Доброхотов А.Л. Избранное

Подождите немного. Документ загружается.

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

корпоративным, совместным осуществлением назначения человека,

то для Нового времени человек в коллективе поступается индивиду-

альностью.

—

исчезает понимание творчества как дара, заложенного

сотворении человека Богом, и приходит толкование творчества

как

самодеятельности.

Исчезает

чувство

необходимости внешнего авторитета. Исчезает

столь важная черта, как понимание символической значимости вла-

сти: это место занимает реалистическая трактовка власти как осуще-

ствления индивидуумом или институтом делегированных функций,

т.

е.

возникает своего рода политический номинализм.

Попытаемся коротко оценить петровский этап метаморфоз высшей

власти в России. Россия из царства становится империей,

т.

е.

она,

во-первых, перестает быть носителем патриархальных отношений

отца-государя к своим детям-народу. Теперь

это

—

отношение поддан-

ных многонационального

государства

к воплощающему закон и го-

сударственную волю императору (по крайней мере, в замысле Петра

это было так). Во-вторых, предпринимается попытка ассимилиро-

вать не только идею

Рима,

но и его социально-юридическую систему.

Для нас важно

данном

случае

не столько историческое содержание

деяний

Петра, сколько тот образ власти, который проявился

делах

мыслях петровской эпохи. Петр осознает себя реформатором-ре-

волюционером, но реальные события показывают, что ситуация го-

раздо сложнее. Императору пришлось, в отличие от своих предше-

ственников,

заняться не только политическими и экономическими

новациями,

но и вторгнуться в сферу религии, быта, психологии.

В Петре окончательно выявила себя уверенность высшей россий-

ской

власти в своем праве манипуляции всем тем, что традиционно

считалось принадлежащим личности, природе или

Богу.

На первый

взгляд, направление петровских реформ противоположно деятель-

ности Ивана IV. Совпадают они только в стремлении к централи-

зации

власти. Но

сходства

куда

больше. Наиболее общие различия

достаточно очевидны. Иван IV ориентируется на

русскую

действи-

тельность, является, так сказать, «интерналистом». Его модель об-

щества

—

восточная деспотия. Религиозное начало занимает почет-

ное место в этой модели. Петр

—«экстерналист», он строит общест-

БЕЛЫЙ ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА

ВЛАСТИ

В РУССКОЙ МЫСЛИ

во по модели западной империи. Доминирует

этой модели свет-

ское начало.

Но

если приглядеться

этой картинке внимательнее, то можно

увидеть, что, подобно русскому

двуглавому

орлу, эти две модели смот-

рят в разные стороны, но имеют единую плоть. Для наших целей дос-

таточно констатировать высокую вероятность того, что эта совпаде-

ния

не случайны, и в основе их лежат сходные программы. Не вдава-

ясь

в детализацию, можно сделать несколько выводов.

Цари

ощущали себя призванными реализовать любой ценой свой

идеал и потому они проводили радикальную реформу волюнтаристи-

ческими

методами, осуществляли геополитическую

военную экс-

пансию.

При

этом они рассматривали собственную волю как единствен-

ный

источник властной активности, не допуская возможности ду-

ховной или политической оппозиции. «Реформа

сверху»

виделась

как

единственный путь.

Главный

их

враг — старый нобилитет, укорененный

родовом

быте: боярская аристократия. Содержание борьбы — столкновение

родового и государственного

принципов.

Потребности крестьянства

рассматривались как помеха реформаторским замыслам или вообще

игнорировались. Происходило экономическое и культурное

«отчуж-

дение от земли».

Ими

была успешно осуществлена попытка создать новый тип цен-

трализации (первый царь—первый император).

Россия

рассматривается ими как часть Европы,

чем свидетель-

ствует

не только вестернизация Петра I, но

прозападная диплома-

тия

Ивана IV, и то значение, которое Иван придавал мифу о проис-

хождении его династии от

Августа.

Оба создают враждебно-дружественный союз

церковью. Прак-

тическое подчинение церкви

государству

Иваном Грозным заверша-

ется

петровскую эпоху формальным подчинением через сведение

двух

иерархий к одной —политической.

Послепетровская Россия постепенно приобретала черты «нор-

мального» европейского государства. Если не считать царствования

Павла

I, которое было миниатюрным рецидивом вышеописанных

феноменов,

до начала XX века сама верховная власть более или ме-

нее соответствует европейским моделям поведения, как бы передавая

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

свои синдромы той или иной части общества. (В

первую

очередь—ин-

теллигенции.) Как социальный феномен, интеллигенция возникает

в конце

XVIII

—начале XIX века. (В это же время и в связи с этим начи-

нает формироваться русская философия). С самого начала

статус

ин-

теллигенции в обществе был очень противоречив. Это была мысля-

щая,

образованная часть дворянства, но тем самым она становилась

конкурентом верховной власти и ее аппарата, которые присвоили

себе

право решать

судьбу

нации.

Вряд ли стоит видеть специфику ин-

теллигенции в ее изначальном аутсайдерстве, в лишенности социаль-

ного фокуса. Это положение было навязано извне: Петр I и Екатери-

на

II создали интеллигенцию своими культуртрегерскими усилиями,

но

и обрекли ее на оппозицию претензиями на роль

духовного

сюзе-

рена. Таким образом, неравнодушная к

духу

истории и социальной

справедливости часть образованного слоя общества была вынуждена

одновременно отстаивать

духовные

ценности, на которых стояла рус-

ская

государственность, и бороться с этой государственностью.

Проблема сущности власти возникла перед интеллигенцией вме-

сте с осознанием своей ответственности за

судьбу

страны. Интел-

лигенция отказывается от роли придворного советника и

берет

на

себя роль морального авторитета. Несмотря на то, что, по сло-

вам В.

Ф.

Одоевского, первая половина века была «метафизической»

лишь вторая

—

«социальной», именно первая половина XIX в. соз-

дала

основные направления социальной мысли России.

Если мы представим

себе

дифференциацию социально-политиче-

ских направлений чем-то похожим на генеалогическое дерево, то кар-

тина

будет

следующей. У истоков мы видим два типа реформаторов:

ι) просветитель, склонный к примирению с

государством

и религи-

ей (масоны, классический представитель

—Новиков,

ΐ744""

ΓΓ

·)>

г) критически настроенный оппозиционер (Радищев,

ΐ749

-1

8θ2

гг.).

Если масонов власть интересовала скорее как средство воплощения

духовных

идеалов, то Радищев ставит вопрос о моральной и право-

вой природе власти, заостривший тем самым проблему рабства кре-

стьян как нарушения естественного и морального права человека

на

личную

свободу.

В процессе дальнейшей дифференциации и вза-

имного отталкивания находились

следующие

направления.

Группа близких к власти деятелей. Это весьма разнородное на-

правление, которое объединяет лишь желание позитивного

сотруд-

ничества с властью. Сюда можно отнести историка Н. Карамзина

(1766-1826

гг.), который от увлечения руссоизмом и республикански-

ми

идеями перешел к убежденному монархизму как идеальной моде-

ли именно для русского народа. К подобной же интерпретации мо-

144

БЕЛЫЙ ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА

ВЛАСТИ

В РУССКОЙ МЫСЛИ

нархизма пришел выдающийся политик-реформатор

М.

Сперанский

(1772-1834

гг

·)· Должен быть упомянут также

министр образова-

ния

С.Уваров. Ему принадлежит знаменитая формула, выразившая

смысл официальной культурной политики: «Православие —Самодер-

жавие—Народность». Общей чертой этих деятелей является

убеж-

денность в том, что христианские

принципы

— необходимая и

доста-

точная основа политика.

Группа радикалов, которая нашла свое выражение

деятельно-

сти организаторов восстания 1825

°Д

«декабристов».

В целом идеи

декабристов порождены Просвещением

Французской револю-

цией,

но русская реальность внесла

них некоторые дополнения.

Если

Н.

Муравьев

от

имени Северного общества подготовил более

или

менее либеральный проект конституции,

то

Пестель — руково-

дитель южного общества —предполагал убийство царя и царской се-

мьи,

также введение на ограниченный срок личной диктатуры на-

полеоновского типа.

Философские

кружки, находившиеся под влиянием Шеллинга,

а затем Гегеля (любомудры, кружок Станкевича). В их лоне созрела

как

проблематика славянофильства, так

проблематика радикаль-

ного западничества.

Группы либералов реформаторов, опиравшихся на университет-

ские

круги (Грановский, Кавелин).

Особо надо отметить позиции мыслителей, формально не при-

мыкавших к группам, но существенно влиявших на

духовную

жизнь

России.

Прежде всего, это литераторы

—Пушкин,

Гоголь, Лермон-

тов, Тютчев. Их произведения — неисчерпаемый

весьма важный

(если не главный) источник материала для изучения российской «ме-

тафизики

власти».

Затем, конечно, Чаадаев. Чаадаев больше извес-

тен как автор «Философского письма», которое было опубликовано

1836

году

и своею беспощадной критикой России вызвало

бурю

поле-

мики.

Репрессии помешали опубликовать продолжение, и для боль-

шинства современников Чаадаев остался обличителем русского ни-

чтожества.

Однако из поздних публикаций видно, что

него была

позитивная

программа. Это был своеобразный христианский социа-

лизм,

созданный под влиянием Шеллинга, Сен-Симона

Ламенне,

пронизанный симпатией к католицизму. Для нас важным являет-

ся

выраженное Чаадаевым ощущение выпадения России из истории,

понимание

ее роли как негативного урока

человечеству,

но

то же

время,

чувство

того, что мы имеем

дело

пустотой как творческой

потенцией.

Подобное

предчувствие

особой исторической роли Рос-

сии

было свойственно не только русскому

самосознанию.

Такие мыс-

Н5

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

лители, как француз Жозеф де Местр или немец

Фр.

Баадер, видели

в российской

культуре,

еще не испорченной революционным ниги-

лизмом, залог спасения Запада. Вот, например, отрывок из письма

Фр.Баадера графу

Уварову:

«Если и

существует

какой-нибудь один

факт, характеризующий современную эпоху, так это, конечно, неос-

тановимое движение Запада по направлению к Востоку. Россия, со-

держащая в себе как западноевропейский элемент, так и восточный,

необходимо должна играть в этом великом сближении роль посред-

ника,

который остановит гибельные последствия катастрофы»

В полемике славянофилов и западников, разгар которой пришелся

на

4-ое годы XIX века, наиболее оригинальным результатом для на-

шей темы оказался образ власти, созданный славянофилами. (Те,

кого очень условно можно объединить под именем западников, при-

шли к оригинальным версиям значительно позже.) Группа так назы-

ваемых

«старших»

славянофилов

(И.Киреевский,

А.Хомяков, К.Ак-

саков,

Ю.

Самарин) во многом опиралась на идеи Шеллинга и Гегеля,

а также на романтическую критику буржуазной цивилизации. Одна-

ко

в отличие от

«младших»

славянофилов

60-70-х

годов они были сво-

бодны от шовинизма

достаточно критично относились

прошлому

—

особенно

—

настоящему России. (Официальная идеология

нико-

лаевской России и современной церкви воевала со славянофилами

активнее, чем с западниками.)

При

всем уважении к Западу (который был назван Хомяковым

«страной святых

чудес»)

славянофилы считали, что его историче-

ская

миссия закончена. Запад испорчен рационализмом и, как след-

ствие, индивидуализмом и атеизмом. Его

культура

превратит чело-

века в

«умную

счетную машину», по выражению Киреевского.

Прин-

ципы

разума, наслаждения, религии, корысти, семьи —все это дано

по отдельности и стремится не пересекаться

друг

другом.

Рациона-

лизм—первородный

грех

западной цивилизации —приводит к исчез-

новению из человеческих отношений любви. Славянофилы полага-

ли,

что в основе этого процесса лежит неразрешенный конфликт

романского и германского начал в Европейской истории, или же

—

конфликт

«идеи»

«лица».

Примирить и синтезировать эти прин-

ципы

призвана, с их точки зрения, Россия.

Цит. по кн. Бердяев H.A. Русская идея. Париж, 197

· С. 55·

146

БЕЛЫЙ

ЦАРЬ,

ИЛИ

МЕТАФИЗИКА

ВЛАСТИ В

РУССКОЙ

МЫСЛИ

Хомяков

дает

следующую

схему

ложного воплощения принципа

власти на Западе. Запад осуществил, основываясь на католицизме,

единство без свободы, или же, основываясь на протестантизме, сво-

боду

без единства. От католицизма и, соответственно, романского

начала исходит внешняя власть. От протестантизма и германского

начала—внешний

авторитет. Католицизм в качестве непогрешимого

авторитета выдвигает Папу, протестантизм принимает за непогре-

шимый

авторитет Библию. Но и в том, и в

другом

случае

это силы,

регламентирующие общественную и

духовную

жизнь извне. Для ка-

толицизма человек

—кирпич,

уложенный в стене, для протестантиз-

ма—песчинка

груде

песка. Особенно настойчиво славянофилы под-

черкивали отрицательную роль римского права, которое установило

культ

внешней формальной справедливости.

Позитивный

идеал, выдвинутый славянофилами, был весьма рас-

плывчатым. Предлагалось согласовывать с верой не отдельные

поня-

тия

разума, как на Западе, а сам разум. Для чего требовалось найти

«внутренний корень разумения» —сосредоточие веры и любви. Стар-

шие славянофилы называли этот корень

«сердцем»

(ср. слова Пас-

каля

о «логике сердца»), стараясь избежать при этом психологизма

сентиментализма. Соответственно, общность людей представля-

лась не как формальный коллектив, а как «совокупность мышлений,

связанных

любовью».

Ключевым понятием в славянофильской теории является «со-

борность». Славянофилы утверждали, что в отличие от понятия

«кафолический», которое означает единство, отрицающее множест-

венность,

«соборность»

означает единство во множестве. Источни-

ком

единства является не внешний закон, а индивидуальное пере-

живание веры и любви, уничтожающее эгоизм. В какой-то степени

здесь мы видим различение, которое немецкая социология

(Ф.

Тен-

нис)

обозначает как оппозицию общины и общества

(«gemeinschaft»

«gesellschaft»).

Но здесь на

«gemeinschaft»

переносятся черты ран-

него христианства апостольской церкви.

Аналогом идеала соборности в реальности славянофилы считали

православную церковь и

русскую

сельскую общину. Именно в этом

отождествлении историческая трезвость часто им изменяла, а жаж-

да вселенского идеала подменилась воспеванием самобытности. От-

части славянофилы реализовали опасные возможности гегелевского

учения, по которому выходит, что если история есть высшая реаль-

ность,

то

существуют

более или менее исторические народы. Если

есть исторический народ, то

даже

его слабости и недостатки важнее

достоинств неисторического народа, это слабость, из которой вы-

147

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

растает

историческая сила. Здесь и у Гегеля, и у славянофилов есть

«предохранитель»—учение

о том, что истинно историческое

жерт-

вует

своей природной индивидуальностью, чтобы стать носителем

всеобщей идеи. Но соблазн шовинистической интерпретации ока-

зывался часто слишком велик, что и произошло с младшими славя-

нофилами.

Обратим внимание на некоторые идеи К.Аксакова. Он подчер-

кивает, что русский народ в принципе неполитический народ,

в этом — залог его исторической миссии. Народ добровольно при-

зывает внешнюю власть. Ему достаточно, чтобы эта власть не вме-

шивалась в

духовную

жизнь общины. Поэтому идеальный строй

для народа

—монархия,

когда власть воплощена в лице, несущем бре-

мя

правления. Народ расплачивается за

грехи

царя в земной жизни,

а царь —за

грехи

народа —перед Богом. Народ и царь связаны любо-

вью и взаимной верностью, а не законом. Аксаков особенно не лю-

бит слово

«гарантия»,

в котором для него концентрируется запад-

ный

легизм. Если есть, например, гарантия личных прав, то не нуж-

ны

моральные и религиозные усилия, которые

всегда

основаны

на

личном доверии. Аксаков понимает, что в действительности Рос-

сия

многое теряет из-за отсутствия

«гарантий»,

но зато в

будущем

она

спасет принцип личности.

Важно отметить, что для славянофилов ни церковь, ни община

не

являются социальными институтами. Они принципиально

«без-

властны». Их иерархия имеет символический характер. Поэтому пра-

вославная церковь, в отличие от католической, не стремится создать

религиозное

государство,

а община не

желает

переходить в демокра-

тию. Момент власти представлен в церкви и общине, соответствен-

но,

духовным

и моральным авторитетом, но не местом в формальной

иерархии власти. Некоторые славянофилы

даже

считали, что право-

славию не нужна богословская система, и Самарин, по-своему логич-

но,

предлагал пользоваться гегелевской философией для концептуа-

лизации

православия. (Напомню, что нас не интересует в данном

случае,

насколько славянофильская утопия соответствовала действи-

тельности, так как речь

идет

о метафизических парадигмах.)

Параллельно спорам вокруг славянофильства, шедших в фило-

софских

салонах и публицистике, формировались радикальные и ре-

волюционные направления. Наиболее характерные фигуры здесь —

Герцен и Бакунин. Герцен начинал как левый гегельянец, понимая

диалектику как

«алгебру

революции». Опыт революции заставил его

многое переосмыслить, оттолкнуться от марксизма, оппортунисти-

ческой социал-демократии и т. п. В конечном

счете

он остановил-

148

БЕЛЫЙ

ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА

ВЛАСТИ

В РУССКОЙ МЫСЛИ

ся

на идее «русского социализма», т.е. аграрного социализма, осно-

ванного на традиции сельской общины и

«артели»

(свободной ассо-

циации

ремесленников). Герцен, особенно в последние годы жизни,

резко

осуждал

«авторитарный коммунизм»

отстаивал демократи-

ческие свободы. Однако неясно, как он практически мыслил соеди-

нение

крестьянского социализма

государственными структурами.

Если

учесть, что он допускал в крайних случаях «революционное на-

силие»,

то

можно считать его предшественником коммунистиче-

ской

практики. Характерно, что,

будучи

страстным поклонником Ве-

ликой

Французской революции, он

осуждал

ее за сохранение права

собственности и непоследовательную борьбу с религией. Интересно

также, что он как-то не заметил буржуазного этапа европейской ис-

тории.

Буржуа для Герцена—досадный момент вырождения европей-

ского

духа,

момент перехода от феодализма к социализму. В своей рез-

кой

критике буржуазного мещанства Герцен — предшественник Ниц-

ше и Леонтьева. Таким образом, у Герцена мы видим уже известный

нам

синдром — радикальные методы реформ

неприязнь к опосре-

дующим звеньям властных

отношений.

Стоит заметить, что Герцен —

наименее

фанатичный радикал в русской революционной традиции.

Экзистенциальный

мотив, уважение к личности —это константа его

литературных трудов. Кроме того, он переходит от гегелевской ис-

торической телеологии к «органическому» толкованию социальных

процессов.

Подобно природе, история реализует наличные возмож-

ности.

Сама по себе она никуда не идет. Герцен, пожалуй, —единст-

венный

русский социальный мыслитель, который

утверждал,

что ис-

тория

никуда не идет. Может быть, отсюда в частности, —его сравни-

тельное равнодушие к проблеме власти как таковой.

Бакунин

—совсем

другой

тип левого гегельянства. Он —один из са-

мых известных революционеров XIX века. Он участвовал почти

во

всех

социальных пожарах своего времени (и отнюдь не в роли по-

жарного).

Вагнер видел в нем воплощение своего Зигфрида. Вплоть

до з°"

годов XX века он — крупнейший авторитет для рабочего дви-

жения.

В сегодняшней России интерес к нему вновь возрос. Однако

попробуем взглянуть на Бакунина без романтического ореола. Его

знаменитый

тезис «разрушение есть творческая сила», казалась бы,

должен элиминировать проблему власти. Основная идея анархиз-

ма—децентрализация политической системы, самоуправление кол-

лективов. Однако Бакунин,

отличие от

другого

лидера анархизма,

Кропоткина,

не

слишком много занимается проблемой организа-

ции

самоуправления. Его больше заботит проблема вождей процес-

са великого разрушения.

одной стороны, Бакунин уверен

том,

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

что

государство

как таковое должно быть (вместе с религией) унич-

тожено ради свободы личности. С

другой

стороны, свобода лично-

сти у него—идеал, ради которого можно пожертвовать таким

«пустя-

ком», как сама

личность.

Решать

судьбу

личности и общества должны

вожди и герои. Можно заметить, что героизм этого типа небезупре-

чен:

одержимость идеей есть вид идейного сладострастия, и это уже

ставит под сомнение чистоту жертвенности таких героев. Бакунин

не

церемонился в выборе средств: он призывал

союзу

преступны-

ми

элементами, тесно сотрудничал с террористом Нечаевым; нахо-

дясь в тюрьме, предлагал свои

услуги

Николаю I. Последнее не было,

видимо, актом лицемерия: скорее —логичным следствием из идеи

«творческого разрушения», которое

делает

ненужной

буржуазную

мораль. Персональная власть вождя неизбежно занимала у Бакуни-

на

место отвергнутой государственной власти.

Учения Бакунина и

Кропоткина

—

не единственные версии анар-

хизма. Не менее влиятелен третий тип анархизма—религиозный. Лев

Толстой

—

самый знаменитый пример такого религиозного анархиз-

ма.

его точки зрения (генетически восходящей

руссоизму), власть

вообще

всегда

зло,

любых

условиях, в

любых

государственных

фор-

мах. Власть

—

настолько разрушительная и злобная сила, что она,

с точки зрения Толстого, искусно меняет разные формы. Она может

выступать

даже

в форме общины, в форме культуры, в форме искус-

ства. Мы знаем, как активно боролся Толстой с этими идеальными

формами жизни. Но его положительный идеал

—

моральное самосо-

вершенствование и непротивление злу насилием

—

не

вызвал боль-

шого энтузиазма.

VII

После смерти (по некоторым версиям —самоубийства) Николая

но-

вый император Александр II начал эпоху реформ, которые совпада-

ют

подъемом социальной мысли.

теперь это уже не только теоре-

тические мечтания, но и напряженный поиск руководства к прямо-

му

действию. Рассмотрим концепции власти, выдвинутые во второй

половине XIX века.

Как

ни странно, направление так называемых «революционных

демократов», из которых выросла наиболее агрессивная и, в конце

концов,

победившая часть революционеров,

дает

нам мало материа-

ла для размышления. Дело в том, что одна часть этого течения

—дея-

тели прагматического и позитивистского склада, для которых все

150

БЕЛЫЙ

ЦАРЬ, ИЛИ МЕТАФИЗИКА ВЛАСТИ В РУССКОЙ МЫСЛИ

было просто.

Другая

часть

—

близкая

«народничеству»

—предпочита-

ла конкретную работу в массах, избегая теории. (Кстати, можно за-

метить, что пресловутые русские «нигилисты»

—

это феномен лите-

ратурного происхождения. В действительной истории трудно най-

ти следы этого направления.) Таким образом, «революционных

демократов» в целом

лучше

оценивать по метафизике их поступков,

а не по текстам.

Но

в это же время создавались теории, которые представляют

для нас интерес. Например, Н.Данилевский

(1822-1885

гг.), предвос-

хищая Шпенглера, выдвигает учение о культурно-исторических ти-

пах, которые составляют

суть

национальной

культуры

и не своди-

мы

друг

другу.

Понятие «общечеловеческого» он считает

фикцией.

Центральным понятием его теории было «органическое». Западные

государства

находятся на «механической» стадии развития, на ста-

дии умирания. Значительная часть их граждан обезземелена, скон-

центрирована в

городах

и является основой социальной нестабиль-

ности.

Русский народ —«органический», его монархизм

—

естествен-

ная

функция здорового организма, передающего единому центру

функции

управления. «Механические»

культуры

основаны на праг-

матизме и рационализме. «Органические»

—на

любви. Данилевский

был профессиональным естествоиспытателем и стремился найти ес-

тественнонаучную

базу

для славянофильства, но в

результате

доволь-

но

далеко отошел от него. Так, например, он не считает, что Россия

имеет «общечеловеческую

задачу»,

поскольку само это понятие аб-

сурдно в силу локальности этнической культуры. Его понимание вла-

сти приближается к виталистскому варианту тоталитарной идеоло-

гии XX

века.

хотя он формально считал либеральные

ценности

до-

пустимыми (во всяком случае, менее вредными, чем влияние одной

культуры

на

другую),

по

существу,

высшим правом признавалась воля

этнического организма к самоутверждению.

Ученик Данилевского, К.Леонтьев

(1831-1894

ΓΓ

·)> которого час-

то называют «русским Ницше», пошел дальше учителя. С его точ-

ки

зрения либерализм в принципе несовместим с восточной

культу-

рой.

Леонтьев считает, что Россия должна быть последовательной

выбрать для себя восточное, византийское наследие. Критерий

выбора у Леонтьева один

—эстетический.

Жестокий иерархичный

Восток

—

прекрасен. Эгалитарный Запад

—

безобразен. Т. н.

«сред-

ний

человек»

—

продукт либерализма —есть

«орудие

всемирного раз-

рушения». Жизнь

утверждает

себя только в принципе насилия. Ле-

онтьев не был националистом. Он

утверждал,

например, что жале-

ет, что такая прекрасная религия, как православие, досталась такому