Флиер А.Я. Культурология для культурологов

Подождите немного. Документ загружается.

неба. Отсюда и вся плановая структура храма может быть представлена как

«тень» от его вертикального силуэта, обращенная на восток. Естественно, эта

аналогия отражает лишь пространственно-иерархическое, а не формально-

архитектурное сходство обеих композиционных элементов храма.

Таким образом, христианский храм символизирует собой «центральное

место», «мировую гору», «ось мира» сразу в нескольких ракурсах – и своим

внешним видом, и структурой своего интерьера, как по вертикальной, так и по

горизонтальной оси. Путь верующего в храм на всех его этапах – и при

подходе с улицы, и при подъеме на паперть, и при движении от входа к алтарю

– это непрерывное «восхождение» на мистическую гору (в определенном

смысле – на Голгофу), т.е. движение к «центру мира», к «мировой оси» и

одновременно – из профанного настоящего к сакральному прошлому (личному

свидетельствованию евангельских событий, воспоминанию о них,

сосредоточенному во всем литургическом чине

) и эсхатологическому

будущему

Итак, резюмируя, можно выделить три типа воплощения «центрального

места» и одновременно «крайнего времени» в мировой храмовой архитектуре.

Первый – это статическая композиция, преимущественно концентрическая или

квадратная в плане, где наибольшая смысловая нагрузка лежит на иерархии

вертикальной структуры сооружения – «оси Мира» и, как правило, на внешнем

виде постройки. Таковы древнейшие святилища эпохи первобытности,

большинство храмов Южной и Восточной Азии, зиккураты и пирамиды, а

также основная масса погребальных сооружений народов мира.

Вторая модель – динамическая, воплощенная в наиболее «чистом» виде

в древних ближневосточных храмах и погребениях и представляющая собой

мистический «путь» в недрах закрытого пространства, тянущийся сквозь

Богослужение // Христианство. Энциклопедический словарь. Т.1. – М., 1993. – С. 287.

Здесь не рассматривается толкование образа храма и его символики церковной догматикой с точки

зрения его «внутрихристианской символики» и связь этого понимания с исторической архитектурной

практикой. См. об этом: Вагнер Г.К. Византийский храм как образ мира // Византийский временник, № 47. -

М., 1986; Бусева-Давыдова И.Л. Символика архитектуры по древнерусским письменным источникам XI-XVII

вв. // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 2. - М., 1989.

581

линейную анфиладу помещений с последовательно повышающимся

символическим статусом к конечной точке «абсолютной сакральности».

Отчасти близки к этому типу храмы и погребения дохристианской Европы.

И, наконец, третья модель, сочетающая в себе оба предыдущих типа, –

это преимущественно храмы христианской традиции. Здесь динамика «вос-

хождения» верующего сквозь анфиладу храмовых помещений в вершине

«мировой горы» дополняется трехчастным вертикальным образом «цен-

трального места», как правило, хорошо выраженным в интерьере и отчасти во

внешнем вида постройки.

Таким образом, можно заключить, что сакральная иерархия пространств,

выраженная древнейшими жилищами, а позднее погребальными

сооружениями, святилищами, структурой поселений и, наконец, храмовыми

постройками, являлась одновременно (а, может быть, и в первую очередь)

мистической иерархией времени – прошедшего, настоящего и будущего.

Религиозные представления и материально воплощающие их погребальные и

культовые сооружения, ритуалы, искусство, утварь являлись прежде всего

формой самоопределения исторических обществ во времени, попыткой

постижения «начала» и «конца» мира в целом, начала и конца жизни каждого

отдельного человека.

1989, ред. 2008

ЖЕНЩИНА КАК КУЛЬТУРНЫЙ ТЕКСТ

(Статья)

Мыслью, подтолкнувшей меня к написанию этой статьи, стал эпизод из

книги американского культуролога Сейлы Бенхабиб «Притязания культуры»,

пафос которой сводится к противопоставлению культуры личности культуре

общества и признанию сложной совместимости последней (как средства при-

нуждения) с современными принципами либеральной демократии

. Впрочем,

Бенхабиб С. Притязания культуры. Равенство и разнообразие в глобальную эру. – М., 2003.

582

мое внимание привлекло другое.

Рассматривая общество традиционного типа, в котором субъектом сво-

бодной воли является лишь мужчина, а женщина – объектом многочисленных

культурных ограничений, госпожа Бенхабиб пишет: «Природа не диктует,

кому с кем спариваться; однако все известные человеческие общества подвер-

гают спаривание в репродуктивных и иных целях регулированию и создают

символическую совокупность значений, на основании которых создаются

родственные примеры и учреждаются сексуальные табу. Женщины и женское

тело – это культурно-символическая “доска”, на которой человеческие

общества записывают свой моральный кодекс. В силу своей способности к

деторождению женщины посредничают между природой и культурой, между

видами животных, к которым мы все принадлежим, и символическим

порядком, который делает нас культурными существами»

Итак, женщина, ее сексуальные и детородные функции лежат в основе

культуры и символического поля собственно человеческого существования…

По всей видимости, приведенное мнение госпожи Бенхабиб относится

по преимуществу к первобытной эпохе; поскольку уже давно установлено, что

древнейшей областью социальной регуляции были именно брачные и кровно-

родственные отношения

. Позднее ситуация и социокультурные функции

женщины стали намного сложнее, и приведенная цитата, при всей ее экзоти-

ческой красоте уже не отражает всего многообразия социальных ролей

женщины в обществах цивилизованной стадии развития.

Разумеется, мои размышления о женщине как «культурном тексте» охва-

тывают гораздо более широкое смысловое поле, нежели собственно

сексуальные отношения, хотя я согласен с тем, что основу символической

функции женщины составляет именно этот аспект ее бытия и положения в

Там же.

Подробнее об этом см.: Семенов Ю.И. Завершение становления первобытного общества и

возникновение первобытной родовой общины // История первобытного общества. Эпоха первобытной

родовой общины. – М., 1986; Флиер А.Я. Культурогенез. – М., 1995.

583

любом обществе, прямо или косвенно задающий и определенный социальный

статус. По крайней мере, социальная символика (и прежде всего –

индивидуальный имидж) женщины всегда определялась именно этим.

В целом, если говорить о содержании подобного «культурного текста»,

то в его структуре можно выделить три основные функциональные позиции:

- условия доступности женщины как сексуального партнера;

- функции женщины по отношению к детям, семье, дому;

- образовательные и профессионально-статусные возможности женщины

по социальной самореализации.

Хронологически до наступления постиндустриальной стадии развития, о

которой будет сказано особо, можно выделить четыре условных этапа

развития образа женщины, которые можно определить как «культурные тек-

сты №№ 1, 2, 3 и 4». В каждом из них социальные функции женщины были,

безусловно, многообразны, но в каждом присутствовал свой ключевой

функциональный эпизод:

текст № 1 – женщина как «детородящий агрегат» (ранняя первобытная

эпоха – стадия дикости);

текст № 2 – женщина как сексуальный объект и «хозяйственный

инвентарь» мужчины (поздняя первобытная – стадия варварства);

текст № 3 – женщина как мать-воспитатель и домашний работник

(аграрная цивилизация – от становления первых государств до эпохи

Просвещения);

текст № 4 – женщина как высоко индивидуализированная личность,

активно добивающаяся социальной эмансипации и достигающая успеха в этой

борьбе (индустриальная цивилизация – конец XVIII – середина XX веков).

При этом необходимо огласить несколько предуведомлений о том, что:

- функции «детородящего агрегата», матери-воспитателя и домашнего

работника, а в особенности сексуального объекта присутствовали в ролевом

наборе женщины одновременно и всегда, но в разные эпохи то одна, то другая

584

из этих функций выходила на первый план, а другие отступали на вторую

линию;

- начиная с периода формирования ранних этнических культур и

системных религий (4-3 тысячелетия до н.э.), формы, в которых выражались те

или иные функции (и соответствующие варианты «культурного текста»)

получали выраженную местную (этническую, религиозную или

цивилизационную) специфику, что не должно камуфлировать для

исследователя их сущностное единство, характерное для той или иной эпохи;

- смена одной стадии, манифестировавшейся особым «текстом», на

другую у разных народов и цивилизаций происходила в разное время, и

переходные периоды порой могли длиться по нескольку веков;

- в связи с упомянутым этническим, религиозным и цивилизационным

многообразием я рассматриваю проблему «женщина как культурный текст»

преимущественно на примере западноевропейской культуры и ее дочерних

производных;

- начиная с периода выраженного сословного разделения общества (в ос-

новном 3-2 тысячелетия до н.э.), эти «эпохальные культурные тексты»

фактически превратились в «пакеты» из нескольких самостоятельных

«уставов», каждый из которых был узко специализирован для определенного

сословия (например, «тексты», регулировавшие жизнь крестьянки, монашки и

аристократки, были, безусловно, различными). Поэтому, начиная с третьей из

выделенных эпох, я буду стремиться подчеркивать эти социальные различия в

нормативном поле жизни женщин различных сословий;

- в ракурс моего рассмотрения не попадают проститутки, куртизанки и

иные женщины, для которых секс был основным источником материального

существования; их жизнь регулировалась специфическим «профессиональном

кодексом»;

585

- в ситуации постиндустриальной революции второй половины ХХ века

все прежние «правила игры» оказались измененными, что будет рассмотрено

особо.

Итак…

В первобытно-родовую эпоху (раннюю первобытность) женщина была

не более чем «агрегатом по спариванию и деторождению», т.е. предметом

бытового сексуального обихода и инструментом продолжения рода и навряд

ли котировалась даже как одновидовое существо с мужчиной. «Культурный

текст № 1», который обозначал эту ситуацию, гласил примерно следующее:

каждая женщина в сексуальном плане неограниченно доступна каждому

мужчине, ее функция – вынашивание, рождение и вскармливание ребенка. С

момента, когда ребенок начинал уверенно ходить и реагировать на

обращаемые к нему слова, его забирали у матери, и его воспитанием и

социализацией занимался уже весь родовой коллектив или специально

выделенные «воспитатели». Об этом, по крайней мере, свидетельствуют

этнографические данные

Многие исследователи прошлых веков именно к этому периоду привязы-

вали романтическую мифологему о каком-то матриархате. Сейчас уже

установлено, что реально имел место не матриархат (т.е. социальное

преобладание женщин над мужчинами), а матрилинейность (т.е. наследование

ребенком родовой принадлежности матери, поскольку в условиях

промискуитета установление персонального отцовства было невозможно).

Никакого социального преобладания женщин быть не могло, поскольку в эту

эпоху все решала физическая сила, в чем самцы всегда превосходили самок.

Тем не менее, в конце верхнего палеолита появились некоторые

ограничения на свободный промискуитет, сначала в форме дуально-фратри-

альной системы (когда интимные контакты в пределах собственного рода

Леви-Стросс К. Печальные тропики. – М., 1999; Малиновский Б. Сексуальная жизнь дикарей Северо-

Западной Меланезии // Малиновский Б. Избранное. Динамика культуры. – М., 2004.

586

были запрещены, но заключался своеобразный «брачный союз» с соседним

родом, что, по крайней мере, исключало случаи инцеста), а затем – в неолите –

и в форме нуклеарной (локализованной как хозяйственный микроколлектив)

семьи (видимо, преимущественно гаремного типа). Конечно, это еще не

превращало женщину в индивида, социально равного мужчине, но, по крайней

мере, накладывало некоторые ограничения на свободное использование ее

всеми как сексуального объекта. В эпоху неолита эта тенденция получила

дальнейшее развитие, когда восторжествовал наиболее жесткий в истории

патриархат, и женщина превратилась в неограниченную собственность своего

мужа. Таким образом, из общественного достояния женщина превращалась в

личное имущество какого-то мужчины, что создавало уже и несколько иной

«культурный текст № 2», поначалу накладывавший ограничения на

сексуальную близость с любой женщиной, а затем и провозглашавший полную

неприкосновенность чужой жены.

В периоды неолита и раннего металла (по традиционной терминологии –

варварская стадия развития общества), по всей видимости, на первом плане

была собственно сексуальная функция женщины (ради чего она, собственно, и

провозглашалась неотчуждаемой собственностью своего мужа), что вовсе не

отменяло ее функций матери и «кормителя» детей, но в условиях перехода к

производящему хозяйству и устойчивому обеспечению продовольствием (а со-

ответственно, и снижения уровня детской смертности) эти функции

становились уже «фоновыми». Помимо того, в условиях нуклеарной семьи на

женщину (или на группу женщин, входивших в семью) были возложены и

довольно обширные хозяйственные обязанности по дому, что вносило допол-

нительные штрихи в рассматриваемый нами «культурный текст № 2».

По мнению социал-антрополога Н.М.Гиренко: «В противоположность

деятельности мужчин, которую мы объединили в условную рабочую

категорию “политические функции”, функции женщин в любых видах

общинных образований преимущественно направлены на обеспечение

587

внутриобщинного биосоциального воспроизводства… Основой социального

функционирования женщины в рамках этой схемы является ее собственное

жилище, очаг, как часть общины, образующие ее микрокосм, общинную

структуру минимального уровня»

. Т.е. именно женщины являлись основным

связующим звеном, как на уровне семьи, так и – в большой мере – на уровне

общины.

Более сложная эпоха наступила с активным социальным расслоением

общества. Функция «женщина – домашний работник», несомненно,

относилась лишь к социально низшим слоям населения; в среде аристократии

женщина по преимуществу оставалась все тем же сексуальным объектом, но в

этой функции приобрела уже совсем иное качество. Теперь основой ее эроти-

зма стало не только тело и внешняя привлекательность, но в большой мере и

индивидуальные черты личности, тип сексуального поведения и т.п., т.е. фак-

торы, уже не природного, а чисто культурного происхождения. Судя по

эпистолярии и бытовым описаниям нравов античной эпохи, а так же по

документам средневековой Священной инквизиции, сексуальная активность

женщин эпохи аграрных цивилизаций мало чем отличалась от современной,

хотя и носила более скрытый характер. И это, несмотря на существенные

религиозные ограничения, регулировавшие интенсивность и формы сексуаль-

ной жизни в ту эпоху. Парадоксально, но именно Средневековье, с его

строжайшим церковным контролем над всеми областями жизни, вошло в

историю как эпоха наибольшей сексуальной распущенности (в том числе и

среди священнослужителей). Конец этому положила общеевропейская

эпидемия сифилиса, завезенного на рубеже XV-XVI вв. из только что

открытой Америки. Возможно, именно в эту эпоху сформировался тот

двойной стандарт, который не одобрял сексуальной распущенности мужчин,

но и не запрещал ее, между тем как женщине в этом плане было запрещено все

мыслимое и немыслимое. И тем не менее…

Гиренко Н.М. Социология племени. – Л., 1991. – С. 153-154.

588

Вместе с тем возросла и роль материнских функций женщины потому,

что теперь она стала не только роженицей, но и основным воспитателем детей

(по крайней мере, до подросткового возраста, когда дети начинали осваивать

какую-либо специальность). Все это формировало уже третий эпохальный

«культурный текст», воплощаемый женщиной, в рамках которого она выступа-

ет уже не только как физиологическая или хозяйственная принадлежность

мужчины, но и как личность, имеющая право на выбор, самостоятельные жиз-

ненные решения, что обеспечивалось появлением у нее и некоторых

имущественных прав, а также специальных законов, защищавших ее права.

Этот «культурный текст № 3» можно восстановить как примерную

целостность на основе скрупулезного анализа массы древнейших и

средневековых законодательных актов, этнографических данных и

литературных произведений, описывающих нравы своего времени. Но

приходится учитывать и то обстоятельство, что в нравах и обычаях

крестьянской среды и «низовой» городской культуре этот «текст», оставался

содержательно близким к предыдущему варварскому образцу (№ 2), и

включал в себя лишь некоторые элементы «текста № 3», который был принят

преимущественно в аристократической среде, а со временем распространился

и на буржуазию. Все это в существенной мере влияло на уровень местного и

социального своеобразия подобных «текстов», хотя их «сухой остаток» был

более или менее идентичен повсюду.

Еще более сложная ситуация наступила с эпохи Просвещения XVIII

века, а особенно с середины XIX века, когда в наиболее развитых странах жен-

щины начали получать образование (все более повышавшееся в своем уровне

от поколения к поколению) и появился такой феномен как женщина-специа-

лист. Поначалу это были преимущественно сестры милосердия, а затем женс-

кие специальности все больше расширялись в своей номенклатуре, вплоть до

академика и фабричного рабочего. Нет нужды пояснять, как это сказалось на

женщине, как «тексте № 4». Она стала полноценным соперником «мужского

589

нарратива», всегда отличавшегося жесткой привязанностью к сфере его про-

фессиональной деятельности.

В этой связи нельзя не отметить, что становление образа женщины

Нового времени было неразрывно связано с процессами раскрепощения

чувства любви, которая в Новое время уже перестала скрываться, как что-то

постыдное и греховное. Важным завоеванием стало и то, что любовь после

многотысячелетней конкуренции с институтом брака, наконец, к ХХ веку

достигла с ним фактического статусного паритета. История полна парадоксов,

и один из них заключается в том, что, когда свободная любовь обрела полную

легитимность, именно женщина стала главной сторонницей официального

брака, несмотря на то, что именно легализация любви как самодостаточного

феномена самовыражения личности больше всего раскрепостила ее социально.

Но нам всегда не хватает вчерашних цепей.

Процесс легализации чувства любви оказался одной из составляющих

более масштабного процесса легализации свободы личности в целом, что на

деле представляло собой ряд этапов достижения компромиссного состояния

между произволом индивидуального чувства и принятыми социокультурными

нормами устроения жизни

. Трансформация образа женщины в культуре

может служить наглядной иллюстрацией этих этапов и степени достигнутой на

том или ином этапе свободы быть самодостаточной личностью.

В середине ХХ века наступление «информационной революции»

вызвало к жизни то, что можно назвать «молодежным переворотом в

культуре» (по крайней мере, в культуре потребления и развлечений). По

мнению С.Хантингтона, это явилось последствием «взрыва рождаемости»,

характерного для Европы и Америки первого послевоенного десятилетия; а к

60-м годам это новое послевоенное поколение достигло возраста тинэйджеров

(от 15 до 20 лет) и заняло значительное место, как в демографической

структуре западного мира, так и в когорте «массовых потребителей»

Киселева Т.Г. Женский образ в социокультурной рефлексии. – М., 2002.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М., 2003.

590