Ермакова О.П., Земская Е А. и др. Современный русский язык. Активные процессы на рубеже XXв

Подождите немного. Документ загружается.

Активные процессы в языке русского зарубежья

657

Что касается русского, то у меня как бы два языка: русский до пребывания

в СССР и после. 1942—1968 русский дома и в эмигрантской среде, как в

Хельсинки, так и в Париже, переписка с парижскими друзьями мне очень мно-

го дала. 1968—1972 преобладал польский, который очень попортил мне мой

русский и сделал меня неуверенной, например, в выборе управления и т. д.

Затем 1973—1982 Франция и опять эмигрантский русский. И только работа

над диссертацией, над текстами Хлебникова и частые пребывания в СССР, об-

щение и беседы на профессиональном уровне восстановили тот язык, который

был заложен семейным чтением (дома, в детстве), но который не вполне был

использован на уровне бытовом».

Я привела фрагмент письма, касающийся «проблемы языков», как пишет

сам автор. Позволю себе не согласиться с Н. Б. в оценке места русского и фин-

ского в ее языковой компетенции. Я много раз слышала Н. Б. и разговаривала с

ней, читала написанное ею. Бе русский — именно родной. Она говорит как

русский человек, и этого мнения придерживаются все, кто ее слышал и в

Москве, и в Финляндии. О ее финском мне судить невозможно.

Я думаю, что Н. Б. ставит свой русский после финского (а не наравне с ним)

из-за излишней скромности и требовательности. Ее письмо, приведенное

выше, написано спонтанно, без подготовки, «по вдохновению» (как позднее

сказала она сама), как письмо очень личное. И оно вполне могло бы вылиться

из-под пера русской женщины. Я полагаю, что неуверенность в русском у Н. Б.

связана не только и не столько с пребыванием в Польше, сколько с ощущения-

ми иного характера. Здесь действуют факторы скорее психологические, чем

языковые. Н. Б. родилась, выросла и живет в Финляндии. Там — она дома. В

Москве, Петербурге и других городах России она только бывала. Здесь — она

человек приезжий, не вполне свой. Эти чувство, несомненно, накладывают от-

печаток на отношение Н. Б. к русскому и финскому языкам.

Далее публикуется полностью текст воспоминаний-эссе Наталии

Башмаковой, датированный 07.02.2002.

Наталия Башмакофф (Natalia Baschmakoff, Helsinki/Joensuu):

Пряный вкус многоголосья, ИЛИ в поисках утраченного семейного уклада

Завтра Ольгин день и мне исполняется год. Я — это существо серьезное,

с прилизанной прической моды конца 30-х, «а ля бубекопф»', как говорит мой

папа. Я только недавно научилась ходить и, сопя, держась за косяк, с боль-

шим трудом перелезаю через высокие пороги нашей старинной гельсинг-

форсской квартиры на Скатудене (Skatudden).

'месь французского с немецким»).

Г I

658

Часть V

Коридор длинный, комнаты огроменные. Процесс ходьбы меня поглотил

всецело. Очень, говорят, люблю перетаскивать вещи с места на место, чем

тяжелее — тем интереснее, самый интересный предмет это собственный

фарфоровый горшок изготовления фабрики «Арабиа», где работает тетя Рутя

и много других русских теть и дядь. Говорю басом, «Лял-ляя», хрипло, на

самой низкой ноте. Это значит: сестрица моя, Людмила, ученица второго

класса «Deutsche Schule», ближайший мне по возрасту и подчинению чело-

век. Я младшая и пока все мне уступают.

Протекали ранние годы моего детства. Воспоминания фрагментарны, но

ярки. Все, что связано с эпохой жизни на Скатудене помню в основном по

семейному фольклору, по фотографиям. Единственное же свое личное воспо-

минание — ощущение страха, смешанного с каким-то озарением и ясным,

протяжным звуком: АА-УУ-У! Как впоследствии мне рассказывали, уходя на

работу, родители оставляли меня на попечение тети Оли, которая умывалась

после всех в слепой ванной комнате со световым окошком, выходящим в

длинный, темный коридор. Ожидая за дверью выхода тети Оли, я, должно

быть, что-то верещала, а она, успокаивая, мне аукала в ответ.

Родители мои, мама Вера Ивановна и папа Владимир Яковлевич, были

идеалисты. Родить ребенка в самый разгар войны казалось им таким подви-

гом (тем более, что врач советовал маме сделать аборт), что они, помолив-

шись перед образом Всех Скорбящих, решили принять, что дано от Бога и не

подумали как это данное назвать. И когда священник, отец Владимир

Богоявленский спросил у купели: «Ну, какое же святое имя дадим чаду

сему?», мама с папой до того растерялись, что протоиерей, махнув рукой, сам

решил назвать меня в честь Святой Великомученицы Наталии (26-го авгус-

та). Однако родные долго и упорно звали Колькой, уж очень всем мальчика

хотелось. Так и проходила я Колькой чуть ни до самого совершеннолетия.

Один, пожалуй, дедушка, не подозревавший о грядущей эре памперсов, при-

думал более индивидуальное и более подходящее ласкательное — Мокрая

Курица.

Скатуденская квартира была нечто вгюле Вт™,,,,,,

„,„„„ ' „

оде

буржуазного варианта комму-

налки, только с тем различием, что все житии» » „„и

к живущие в ней одиннадцать человек

беженцев плюс моя мама, гельсингфорсский стап™™» я

ивадц<

„ '"

Кроме меня, Людмилы, папы и ма^ГтГ™:

6ыли

Г™ Т

Федоровна (Фридриховна), моя крестная ZbCZ ^

оставшаяся тетя Женя, муж первой Сан пГыч

? *? "^ ' """

мы мало видели, ибо он обитал со своей Nadine

ИР0СТ

Иаль,ч

> которого

супруги спали по очереди - днем Палыч *^

улане

ас

™ЩУШке, где

ночью тетя Надя. Жили в квартире также лап» в "

ночным сто

ожем

тетя Оля, их сын Леник, он же мой крестный пап"

яя Саша

его жена

душка Гущин.

скатуденские годы

семье

TOBOD'

вЩе

тецтети 0ли

де

ски и по-немецки. По-немецки говорила в основн я "*

ДВух язь|ках

> ио-рус-

они же занимались с Людмилой уроками немей " ^мма с тетей Женей,

письма и речи. ' Развивая у нее навыки

«Семья была большая, дружная..,» На самом

зыгрываяись на кухне чуть ни повседневно- ич •> с

6 сцены

мелких ссор ра-

Уборки, мытья посуды, кар-

Активные процессы в языке русского зарубежья 659

тошки. Дамы, в основном тетя Женя и баба Эмма, норовили чистить круп-

ную, а деде Гущину почему-то регулярно доставалась самая мелочь; тут дед

поднимал бунт. Зато дружным хором все члены семьи крутили брикеты из

стружки, туго заворачивая их в газету. Стружку приносил с работы из мебель-

ной мастерской Хейнцмана на Скатудене дядя Саша. Голь на выдумки хитра:

в стуженые военные зимы дрова продавались по карточкам, а нагревать бак с

теплой водой и топить изразцовые печи, коими отапливалось старое помеще-

ние, было делом насущным.

В чем-то семья наша отражала лицо многонационального Петербурга. Со

стороны папиной мамы, моей архангельской бабушки-лютеранки, русской

крови в роду практически не было. В ее родословной с середины XVII века

преобладают немцы и англичане, есть французы. Зато со стороны папиного

отца, петербургского книгоиздателя Якова Яковлевича Башмакова, род в

основном русский и идет из Казани и еще, если не изменяет мне память, из

Вятки. В Казани находилось одно из крупных провинциальных книгоизда-

тельств — Издательство Братьев Башмаковых. Еще будучи совсем юношей

дедушка Яша решил самостоятельно встать на ноги и уехал в Петербург, где

поначалу работал мальчиком на побегушках на складе Корбасникова, пости-

гая заодно секреты книжного дела. Через какое-то время он открыл филиал

семейного предприятия в Петербурге, а затем окреп и стал независимым сто-

личным книгоиздателем; это решило его судьбу и участь всей нашей семьи.

Он стал петербуржцем в первом поколении, встретил бабушку, случайно при-

ехавшую из Архангельска к родственникам, приглянулась она ему, мини-

атюрная, красотою не избалованная, но порядочная, хозяйственная и удиви-

тельно стойкая. Так они зажили, родили шестеро детей, издательское дело

стало процветать, и в 1913 году, если не ошибаюсь, дед купил в Куоккала

первую дачу, где и решил в 1918 году остаться на зимовье и, постепенно, пе-

решел в звание беженца.

Мамина мама, бабушка Евдокия — моя «Бабавидакия» — Евдокия

Павловна Зуева, была еще девочкой-подростком привезена отцом из

Боровичей Новгородской губернии в Гельсингфорс, где прадед Павел открыл

мелкую торговлю на Сандуддском (Sandudden) рынке. Зуевы торговали в

основном яйцами и голубиным пометом, замечательным натуральным удоб-

рением того времени, никак не подозревая, что в XXI столетии Сандуддский

рынок будет превращен в первый в своем роде рынок, специализирующийся

на экологически чистых натуральных продуктах. Прабабушка Наталья была

грамотной и, говорят, очень доброй. Собирая у себя в Боровичах подати и

видя, что нечего с бедного крестьянина взять, она не раз тайком уплачивала

недоимки из своего кармана. Дочь пошла в мать. Бабавидакия, по рассказам

мамы, была также женщиной доброй и кроткой, глубоко верующей, пела и

читала в Троицкой церкви, что напротив Гельсингфорсской университетской

библиотеки, знала церковные обряды, хранила их и передала дочери.

Выйдя замуж за дедушку Ивана, бабушка работала дворничихой, затем

прачкой при русских войсках, позднее, уже овдовев, некоторое время содер-

жала на Рюшеле столовую, где сидя в кассе, училась азам бизнеса моя тогда

семилетняя мама. Жили бедно, снимали лишь один угол комнаты на

660

Часть V

Мариинской улице, питались холодной пишей, так как негде было ее разогре-

вать При частых переездах имущество постепенно уменьшалось и под конец

помещалось в небольшой узелок моей мамы-бесприданницы. Из него мне

достались икона Казанской Божьей Матери, в тряпочку завернутый серебря-

ный рубль, несколько фотографий старушки в платочке, в длинном клетчатом

платье, со скрюченной после перелома рукой, старомодные очки в металли-

ческой оправе, занавески, сшитые из армейских полотняных мешков из-под

муки и еще несколы» салфеточек бабушкиного рукоделья, связанных крюч-

ком из тех же распоротых мешков.

Дедушка Иван, мамин отец, был круглым сиротой, приютским найдены-

шем из-под Нарвы, так что и имя и отчество и фамилия его — а следователь-

но и мамина — как и само происхождение крайне условны. Мужчиной был

рослым, русым, даже рыжеватым, с курчавыми волосами и хорошим цветом

лица. Он работал дворником в старинном офицерском доме за гвардейскими

казармами в центре города. Вот все, что о дедушке осталось в мамином вос-

поминании. Даже ни одной фотографии не сохранилось, а когда ушел из жиз-

ни дед Иван, мама только-только пошла в школу. Сиротство отца постигло и

единственную, оставшуюся в живых дочь: все шестеро маминых старших

братьев и сестер умерли в младенческом возрасте. Помню, как просыпаясь,

наблюдаю с постели за маминым чуть согбенным обликом, шепчущим перед

образами: «Господи, помяни во Царствии Твоем Поленьку, Манечку, Нюрочку,

Шурочку...»

Когда же скончалась бабушка Евдокия, мама осталась совсем одна на све-

те и ее приютили бездетные соседи Пульманы, ставшие для нее приемными

родителями. Христина-Матильда Пульман, прибалтийская немка, знала, кро-

ме немецкого, русский, шведский и английский, беспрерывно курила, пила

крепкий кофе (причем умудрялась доставать настоящий душистый кофе, ког-

да по всей стране знали один кофейный суррогат, да и тот был по карточкам),

и, лежа в халате или «лизезке» на высокой постели, кашляя и задыхаясь, са-

мым светским образом принимала у себя гостей. За ее кофейным столом сами

обслуживали себя друзья, бывшие и настоящие соседи, сотоварищи покойно-

го мужа, дальние родственники. Беседа текла то по-шведски, то по-немецки,

то по-русски, то по-английски, с кое-какими вкраплениями реалий на фин-

ском, польском и испанском. Баба Тина стала для меня второй бабушкой. Ее

муж, Уильям Пульман, дядя Вася, чопорный англичанин, окончивший пре-

стижный Итон Колледж (Eton College), но проживший всю жизнь в Петербурге

и говоривший свободно по-русски, научил маму английскому языку, светско-

му поведению, изумительной чистке обуви и рыбы; летом они с мамой люби-

ли чуть свет уплывать в шхеры на рыбалку. Дядю Васю, проработавшего дол-

гие годы бухгалтером, помню только по рассказам, кое-каким фотографиям и

доставшимся в наследие предметам вроде старомодных счетов кошелька с

двойным дном, кожаной записной книжки и тяжелой металлической чео-

нильницы с изображением льва на пьедестале.

Мой отец рано овдовел и остался с малолетней дочерью Людмилой Они

жили до 1939 года в Пи iгаранте, где отец работал на питкярантском заводе

дававшем хлеб многим беженцам. Затем они бежали. Перебравшись в

Активные процессы в языке русского зарубежья 6

Гельсингфорс «с одним чемоданчиком», беженцы по цепочке собирали от

кого что перепадет из мебели, хозяйственной утвари, одежды. Еще с куокаль-

СКЙХ времен папа был знаком с Пульманами. Так вот и познакомился он со

своей второй женой, моей будущей матерью.

За время войны скатуденская квартира сильно пострадала, и нам при-

шлось разъехаться кому куда. Бабушка Эмма и тетя Женя оказались как бы

естественным образом «родными нянями» при нашей семье и переселились

вместе с нами в район Тэле, где на площади 37 кв. м. каким-то чудом размес-

тились в однокомнатной квартире с кухней, длинной как язык, все пятеро

человек, так что к форточке надо было пролезать боком между шкафами и

раскладушками. В эту же квартиру на ночлег приезжали гости из провинции;

максимально нас помещалось здесь человек девять. Однако как в ней поме-

щалась после концертов русского хора и оркестра еще тьма певцов и музы-

кантов — уму непостижимо. Знаю одно: над нами жили сестры финки, одна

из них писательница. Всякий раз, когда у нас было застолье, они, как потом

рассказывали, ложились наземь и приложив ухо к полу пролеживали в рас-

простертом положении весь вечер, слушая русские народные песни в много-

голосом исполнении.

Пока я не пошла в школу, пока жива была бабушка, моим миром были

домашний очаг, двор, церковь и слеты русской общины. Мы с сестрой хвора-

ли много, переболели всеми классическими детскими болезнями, энным ко-

личеством ангин и гриппов, детским туберкулезом и т. д. В те времена врачи

приходили на дом. Нас лечили отменно добрые питерские врачи, доктора

Цейдлер и Циммерман. Лечили в основном домашними средствами: от желу-

дочных заболеваний кипяченой водой, чаем с сухарями, клизмой, протертой

овсянкой, полынью, иногда на кусочке сахара давали Инноземцевы капли. От

гриппа и температуры лечили теплом, потением и протираньем, малиновым

чаем, черной смородиной, напитком из меда с лимоном или горячим молоком

с эвкалиптом или кипяченым молоком с луком. Ставили компрессы, горчич-

ники, мазали грудь камфарным маслом, затем согревали утюгом фланелевый

нагрудник и накладывали на намазанное место. Леченье сопровождалось

бессменным дежурством на краю постели тети Жени, бабушки или папы, ра-

ботавшего на заводе в три смены и поэтому часто свободного днем. Они по

очереди читали нам то классику, то сказки, то молитвы и Евангелие, то сами

рассказывали что-то из своей жизни. Это было некоторого рода лечением

«оздоровительным словом». Оно помогало нам отвлечься, забыть про недуг,

погружало в мир языковой имагинации. Так мы знакомились со сказками

Пушкина с былинами, с баснями Крылова, рассказами Чехова, с «Записками

охотника», «Белым пуделем», «Князем Серебряным», «Обломовым»,

«Соборянами», «Детством» Толстого и Горького, с «Вием», «Шинелью»,

«Носом».

В 1949 году, после смерти бабы Эммы, языком общения стал русский, а

как только я пошла а школу, мы с сестрой постепенно стали переходить на

финский, как на язык более интимный, «молодежный». По-фински доверя-

лись друг другу, открывали тайны и секреты назревающих романов, говори-

ли о проблемах полового созревания. Помню, что отец нас постоянно одерги-

662

вал:

Часть V

• «Говорить дома по-русски!» Однако мама была с нами, словно заговор-

щица, и в интимных женских или официально-деловых вопросах свободно

переходила на финский, как язык более естественный для передачи информа-

ции определенного, часто засекреченного, табуированного или неприятного

содержания.

Большие праздники, Рождество и Пасху, продолжали справлять дружно

всей семьей — по новому стилю (католическое Рождество) у нас, по старому

стилю у дяди Саши и тети Оли. Если же Пасха совпадала, то каждый у себя,

и только на второй или третий день праздника собирались вместе. Начинался

праздник с уборки квартиры, натирания полов «бонваксом», чистки серебра,

занавесных штанг и прочих медных предметов, перемывания праздничной

посуды. Накануне сочельника приносили обледенелую елку, которая поти-

хоньку оттаивала в ванной комнате; от благовонной смеси смолы и мастики

по всей квартире распространялось рождественское настроение. К этим запа-

хам присоединялись ароматы гиацинтов и праздничной еды. Пеклись фин-

ские пряники, слоеные пирожки с черносливовой начинкой, пряные торты,

завязывалась и жарилась телятина, приготовлялся студень, рыбный и мясной,

растиралась горчица, натирался хрен.

Праздничное настроение, образы, звуки, запахи, ароматы восстанавлива-

ют в памяти живые картины счастливого детства. Какое наслаждение, спря-

тавшись с головой под теплым ватным одеялом, выставить из-под него голую

пятку, за которую папа скоро пощекочет, и, прислушиваясь к шуршанию

оберточной бумаги, погрузиться в негу блаженного полусна в предвкушении

происшествий наступившего Сочельника! На большом обеденном столе, под

заслоненным абажуром, папа с мамой заворачивают рождественские подарки

и нам детям строго запрещается подсматривать. А как хочется! По звукам

перекладываемых предметов я пытаюсь угадать что ожидает нас вечером в

дедморозовом рогожном мешке... Но напрасно. В комнате скрывается одна

благоухающая еловой смолой Тайна-Невидимка.

«Мама, а ма-ам, а ты не хочешь чуть-чуть только посмотреть какой у меня

для тебя подарок?» Но мама с серьезным видом прикладывает палец к губам

и делает вид, что ничего не слышит. А мне так и хочется проговориться, что

купила я на свои сбереженные 50 пенни блокнотик маме и на обложке накле-

ила переводную картинку с букетом полевых цветов и под цветами, кривыми

столбиками, собственноручно написала первое стихотворение:

МАК И РАМАШКА

У МАМЫ

ДОЦКА ДУРАШКА

В рождественские праздники в семье нашей лютеранские традиции тесно

переплетались с православными, и в Сочельник 24 декабря, вопреки посту

мы ели всякую скоромную вкуснятину, пели тропарь «Рождество твое Христе

Боже наш», а затем «Stffle Nacht, heilige Nacht», «O, Tannenbaum» «В лесу

родилась елочка», «Снегом все покрыто», «Joulupuu on rakennettu»'

русские и немецкие, английские, финские, шведские ювпшап»

"w.i. I венские песни.

Активные процессы в языке русского зарубежья 663

Дед Мороз почему-то к нам никогда не заглядывал, пошумит только за дверью

и оставит мешок с подарками, а самого как и не бывало.

На Рождество, насколько помню, по новому стилю мы в церковь не ходи-

ли, зато по-старому отправлялись в Покровскую общину. На Пасху же в на-

шем доме преобладали православные церковные традиции, и мы их соблюда-

ли достаточно строго (по новому стилю): мясопуст и сыропуст, масленицу с

блинами, Прощеное воскресенье, канон Андрея Критского и так весь пост до

самой Страстной отмечали и мы дети с малолетнего возраста и добросовест-

но выстаивали долгие службы. Баба Эмма с тетей Женей и отцом оставались

дома, а мы с мамой «молились за всех». Возвращаясь из церкви, тыкались

елеем помазанными лбами о лбы домоседов и говорили: «Бог милости при-

слал!» Когда я подросла, мама со мной предварительно по молитвеннику про-

ходила главные молитвы, тропари и кондаки к празднику, растолковывая не-

понятные места в церковнославянском тексте. С мамой мы посещали службы

регулярно, ходили то в Чернышевское подворье, то в Троицкую церковь, то в

Успенский собор. Пост соблюдали строго, но скорее принципиально, чем

буквально. Как говорил отец: «Не то грех, что в рот, а то грех, что изо рта».

Духовное очищение и уход в себя, также как и упразднение суеты считались

в нашем доме важнее запретов пищи; так мы говели, готовились к исповеди,

просили прощение друг у друга, а после причастия, с праздничной легкостью

и радостью на душе садились за стол.

Семейная жизнь тесно переплеталась с приходской, приходская с рабо-

чей, рабочая с проведением досуга. Словом — жили общинно. На праздни-

ках, как только был пропет в четыре голоса тропарь, кондак, молитва

Господня, многолетие, а при случае присутствия батюшки, как положено, со-

вершено и благословение яств и пития, начиналось веселое, шумное засто-

лье. Далее продолжалось уже светское пение, закуски и выпивка, игра на ги-

таре, мандолине, балалайке, домре.

Пели много. Пела не только семья Башмаковых, где кроме мамы все были

музыкальные. Бабушка же вообще слыла знаменитым чуть ни на весь

Петербург тапером, подбиравшим слету аккомпанемент под любую мелодию.

А о маме говорили, «слон на ухо наступил», с чем я никак не могла прими-

риться, выворачивала мамин слуховой орган из-под прически и пристально

всматривалась в ее жесткое, как-то неестественно приплюснутое ухо. Мне

это чудо природы было непонятно, но факт налицо; и я успокаивалась, уверо-

вав в слоновое провидение.

Вокруг раскрытого в длину всей квартиры белоскатертного стола сидела

куча друзей, дальних родственников, зашедших кто по приглашению, кто на

огонек Беженцы, привыкшие на Перешейке жить поселками и помогать в

нужде друг другу, по старой привычке шли на именины или на второй день

праздника без особого приглашения. Собирались в основном старые куокаль-

цы оллиловцы, келломяжцы. Иногда присоединялся кое-кто из терийокцев

или выборжан. Поднимались тосты, вперемежку с хрестоматийными цитата-

ми из русской классики сыпались каламбуры и анекдоты, семейные цитаты,

текла беседа, разгорались прения, парили мечты о будущем, воспоминания о

покинутом. Особенно запомнились мне с детства сказочные, яркие образы

664

Часть V

непонятных реалий дачной обстановки: «теннисная площадка», «лапта»,

«гигантские шаги», «дворницкая», «пасека». Они помогали мне строить мир

невидимого града Китежа, представлять себе воочию то, чего никогда не ви-

дел и никогда не увидишь.

«Нихачу финтигьяфияваться!» Я стою на крыльце снимаемой нами ма-

ленькой дачки в Пуккила, приблизительно в ста километрах от Гельсингфорса,

и пристально, с великим подозрением вглядываюсь в наставленный на меня

накрытый черным сукном фотоаппарат на треножнике, за которым видны

одни ноги Силиваныча. Тетя Оля, успокаивая меня, обещает открытку, на ко-

торой буду изображена я сама. «Вот в этом же передничке с маленькими цве-

точками и с таким вот нарядным бантом на голове!» Это чистая абстракция.

Я Силиваныча не боюсь, боюсь этого незнакомого заслоненного черного

предмета и не умею объяснить, почему мне страшно. И упорно отказываюсь

фотографироваться. Фотограф-любитель Василий Иванович, наш сосед, тер-

пеливо ждет: «Смотри, скоро вылетит птичка!» «Какая?» «Воробушек!» «Тут

нет ва.бушкаф, есть тока чайки и ва.ны»'. И я пускаюсь наутек, перепрыгивая

через парники и клумбы крошечного палисадника и прячусь за большим ва-

луном, моим любимым Спящим Великаном.

Дачная жизнь продолжалась в беженских условиях в несколько упрощен-

ном варианте: вместо многоэтажных и многокомнатных барских вилл, в како-

вых привыкли жить обеспеченные петербургские семьи на Перешейке, здесь,

неподалеку от Гельсингфорса, те же семьи, обеднев, снимали маленькие фин-

ские избушки, иногда одну баню с предбанником. Жили и здесь по старинке

бывшими дачными поселками; куокальцы селились с куокальцами, оллилов-

цы с олл иловцами и так далее. Информацию об арендуемых домиках переда-

вали по цепочке и, смотришь, к Покрову без малого вся русская колония с

Перешейка сидела опять за одним столом или под одним стогом, вкушая чай

с местным финским хлебом, густо намазанным соленым маслом (провинци-

альная роскошь послевоенного времени).

Застолье неизменно начиналось с поминальных тостов: «Друзья, давайте

выпьем за помин души тех, кого сегодня уже нет с нами!» Из обычных же

тостов запомнился наиболее распространенный: «Так давайте ж выпьем за

того, кто любит—кого!» Затем, ударив первый аккорд, папа начинал бархат-

ным басом: «На последнюю пятерку, найму тройку лошадей, дам я кучеру на

водку: эх, мол, мчись ты поскорей... Кого то не-е-ет, чего-то жа-а-аль, куда-то

тройка мчится вдаль... Я вам скажу один секре-е-т, кого люблю того здесь

нет!» Это было его коронное соло и означало, что публика уже навеселе.

Песня обрывалась на высокой ноте, поднимались рюмки, плыли блюда с за-

куской и опять кипела беседа. И что ни гость, то живой, образный рассказ

Средств коммуникации в послевоенные годы было мало, общение уст-

ный рассказ, беседы занимали гораздо более важное место в передаче сведе-

ний, новостей и событий в повседневной жизни людей Пп™..„

уиьи

' поэтому казалось,

что со знакомыми людьми все время происходит нечто чрезвыча" к

' Так Наталия Башмакова передает детскую речь, в которой ребенок не произносит

звук р.

Активные процессы в языке русского зарубежья

665

рассказе всякий становится героем. Особенно мне запомнились рассказы па-

пиного троюродного брата, дяди Хервига-Тридцать-три-Несчастья. Вся его

жизнь, казалось, состояла из приключений бравого солдата Швейка Когда

бы ни приходил дядя Хервиг, а приходил он зачастую перед самым закрыти-

ем парадной двери, вечерняя суета приостанавливалась, детям разрешалось

вылезти из постели, все садились за чай, и мы с упоением и легким трепетом

слушали рассказ об очередном дядином приключении. То о том, как будучи

на фронте он вышел из блиндажа, чтобы пописать, вернулся, а на месте блин-

дажа котлован, то о том, как он, опаздывая на свидание, решил скоротать

путь, сел на велосипед и поехал через лед Тзлеского залива, попал в полы-

нью, кое-как выкарабкался, промок и прозяб, лишился велосипеда и невесты,

которой надоело ждать на холоду «неверного» друга. Сегодня я не совсем

уверена, что все, что он рассказывал, с ним на самом деле происходило.

Телефонов и радио не имелось, не говоря уже о телевидении и мобильном

телефоне, и живой рассказ выполнял две функции, информативную и развле-

кательную.

Таковой была языковая, этническая и культурная среда, в которой мне

было суждено расти и воспитываться. Здесь важно, как мне представляется,

отметить, что среда эта была с точки зрения ребенка — защищенной, спло-

ченной, многонациональной и поликонфессиональной (православные —

«старостильники» и «новостильники» —, лютеране, католики, англиканцы),

средой, где были представлены разные слои общества, разные возрастные

группы. Русской она была по основному языку общения и запасу ценностей

имперского культурного наследия. Сплоченность языковой среды усугублял

тот факт, что современные СМИ не бороздили сознание ребенка, не распыля-

ла его энтропия излишней информации. Познавание мира росло органически

из родового гнезда как и само семейное древо — от бабушки к матери, от

матери к отцу, от отца к теткам и дядям, от них к следующему поколению

сестер и братьев и далее к двоюродным и троюродным родственникам.

Пои общей скудности материальных благ нас объединяло живое слово:

беседы, рассказы, семейное чтение. Под большим абажуром, висевшим над

обеденным столом, отец читал нам вслух русских и переводных классиков

мировой литературы, русскую беллетристику конца XIX — начала XX века,

е их детских писателей Чуковского, Маршака. Читали и зачитывали

«Чудесное лето» Саши Черного, а также иностранную детскую классику —

«Приключения Тома Соера», «Оливера Твиста» и многое другое. Как ни

анно первое произведение, прочитанное мной самостоятельно по-русски

дошкольном возрасте была повесть Лескова «Очарованный странник».

П пяым же текстом русской диктовки оказалась повесть «Старосветские по-

мещики».

Вряд ли в подборке текстов был какой педагогический подход, решала

агматика: брали

чт0

лежало на нашей скудной книжной полке. В основном

все книги приносили из библиотеки. Иногда, правда редко, милая дама из

666

Часть V

русского отдела академического книжного магазина давала из-под прилавка

книгу почитать «на одну ночь». Ее отец благоговейно заворачивал в оберточ-

ную бумагу и читал сам или вслух взрослым, когда мы с Людмилой уже слад-

ко посапывали. Мама с тетей и бабушкой в это время усердно штопали, вяза-

ли, выворачивали наизнанку изношенные платья, «освежали» потрепанные

шляпки.

Авторефлексируя с сегодняшней точки зрения русскую речь языковой

среды своего детства, я должна сказать, что была это, конечно, речь специфиче-

ская, достаточно изолированная, впитывающая с годами все большее коли-

чество означаемых, указывающих на местные реалии (в основном на топони-

мику). Это была также речь законсервированная, остановившаяся на языко-

вой картине мира до 1917 года, на ценностях имперского прошлого (невзирая

на политические взгляды говорящего). Наиболее ярко это сказывалось, с од-

ной стороны, опять-таки на наименованиях ушедших в прошлое реалий быта;

с другой — на сознательном отвергании чуждых, особенно идеологически

окрашенных советских реалий. С особой иронией, помню, люди относились

к непонятным сокращениям. Специфика лексики языка русского зарубежья в

Финляндии заключалась в наименованиях предметов уходящего мира, в осо-

бенности моды, как, например: пенсне — гамаши — гетры — жабо —

фишю —лизезка —ридикюль — боа — колье — вставка — освежать — ком-

стрячить — по-гретьхен/а-ля-гретьхен — бонвакс; в кое-каких идиостили-

стических семейных изречениях вроде: чик! (приветствие при встрече и про-

щании), Санта Лимонад! — соскребательный ножик; а также в активном

употреблении конфессиональной лексики в прямом, переносном, а главное в

ритуальном и религиозном смысле слов — грех — грешить — согрешить —

разгреишть — грешный — каяться —раскаяться — покаяние — исповедь —

исповедаться — говорить/признаться на духу — говеть —разговляться —

розговен/заговен — до морковкина заговенья — мост — постится пост-

ное — скоромное — оскоромиться.

Однако что касается образа родины, то для таких как моя мама, бабушка

Евдокия, баба Тина, образ этот складывался весьма условно, не из живого

опыта, а из хрестоматийного чтения учебников Острогорского, Циллиакуса и

Вогака, Белевича, Меча, с иллюстрациями Билибина, Кардовского,

Кустодиева,репродукциями картин Васнецова, Репина, Шишкина, Корзухина,'

Левитана, Саврасова, Поленова, Богданова-Бельского и других. Живой опыт

у них был только о старом Гельсингфорсе, Прибалтике, Перешейке. Это и

была их точка отсчета, с которой они смотрели на мир.

На бескиижье и старая хрестоматия книга. По истрепанным пражским

парижским, гельсингфорсским, рижским изданиям, зачитанным до тла neDe-

изданным бог весть сколько раз, доставшимся нам по наследству то из библи-

отеки Александровского лицея, то Роты Наблюдательной и Телефонной

Артиллерии Свеаборгской Крепости, то из Бианкурского Православного пои-

хода в Париже, заучивали и мы с сестрой к празднику, к именинам, ко дню

рожденья стишки, давно отделившиеся от автора и от реалий описываемого