись
от
попыток
познания
природы,
т.
е.
от
точного
познания
вещей,
не
самим
человеком
сде.ханных,
и
взамен
обращались
к
тому,
что
однозначно
было
обязано
своей
нахичностью
и
своей
такостью
существованию
и
деятельности
людей.
Таков
был
путь,
по какому
пошел
Вико,
когда
от
естественных
наук
он
обратил
ся к
историческим,
ибо
этот
поворот,
как
он
сам
подробнейше
объяснив,
следовало
приписать
исключительно
его
стремлению
к
достоверности
познания,
возможность
которой
он
предвидел
лишь
там,
где
приходится
иметь
дело
исключительно
только
с
произведениями
человека
61.
Новоевропейское
открытие
исто
рии
и
историческое
сознание
модерна
своими
сильнейшими
импульсами
в
том,
что
касается
их
возникновения,
обязаны
и
не
вновь
пробудившемуся
воодушевлению
величием
человека
в
смысле
Ренессанса и
не
убеждению
что
смысл
человеческого
существования
обнаруживается
в
истории
человечества;
они
04
Вико
сообщает
об
этом
в
четвертой
главе
цитированного
выше
сочинения:
поскольку
природа
создана
Богом,
только
Бог
способен
познать
происходящее
в
природе.
Идеал
познания
математика,
но
лишь
потому,
что
математические
величины
порождены
самим
чело
веческим
рассудком:
gеоmеtгiса
dеmопstгаПlllS
quia
гаспппв:
si
physica
dеmопstгаге
роssеП111S,
[асегепшз.
Трактат
интересен
во
многих
отно
шениях.
Он
написан
примерно
за
15
лет
до
"Sciellza
пцома"
и
показы
вает
причины,
подвигнувшие
Вико
отойти
от
наук
о
природе
и
в
ко
нечном
счете
обратиться
к
"новой"
исторической
науке.
Но
эту
но
вую
науку
он
еще
не
откры.\.
Пока
он
критикует
науки
с
точки
зре
ния
старой
нравственной
науки
политики.
Лишь
после
написания
этой
работы
ему
должно
было
проясниться,
что
история
В
таком
же
смыс
ле
создание
людей,
в
каком
природа
создание
Бога.
В
рамках
начаха
восемнадцатого
века
этот
поворот
дела
еще
исключение,
и
Вико
явно
предтеча
позднейшей
исторической
науки
и
философии
истории.
Заслуживает
упоминания,
что
первоначально
он
задумывался
о
ка
кой-то
новой
политической
философии.
Думая
о
процессах,
развер
нувшихся
после
Французской
революции,
можно
пожалуй
сказать
что
всякий
раз,
когда
вроде
бы
можно
было
почти
что
ожидать
от
Нового
времени
обновления
политической
философии,
эта
последняя
быст
ро
превращалась
в
философию
истории.
§ 42
Переворот
внутри
yita activa
и
победа
Ьото
f'aber'a 391
возникают
скорее
как
возможность
ответа
на
картезианское
сомнение
и
в
стремлении
открыть
внутри
сознательного
поля
кар
гезианской
философии
область,
где
человеческое
познание
могло
бы
пройти
проверку
на
достоверность.
На
том
же
уровне
располагаются
все
на
удивление
много
численные
попытки
семнадцатого
и
восемнадцатого
столетий
найти
теорию,
по
которой
можно
с
научной
точностью
изго
товлять
похитические
институты,
способные
упорядочить
дела
человеческие
с
такой
же
надежностью,
с
какой
часы
упорядо
чивают
движение
времени,
а
понятое
как
часы
творение
пра
вит
природными
процессами.
Политическая
философия
этих
столетий,
имеющая
своим
величайшим
представителем
Гоббса,
всегда
сводится
к
отысканию
путей
и
способов
"создания
искус
ственного
живого
существа
...
называемого
Сообществом,
или
Государством"
li5.
При
этом
У
Гоббса
еще
можно
явственно
рас
познать,
что
настоящая
побудительная
причина
для
филосо
фии
так
решительно
вторгнуться
в
область,
прежде
считавшу
юся
ею
второстепенной,
было
сомнение
lili,
а
именно
сомнение
в
себе
самой;
с
другой
стороны,
именно
саморефлексия
-
ис
кусство,
как
Гоббс
говорит,
"читать
в
себе
самом",
-
казалось,
вооружала
методом,
с
которым
можно
построить
правила
для
касающегося
самого
человека
"искусства",
"art
of
тап",
чтобы
в
опоре
на
него
воздвигнуть
и
обустроить мир,
в
точности
отве
чающий
.лгскусству
природы,
какпм
Бог
создал
Вселенную
и
управляет
ею".
При
этом
познавательная
ценность
саморефлек
сии
для
политики
покоится
очевидно
на
"подобии
мыслей
и
страстей
одного
человека
мыслям
и
страстям
другого".
Так
что
и
здесь,
где
дело
идет
о
создании
самого
мирского
из всех
"ху
дожественных
пронзведений"
,
мир
как
возможный
источник
правил
II
мер
исключен
II
за
основу
берутся
порывы
и
страсти,
нуждающнеся
как
бы
лишь
в
подключении
расчетливого
разу
ма,
чтобы
у
людей
вырос
дом,
как
у
улитки
ее
ракушка.
Но
стра
сти
и
порывы,
обнаруживаемые
саморефлексией
Гоббса,
отли
чаются
от
декартовского
сознания
тем,
что
сами
они
суть
про
цессы,
необходимые
в
свою
очередь
для
прнведения
в
действие
механизма,
И
таким
образом
у
Гоббса
тоже
уже
встречается
метафора
часов,
с
которыми
он
сравнивает
человеческое
тело
и
(;",
Так
у
Гоббса
во
Введении
к
"Левиафану",
Ii(;
Так
у
Майк.ха
Оукшотта
в
превосходном
введении
к
его изда
нию
".Левиафана"
(НоМе"
1/1.,
Lеviаtl1аП,
eel.
Ьу
Мкпае!
Оаkеslюtt.
Вlack
\\ell's politicaI
гехгз,
1946,
2nd
ed. 1957,
р.
XIV).