Доброхотов А.Л. Избранное

Подождите немного. Документ загружается.

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

му

—по

контрасту —четкие отличия сословных этических стилей

во

Франции

того

же времени.

Франции

—законодательнице

«форм»—

не

хватило

каких-то шагов, чтобы освободить этот принцип от со-

словной скованности и тем самым,

может

быть, избежать револю-

ции.

До известной степени эту ошибку повторила и Россия. Не слу-

чаен лейтмотив пушкинской политической мысли: аристократия

должна передать народу свой этический кодекс.

все же эстетический принцип не мог заменить собой этику,

моральное сознание века зашло в тупик, который далеко не всеми

осознавался, но не терял от этого своей разрушительной силы. Тео-

ретически кризис был преодолен

Кантом,

с этического учения кото-

рого начинается новая—длящаяся по сей день—эпоха нравственного

самосознания,

а,

может

быть, начинается и сама

современность.

БЕЛЫЙ

ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА ВЛАСТИ

В РУССКОЙ МЫСЛИ

Предлагаемый текст, в первую очередь, посвящен задаче прорисовки

общего культурно-исторического контекста, в который включались

попытки

разгадать тайну власти. Это поможет выявить то понима-

ние

сущности власти, которое исторически формировалось у мыс-

лящей

части русского общества —у философов, политиков, писате-

лей—на

протяжении его многовековой истории. Однако мы не

будем

специально

рассматривать социальную философию, политические

доктрины или партийные манифесты. Они

будут

нам интересны

лишь

в той мере, в какой они выражают некую первичную интуи-

цию

относительно власти, что и указывает выражение «метафизи-

ка

власти». Слово «метафизика» употребляется здесь в его наибо-

лее общем и простом смысле. Имеется в виду тот тип

знания,

кото-

рый

рассматривает сверхопытные первоначала и принципы своего

предмета, обосновывающие сами себя и соответствующие им явле-

ния.

Однако в русской

культуре

вплоть до 2-й пол. XIX в. метафизи-

ческие интуиции выражалась не форме философских конструкций,

а в виде эстетических, моральных или религиозных переживаний.

Поэтому слово «метафизика» уместно в той мере, в какой оно отра-

жает стремление мысли дойти до основы, до корней явления. При-

мерно в этом же смысле употребляется слово «метафизика», когда

говорят, например, о средневековой метафизике света или метафи-

зике

любви. В русской

культуре

были темы, которые всегда связыва-

лись с некой метафизической загадкой и поэтому особенно актив-

но

провоцировали стремление к прояснению основ. Например, про-

блема свободы или проблема моральной оправданности богатства.

таким темам относится и проблема власти.

Стоит подчеркнуть еще одну особенность употребления слова

«метафизика» в данном контексте. Для русской культуры характерно

отсутствие безусловных четких границ

между

миром творческих по-

рывов (откуда бы они ни исходили) и миром реальным. Западноев-

ропейская

культура,

напротив,

умеет

защищать реальный мир, мир

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

трезвой середины и повседневного здравого смысла, от вторжений

идей и аффектов. Та опасная непосредственность,

которой идеи

врываются в действительную историю России,

делает

ее, в некото-

ром смысле, «метафизической». Легко заметить, что наша история

тяготела к превращению мифологических архетипов в явления кон-

кретной

истории, что, видимо, не случайно. Тем более важно обра-

тить внимание не только на высказанные идеи, но и на косвенные

свидетельства, на метафизические установки самосознания русской

культуры.

Несколько

слов о понятии

«власть».

Речь пойдет о власти в узком

смысле слова.

То

есть

тех отношениях

между

социальными субъекта-

ми,

которые предполагают возможность одного субъекта определять

статус

и действия

другого

субъекта на основе некоторой идеальной

связи

или соглашения. Следовательно, выражения типа

«власть

стра-

сти»

или

«власть

золота», где имеется в

виду

фактически воздействие

силы (неважно, идет ли она изнутри субъекта или извне),

будут

рас-

сматриваться как метафора. Отношения власти, с этой точки зрения,

будут

находиться лишь в том случае, если управление и подчинение

связаны

опосредованием того или иного типа идеальной нормы

Некоторые особенности отношения к власти в русском общест-

ве легко обнаружить

даже

при самом общем обзоре отечественной

истории.

Характерно отчуждение индивидуума и общества от струк-

тур власти. Вплоть до сегодняшнего дня власть для русского челове-

ка—это

«они», это кто-то, распоряжающийся его жизнью

свобо-

дой. Причастность к политическим решениям плохо осознавалась

даже

тогда,

когда не было непосредственных препятствий

социаль-

ной

активности. В

результате

социум распадался на пассивную, пло-

хо организованную массу и практически неконтролируемую

группу

обладателей власти. Социальный пассив тяготел к общинной непо-

литической организаций, к коллективизму, который не столько вос-

питывал

чувство

братской солидарности, сколько

чувство

рабской

зависимости

от власти,

от общины. В этих условиях почти не-

возможно было зарождение гражданского общества, которое на За-

паде стало со временем основным субъектом социального прогрес-

са.

другой

стороны, социальный актив, правящие группы тяготели

бюрократической

организации,

которая, в конечном счете, направ-

ляла свою энергию на осуществление собственных интересов, зачас-

тую парализуя реформаторскую волю правящей верхушки. В народ-

О концептуальных проблемах определения власти см.: Ильин М. В., Мель-

виль А. Ю. Власть.

Полис.

1997-

№

БЕЛЫЙ

ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА

ВЛАСТИ

В РУССКОЙ МЫСЛИ

ном

сознании эта ситуация отразилась

восприятии власти как са-

крально

нечистой силы, несущей на себе печать проклятия. Власть

или

принимали как злое средство для хороших целей, или отвергали

как

источник

греха.

Греховность власти — одна из фундаментальных,

хотя и не всегда явных интуиции русской культуры. Попытки выйти

за ее пределы приводила обычно к поляризации на установки, отли-

чающиеся политической направленностью, но сходные своей соци-

альной бесплодностью. Например, утверждались анархические идеа-

лы или же, напротив, рабское преклонение перед иерархией чинов.

Власти приписывалось право руководить всеми духовными процес-

сами общества, включая жизнь церкви, или же, напротив, власть счи-

талась чисто секулярной силой, не имеющей отношения

пробле-

мам

духа.

Стремление избежать того выпадения из истории, которое

было следствием переживания греховности власти, часто оборачива-

лось идеей мессианского призвания России.

эта идея,

свою оче-

редь, нередко эволюционировала от романтической утопии к прак-

тике империалистической экспансии.

числу наиболее характерных особенностей русского менталите-

та, пожалуй, относится так называемое «неприятие мира», то есть от-

каз

от оправдания мирового порядка и истории

рамках самого это-

го посюстороннего мира. Спектр этого неприятия был достаточно

широким:

от пассивного

ухода

во внутренний мир—до бунта, от иро-

нической

отстраненности романтиков—до эсхатологических ожида-

ний

мистиков. Но объединяющим чувством было ощущение метафи-

зической

неполноценности

моральной несостоятельности этого

мира. Возникал вопрос: «Стоит ли вообще что-либо менять или

улуч-

шать, если само бытие окружающего нас мира есть источник

зла?».

В то время как западная традиция видела во власти средство испра-

вить поврежденный грехом мир, русская традиция саму власть вос-

принимала

как следствие грехопадения.

Русское политическое сознание отличается также пренебрежени-

ем

формально-юридической стороне социальной жизни,

это —

одна из самых устойчивых его черт вплоть до сегодняшних

дней.

Не-

гативная реакция

на

попытки установить формальные гарантии

прав была столь же сильной в

«низах»,

как и

«верхах»,

что говорит

каких-то серьезных основаниях этого сопротивления.

Но

эти общеизвестные особенности

суть

внешние феномены,

за которыми

следует

попытаться увидеть некоторые сущности. Соб-

ственно,

история независимой политической мысли России во мно-

гом определяется именно этой задачей. Надо при этом учитывать,

что моральное-политическое мышление на Западе и в России решало

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

разные задачи. Новое время как эпоха европейской

культуры

строит

свою политическую философию при почти полной независимости

от религии и относительной независимости от метафизики (в узком

смысле слова). Во всяком

случае,

это был эксперимент по построе-

нию

«естественной»

философии общества, обходящейся без метафи-

зических предпосылок. Два ключевых понятия определяют это мыш-

ление: понятие природы и понятие индивидуума. И расцвет утопиз-

ма, и теории общественного договора, и идеи «социальной физики»

были обусловлены этим стремлением к автономной политической ра-

циональности. Однако со временем возник конфликт

между

задача-

ми

политической философии и практики и теми натуралистически-

ми

ценностями, которые были положены в основу новоевропейской

культуры.

Суть

конфликта заключалась в том, что из законов приро-

ды

трудно

было вывести принцип долженствования, а без «должно-

го» невозможно было обосновать тот или иной тип идеальной свя-

зи

между

людьми. Можно было решать этот конфликт в пользу при-

роды, как это

делал

Макиавелли, или же подчеркивать диссонанс,

как

это

делал

Шекспир, в

трагедиях

которого столкновение природы

морали особенно драматично, но, во всяком

случае,

о нем не уда-

валось забыть, и для того, чтобы успокоить совесть, политическое

мышление на

деле

постоянно прибегало к

услугам

метафизики,

хотя

не любило в этом признаваться. Нормативным способом решения

конфликта

можно, видимо, считать новоевропейский миф о Разуме,

который как бы задавал объективную норму для человека и сообщал

некий

соизмеримый с человеком смысл природе. Теории

«естествен-

ного

права»

и «общественного

договора»

с этой точки зрения —про-

явления

Разума природы. В данном

случае

неважно, насколько такое

решение проблемы является удачным: важно сравнить его с пробле-

мами русской политической мысли.

В русской

культуре,

в отличие от западной, не было такого раз-

межевания с религиозной традицией, а политическая философия

как

таковая возникла очень поздно —в XIX веке. Поэтому, с одной

стороны, размышления на темы, подобные проблеме власти, оказы-

вались в контексте христианской аксиологии,

другой

же —новая ак-

сиология личности и ее неотъемлемых прав, выработанная Европой,

не имела почвы в России. Эта ситуация и определила сложное пере-

плетение общеевропейского и национального элементов в русской

духовной

культуре

XIX в. Если западная политическая мысль пыта-

лась—скорее бессознательно, чем сознательно —укоренить свой гу-

манистический индивидуализм в философском мифе, то русская

—на-

оборот стремилась вырваться из рамок мифологического горизонта,

пб

БЕЛЫЙ

ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА

ВЛАСТИ

В РУССКОЙ МЫСЛИ

чтобы защитить личность. Однако ко второй пол. XIX в., когда в Рос-

сии

появилось то, что соответствовало, более или менее, политиче-

ской

философии Запада, ситуация осложнилась, т. к. одновременно

со своими старыми задачами появились и новые,

«западные».

Один из выводов, которые мы уже сейчас можем сделать, состо-

ит

следующем:

понимание русской метафизики власти не может

быть обеспечено только анализом теоретической мысли, т.

к.

она час-

то была лишь поверхностным симптомом более

глубоких

процессов,

но

—

другой

стороны — теоретические построения русской филосо-

фии

также

могут

нам многое раскрыть, если только мы не

будем

забы-

вать, что многие ее конкретные явления были тем, что Шпенглер на-

звал «псевдоморфозой», то есть—они заполняли своим содержанием

чуждые

культурные

формы, пришедшие от западных образцов.

Начать целесообразно

перечисления тех событий русской ис-

тории,

которые

были

поводом для постоянных споров

сущно-

сти

природе власти. Таких событий, если выделять самые глав-

ные,

было десять.

Первое—

это призвание к власти

8бг г.

«варягов»

или

норманнов. Это событие вызывало энергичную полемику рус-

ских историков. Некоторые вообще отвергали свидетельства лето-

писей,

как недостоверные, некоторые видели

этом унизительную

неспособность русских к самоорганизации,

другие

— напротив — счи-

тали, что властолюбие не свойственно русскому народу,

потому

он

взвалил это бремя на

чужих.

Некоторым же историкам казалось,

что происхождение властвующей элиты от северного рыцарства со-

общает ей благородство. Современные историки

публицисты го-

раздо спокойнее относятся

«норманнской проблеме», справедли-

во отвечая, что

случаи

призвания

власти военных специалистов

с их отрядами были не редкостью в тогдашней европейской истории

что какие-то государственные формы должны уже были существо-

вать у славян, чтобы

сделать

возможным само призвание к власти.

Вторым

событием было крещение Руси князем Владимиром в д88 г.

Этим актом Киевская Русь сближалась с южными соседями и отдаля-

лась от западнославянских земель, которые приняли христианство

не

из Византии, как Русь,

из Рима. Греко-православная форма хри-

стианства породила специфику русской

культуры

во многих ее прояв-

лениях, включая политические. Общественная мысль России не раз

возвращалась к этому событию, по-разному оценивая связь с Визан-

тией и

отчуждение

от католицизма, а, следовательно, и от этических

политических ценностей Запада, и от ритма западной истории.

Еще

одна

«точка

бифуркации» русского исторического сознания —

оценка

монголо-татарского ига

(ΐ243~Η8ο

гг.). Старые историки еди-

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

нодушно считали это событие большой исторической трагедией, ко-

торая приостановила нормальное развитие Руси. Иногда при этом

подчеркивалось, что славянские земли сыграли роль щита, закрыв-

шего Европу от агрессии. Советские историки 2о-х гг. и теоретики

евразийства (в наше время—Л. Н. Гумилев), напротив, находили мно-

го положительных аспектов в контактах со Степью. Предметом спо-

ра историков была иногда оценка позиции северных русских кня-

зей,

выбравших политический союз с монголами и конфронтацию

со шведской, немецкой и литовской угрозой. В этом видели источник

ориентализации

Руси.

Историки XX в. в целом не склонны преувели-

чивать значение монгольского ига, предпочитая объяснять трудно-

сти политической истории Руси внутренними причинами. Однако

по-прежнему признается значение борьбы с Ордой для становления

национального

культурного

самосознания Древней Руси.

Четвертое

событие это — объединение русских земель вокруг Мо-

сквы.

Особенности этого процесса централизации, видимо, предо-

пределили многое в дальнейшей русской истории.

Долгое

время ис-

торики

усиленно подчеркивали естественную роль Московского

княжества в собирании земель, обусловленную ее географическим

положением. Однако современные исследователи предпочитают объ-

яснять

события военно-политической энергией московских князей,

которым

удалось

сначала от имени Орды, а затем от своего собствен-

ного покорить земли Северо-Восточной

Руси.

В дальнейшем Москва

успешно противостояла и монголам, и своему западному сопернику—

Литовскому

государству.

С одной стороны, в

результате

появилось мо-

гущественное национальное

государство,

другой

же—в основе этого

процесса были не естественные экономические связи с богатыми го-

родскими центрами, как в Западной Европе, а вооруженное насилие,

которое требовало постоянной готовности к борьбе с внутренними

внешними врагами. Полемисты, в зависимости от своих историче-

ских и философских взглядов, по-разному оценивают рождение Мо-

сковской

Руси.

Для одних—это начало

всех

бед русской государствен-

ности,

для других—источник величия нашей истории.

Следующее,

пятое,

событие — правление Ивана Грозного, кото-

рое притягивает к

себе

внимание не только историков и социологов,

но

и философов, писателей, художников. Может быть, в этот пери-

од впервые драма русской истории начинает развивать свой собст-

венный

сюжет,

не похожий ни на западный, ни на восточный. Ива-

ну Грозному

удалось

не только сломить дворянскую оппозицию, под-

точить могущество церкви, сконцентрировать власть в одних

руках

даже

создать подобие террористической партии, которая станет

п8

БЕЛЫЙ

ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА

ВЛАСТИ

В РУССКОЙ МЫСЛИ

прообразом партии большевиков, но и выдвинуть особый тип обос-

нования

сверхвласти.

Шестое

событие — церковный раскол, который привел

отделе-

нию

от официальной православной церкви, пытавшейся провести

ряд реформ обрядового характера, значительной части клира и при-

хожан. События

ι653~

656

ΓΓ

- окончательно лишили православную

церковь

силы общенародного

духовного

авторитета

заставили

уйти

оппозицию или

глубокое

подполье активные силы народно-

го

сознания.

С этого момента власть

зачастую

рассматривалась оппо-

зиционными

силами как союзник антихриста.

Так

называемое

«Смутное

время»

—

седьмой

исторический момент,

имеющий

для нас специальный интерес — это период

глубокого

по-

литического кризиса русской государственности, безвластия и борь-

бы группировок, который поколебал в национальном сознании

веру

провиденциальный ход исторических событий

остро поставил

вопрос

роли личности

истории. Это —эпоха «самозванцев». Фе-

номен

«самозванчества»

этих времен стал постоянным мотивом

политических размышлений, и практических выводов.

Восьмое—

период правления Петра Великого. Здесь совпадают ра-

дикальная реформа всего общественного строя и продолжение тра-

диции

концентрации власти в

руках

монарха. Внешне Россия превра-

щается из монархии полувизантийского типа

империю. Происхо-

дит первый эксперимент по вестернизации России, осуществляется

попытка

экономического скачка. В то же время окончательно раз-

рушаются традиционные механизмы общественной саморегуляции,

решение

всех

социальных вопросов замыкается на власть и ее аппа-

рат, церковь лишается патриаршества и управляется чиновниками

государства.

Реформы Петра — один из главных пунктов размежева-

ния

спорах русских интеллектуалов

судьбе

России. Кроме того,

опыт волюнтаристического правления, который многим казался ус-

пешным,

вызывал желание повторить его в новых условиях.

Россия

XIX в. также

дает

много материала для размышления и спо-

ров

сущности власти, тем более что интеллигенция

этот пери-

од

получает

возможность более или менее открыто формулировать

свои взгляды. Возможно, самым важным событием —

девятым

по на-

шему счету—является здесь эпоха реформ Александра

II.

Император

его единомышленники осуществили

мечту

просвещенной России:

они

освободили крестьян

от

крепостной зависимости, провели су-

дебную

и административную реформу, дали ряд политических свобод

и,

видимо, ограничили бы монархию конституцией, если бы не убий-

ство Александра II террористами. Несомненно, реформы обуслови-

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

ли

бурный расцвет экономической и культурной жизни

государства

на

рубеже

XIX-XX

вв., но в то же время они обострили социально-по-

литические конфликты и, в конечном счете, привели к революцион-

ной

катастрофе. Если сузить это высказывание до рамок культурной

жизни,

то можно отметить, что именно в это время расцвела подлин-

ная

глубокая философия права и власти, учитывающая опыт Запада

России, но, с

другой

стороны, у этой философии оказалось слиш-

ком

мало сил или времени, чтобы предотвратить выпадение России

из

цивилизованного человечества на много десятилетий.

Наконец,

десятое

событие, о котором русская философия нема-

ло размышляла в эмиграции: революция в феврале 1917 и переворот

октябре 1917· ß значительной мере обе революции были неожидан-

ностью для интеллигенции

всех

направлений, включая самые ра-

дикальные. Революция как бы застала врасплох неподготовленную

ни

морально, ни политически мыслящую часть общественности.

Поэтому во многом публицистика и философия русской эмиграции

была

«остроумием

на лестнице», смесью разочарования, возмуще-

ния,

взаимных обвинений и анализа сделанных тактических ошибок.

Однако со временем, когда страсти несколько улеглись, вновь нарас-

тают

метафизические мотивы, и работы этого склада представляют

для нашей темы большой интерес.

Не

лишним было бы подчеркнуть одну особенность отношения

историческому прошлому, которая свойственная русскому созна-

нию.

У русских философов и публицистов, а отчасти и у историков,

нет ощущения завершенности историй. Споры

ведутся

так, как ес-

ли

бы минувшее имело прямое отношение к сегодняшним событиям,

ошибки

прошлого порождали современные проблемы, а враги и дру-

зья

в современной политической борьбе имели прямых предшест-

венников

во

всех

исторических эпохах. Конечно, это не только свой-

ство исторического создания. Сама русская история с ее настойчиво

повторяющимися

«сюжетными

ходами»

провоцирует такой

подход.

Во всяком

случае,

мы должны

учесть

и хорошие и плохие стороны

этого исторического самосознания. Плохие — поскольку

отсутствует

необходимая отстраненность от предмета исследования. Хорошие —

поскольку незаконченность истории создает некое

духовное

напря-

жение,

без которого вряд ли можно проникнуть в тайны социаль-

ной

истории.

Еще одна существенная особенность нашего исторического са-

мосознания

— стремление найти в истории реально воплотивший-

ся

идеал, на который можно было бы опереться в борьбе за

лучшее

общество. По сути, это

всегда

оказывалось утопической проекцией,

12О

БЕЛЫЙ

ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА

ВЛАСТИ

В РУССКОЙ МЫСЛИ

имевшей векторы, направленные

прошлое, настоящее

будущее.

В прошлом—утопическим идеалом оказывалась допетровская архаи-

ка,

настоящем

—

западное общество или русский народ (это зави-

село

от

славянофильской или западнической ориентации),

буду-

щем—собственно утопия. Таким образом,

историческом времени,

географическом пространстве или

социальной иерархии искали

точку,

которой,

хотя

бы потенциально, заключен идеал справедли-

вости. Но при этом та точка,

которой находились сами мыслители

или деятели, заведомо не рассматривалась как место осуществления,

хотя

бы временного

относительного, некоторого идеала. Причи-

ны

этого феномена можно искать

правительственных репрессиях

или

беспочвенности интеллигенции, но, как бы там ни было, эта

интенция

во многом определяла характер социальной и моральной

философии.

Даже

тех

случаях,

когда мы видим попытку перейти

от утопий

конкретным

делам

—здесь

сейчас —например,

«хож-

дение

народ»

бо-е

годы

XIX в. или создание «образцовых поселе-

ний» при Александре I, обнаруживается несовместимость реально-

сти

абстрактных идеалов, которые вытеснялись действительной

жизнью и нередко —насильственными методами.

Наконец,

последнее, что

хотелось

бы сказать об отношении к ис-

торическому материалу, касается выбора ориентиров исследова-

ния.

Чаще всего философские изыскания

области русской исто-

рии,

если только они не узко эмпирические, рано или поздно

задают

сакраментальный вопрос:

«Когда

ЭТО

началось?»

Чтобы ни

пони-

мал исследователь под словом ЭТО, ощущение какой-то заколдован-

ности русской истории, повторяющей одни

и те

же циклы разви-

тия,

одни

и те

же ошибки

эксперименты,

и в то

же время вклю-

ченной

общеевропейский ритм эволюции,— само это ощущение

неизбежно сопровождает его мышление. Можно заметить, что, на-

чиная

какого-то момента, попытка построить согласующееся

за-

падным правосознанием понятие власти наталкивается на сопротив-

ление, которое не просто объяснить рациональными причинами.

Мы

видим, что уважение

формальному закону, которое составило

важный элемент западной цивилизации, отвергается русской

культу-

рой не только из-за ее

«варварства»,

но и потому, что не

соответству-

ет каким-то идеалам, с которыми эта

культура

не

хочет

расставаться,

даже

рискуя при этом своим существованием.

Для того, чтобы прояснить источник сопротивления общеевро-

пейским

политическим идеалам (которые, конечно, лишь услов-

но

можно представить как нечто единое),

следует

тщательно диф-

ференцировать разные уровни высказываний, действий, реакций

121