Флиер А.Я. Культурология для культурологов

Подождите немного. Документ загружается.

только алчностью крестоносцев (хотя и этого у них было предостаточно), но

являлось в определенной мере и актом возмездия Руси за перемену ее

«политической ориентации». Отныне Русью в глазах Европы стала Литовская

Русь (Беларусь и Украина), а Владимирская (позднее Московская) Русь

воспринималась уже как Тартария – басурманский край.

Многие историки любят сетовать на то, что своей социально-экономиче-

ской и научно-технической отсталостью Россия обязана двухвековому татаро-

монгольскому игу. Представляется, что это заблуждение. Во-первых, потому

что иго было отнюдь не репрессивным оккупационным режимом, а скорее

формой более или менее добровольной политической зависимости (с полным

сохранением внутреннего самоуправления, местной администрации,

вооруженных сил и т.п.). И, во-вторых, потому что Золотая Орда вовсе не пре-

пятствовала экономическому возрождению Руси; ведь это была ее провинция –

источник богатой дани, рабов, рекрутов. Какое же государство будет мешать

развитию своей очень важной в экономическом отношении полуколонии?

Отсталость России представляется прямым следствием ее антизападничества,

многовековой самоизоляции от Европы, выхода из общего потока развития

христианской цивилизации. Уже к середине XVI века эта отсталость зашла

столь далеко, что дальнейшее существование Московской Руси как

государства и общества «восточного» типа стало возможным поддерживать

лишь мерами экстраординарного порядка (в духе опричнины или всенародного

ополчения – и еще стоит проверить, что было страшнее), путем чрезвычайного

перенапряжения всех государственных и общественных сил. «Возвращение в

Европу» стало необходимым условием сохранения российской народности и

государственности как таковых.

Петр I был воистину великим преобразователем. Его замыслы, планы,

намерения были гораздо более смелыми и далеко идущими, нежели то, что он

601

успел реализовать сам, и уж тем более, чем та часть его наследия, которая

была реализована его преемниками. Несмотря на активную внешнюю

политику и постоянные войны, Петр отнюдь не был агрессором, завоевателем

и вообще фанатичным воителем. Он был в первую очередь коммерсантом, и

его военная политика являлась одним из инструментов экономического

протекционизма. Если бы петровские преобразования были последовательно

продолжены, то уже к середине XVIII века Россия могла бы сравняться с

Англией по темпам экономического развития, стала бы еще одной

«мастерской мира» и одним из крупнейших центров мировой торговли. Но,

увы, после смерти великого реформатора от всех его нововведений остались

лишь петербургский двор, провинциальная администрация, армия, парики и

немецкие кафтаны. В результате процесс европеизации России фактически

затянулся, по крайней мере, до 30-х гг. XIX века.

Справедливости ради следует отметить, что этот поворот внимания и ин-

тереса России к Европе начался задолго до Петра; петровская эпоха лишь

резко радикализовала наметившиеся перемены. Уже Иван Грозный и Борис

Годунов, будучи истовыми апологетами доктрины «православного царства» –

осененного божественным избранничеством наследника Византии,

противостоящего «безбожному латыньству» (католицизму) и единственного

хранителя заветов соборной апостольской церкви, – тем не менее, испытывали

известный дискомфорт от торжествовавшего в стране фанатичного

антизападничества и искали пути установления более тесных контактов с

Европой. Еще более активным «западником» был Лжедмитрий I, но его

царствование было недолгим. Осторожную, но последовательную политику

освоения европейской системы ценностей вел и царь Алексей Михайлович;

произошедшая во второй половине XVII века бурная «украинизация» русской

церковной (реформа Никона) и светской («московское барокко») культуры

была несомненным шагом в этом направлении. Правительство царевны Софьи

602

и Василия Голицына уже вплотную подошло к необходимости

«вестернизаторских» реформ.

Но все эти прозападные тенденции объединял один общий недостаток: в

качестве образца европейской жизни и культуры они были ориентированы

главным образом на Польшу, культура которой отличалась насыщенностью

выражено католическими формами, образами и символами, что было

совершенно неприемлемо для массового православного сознания русских.

Ориентация Петра на протестантскую Северную Европу (Швецию,

Голландию, Англию, Северную Германию) с ее умеренно прозелитической, но

зато весьма утилитарной, убедительно практичной культурой и системой

ценностей оказалась гораздо более удачным выбором тех черт «европеизма»,

которые пусть с трудом, но все же были переварены русским обществом.

Первым и самым главным достижением Петра в деле цивилизационного

переворота в России стало изменение самого характера российской

национальной идентичности – совокупности признаков, по которой тот или

иной народ выделяет себя на карте мира, отмечает свои особенности, отли-

чающие его от всех иных народов, различает «своих» и «чужих», осознает и

формулирует свою «национальную легенду» и «историческую миссию».

Стержневым элементом русской национальной идентичности эпохи

Московского царства был несколько психопатический комплекс «последних

христиан» на Земле, абсолютной уверенности в том, что только русские

правильно (православно) исповедывают христианскую веру, в отличие от

прочих народов, погрязших в грехе и ереси, и потому именно на русских

лежит особая божественная благодать и миссия спасения христианства как

веры. Статус «богоизбранного народа» отныне был возложен на русских. Этот

истерический мессианский комплекс сложился на Руси еще в ХV веке в связи

с падением Византии под натиском турок и осознанием наступившего полного

«исторического одиночества» Москвы как последнего «православного

царства» на Земле. В этот период наряду с известной государственно-

603

политической доктриной «Москва – третий Рим» (Россия как восприемник

роли и статуса Римской и Византийской империй в глобальном миропорядке)

начала складываться и параллельная национально-религиозная идеологема

«Святая Русь – новая Палестина» (Россия как последний очаг истинного

христианства). Произошла фактическая контаминация (слияние) понятий

«русский» и «православный» (отсюда и самоназвание русских землепашцев

«крестьяне», т.е. христиане). Для того, чтобы «стать русским» (т.е.

восприниматься русским по национальности человеком) любому инородцу

достаточно было лишь принять православную веру; все остальное уже не

имело значения. Православный значит русский. Подобное восприятие

христианства как русской национальной религии, а самих русских людей как

единственных христиан на Земле продержалось в образованных кругах вплоть

до эпохи Петра I, а в «низовой» народной культуре – фактически до ХХ века

(среди малообразованных верующих этот миф сохраняет актуальность и по

сей день).

Сложение Российской империи как многонациональной, многоконфес-

сиональной (с разными сосуществующими религиями) и унитарной по

административному устройству державы требовало изменения такой системы

идентичности, придания ей государственного, а не религиозного основания.

Показательно, что первые признаки такого рода эволюции появились еще в

царствование Ивана Грозного, после присоединения Казанского,

Астраханского и Сибирского ханств, т.е. с началом сложения многонацио-

нальной империи. Конечно, в эпоху Грозного до развитой имперской идео-

логии было еще далеко. Однако в идейных установках опричнины уже про-

сматривается приоритет активного «верного служения государю» над пас-

сивной религиозной принадлежностью.

Полного расцвета эта имперская идеология, а вместе с ней новая система

российской национальной идентичности достигли при Петре. Теперь

основным признаком русского человека стало «служение Отечеству». Русский

604

– это тот, кто «не щадя живота своего» трудится на благо устроения

Российского государства. Сам Петр, как известно, никогда не говорил о себе

«я царствую», а только «я служу» или «состою в государственной службе».

Все остальные признаки – национальное и социальное происхождение,

религиозная принадлежность, цвет кожи (вспомним прадеда Пушкина –

эфиопа Абрама Ганнибала) и т.п. – для «слуги государя и Отечества» уже не

имели какого-либо значения.

Эта «сервильная» идеология (от латинского serv – слуга), разумеется,

была куда как более пригодна для той военно-бюрократической машины,

которой является всякая империя. Ибо империя заинтересована в

нивелировании отдельной личности и индивидуализирующих ее признаков

какой-либо идентичности, кроме государственной. Человек должен быть

«винтиком», слугой отлаженного государственного механизма. Петр любил

сравнивать государство с военным кораблем, где все матросы (население) дол-

жны точно знать свои места «по боевому расписанию». Это уже идеология не

мистического средневековья, а рационалистического нового времени.

Разумеется, новая национальная идентичность возобладала в России не

сразу, а поначалу охватила лишь близкие к царю военно-бюрократический

аппарат и столичное дворянство. Пожалуй, лишь по второй половине ХVIII

века эта новая система сознания распространилась на основную массу

провинциального дворянства и только к середине ХIХ века – на «низовые»

слои городского населения. Что же касается сельского населения, то его

удалось втянуть в какой-то мере в эту имперскую идеологию лишь в ХХ веке,

преимущественно в годы сталинской коллективизации и особенно в период

Великой отечественной войны.

Но в первую очередь эта новая идеология сплотила военную прослойку

общества петровской эпохи. В истории России армия всегда играла особую

роль некоего ядра, «вокруг» которого строилось все государство. Это было

связано с геополитическим положением России как «фронтовой» зоны,

605

находящейся на стыке и на острие противостояния нескольких «суперцивили-

заций»: христианской, мусульманской, кочевой. Но наиболее выражено эта

роль армии проявилась при Петре I и в течение всего XVIII века. Собственно

все петровские реформы и начались с преобразования армии по европейскому

образцу; трудно сказать, планировал ли Петр поначалу какие-либо иные

реформы, кроме военной. Но задачи реформирования армии как раз и

оказались тем ключевым звеном, «потянув» за которое, пришлось

преобразовывать всю Россию. И надо сказать, что сама армия прекрасно

понимала свою «стержневую», основополагающую роль в системе российской

государственности и постоянно вмешивалась в процессы гражданского

управления.

Безусловно, за всеми многочисленными заговорами и дворцовыми

переворотами XVIII века в первую очередь просматривается борьба за власть

между различными аристократическими группировками. Но и не только это. В

отличие от стрелецких и казачьих бунтов предшествовавшего столетия, как

правило, преследовавших «шкурные» интересы (повышение денежного и

материального довольствия, а то и просто желание безнаказанно пограбить),

какими бы высокими словами не оперировали при этом их зачинщики,

военные заговоры XVIII-XIX веков действительно были связаны с борьбой за

глубинные государственно-общественные интересы России. Это и борьба за

стратегические пути развития и внешнеполитические цели и союзы; за

интенсификацию определенных социальных процессов и против иностранного

засилья на высших должностных постах. Одной из постоянных актуальных

целей военных заговоров было препятствование «партикуляризации» государ-

ственного управления, т.е. процесса отстранения военных от решающего

влияния на все стороны государственной жизни. За этим стояли не одни лишь

корпоративные амбиции людей в мундирах. Весь XVIII и начало ХIХ веков

русская армия оставалась наиболее европеизированной частью общества,

средоточием самого лучшего и прогрессивного, что было в это время в оте-

606

чественной науке, культуре, общественной мысли. Конечно, бывали и яркие

исключения – выходцы из гражданской среды: Прокопович, Ломоносов,

Карамзин, Сперанский, многие деятели искусства; но все же основная масса

наиболее крупных фигур на государственном и общественном поприще в этот

период пополнялась выходцами из офицерского корпуса.

Следует сказать, что несмотря на обилие «женственных» деталей во

внешнем облике аристократии XVIII века (пудреных париков, атласных

камзолов, кружевного белья и т.п.), а также ее жеманно-развлекательный образ

жизни (балы, маскарады), русская (да и вся европейская) элитарная культура

ХVIII – начала ХIХ веков была по преимуществу военной, культурой

офицерского корпуса, который и задавал тон в формально-стилевых чертах

дворянской жизни, включая и ее ментально-поведенченские аспекты. В России

перенос эпицентра культурной жизни в сферу гражданской части общества

произошел главным образом уже во второй четверти ХIХ века.

Еще одной существенной, если не важнейшей, чертой русской культуры

XVIII века была ее подчеркнутая театральность. Известно, что петровские

реформы начались с акций специфического карнавального свойства –

потешных войск и учений, «бахусова братства», «шутейных ассамблей» и т.п.

Этот игровой, а порой, и пародийный стиль был характерен для всего процесса

европеизации русской культуры. Русская дворянская культура XVIII – начала

ХIХ веков вся была по преимуществу имитационной, т.е. воспроизводила не

столько сущность, сколько внешние формы культуры европейской.

Причины этого понять не сложно. Сущность всякой культуры опреде-

ляется системой ее преобладающих ценностных ориентаций и в первую

очередь решением таких вопросов, как смысл человеческой жизни, человек и

Бог, личность и общество, государство и общество и т.п. В европейской куль-

туре нового времени преобладали в целом протестантские идеи личной

ответственности каждого человека перед Богом за всю свою земную жизнь,

607

свободы выбора каждым своего жизненного пути, его суверенности (даже в

сословных рамках), гарантированности его прав законом или нравственной

традицией, договорного характера взаимных обязательств между личностью,

обществом и государством, правовой легитимацией всякой власти,

всеобщности и обязательности исполнения законов (причем носитель власти –

монарх обязан был быть даже более скрупулезно законопослушным, нежели

рядовой гражданин; власть должна подавать пример торжества права над

произволом) и т.п. Конечно, на практике постоянно имели место нарушения

этих заповедей (особенно в среде высшей аристократии и чиновничества), но,

тем не менее, они оставались общепринятой нормой жизни европейского

общества. Самыми уважаемыми людьми были судьи, нотариусы и иные

работники сферы юстиции. Эти принципы вели свое происхождение еще от

демократических традиций античной Греции и особенно от гражданско-

правовой системы древнего Рима, культурное наследие которых начало

существенно влиять на социальные нормы жизни в Европе со времен

Ренессанса.

К примеру, зверства якобинского террора в годы Великой французской

революции конца XVIII века производили шокирующее впечатление на

Европу не количеством пролитой аристократической крови, а вопиющим

произволом этого террора, его правовой неотрегулированностью, отсутствием

общепринятой судебной процедуры и доказательств вины казнимых,

нарушением всех норм «приличия» и договорных обязательств между

личностью и властью. В прошлом иные государи казнили вельмож сотнями и

тысячами, но с соблюдением всех юридических процедур. Для коронованных

особ соблюдение юридических процедур было важнейшим аргументом их

права на царствование.

Разумеется, ни о каком усвоении описанных принципов и ценностных

ориентаций в петровской и послепетровской России не могло идти и речи. По-

заимствовав из Европы идеи организации военного, промышленного и торго-

608

вого дела, Петр не проявил никакого интереса к таким основополагающим эле-

ментам европейской цивилизации как договорно-правовой тип общественного

устройства, права личности, парламентаризм и т.п. За исключением того, что

прямо или косвенно касалось организации и обеспечения армии и флота, все

прочие элементы западной культуры не столько заимствовались по существу,

сколько имитировались формально главным образом по принципу их

социальной престижности.

Само же русское общество при этом оставалось вполне «домостроевс-

ким» (т.е. «допетровским»); в основной массе проявлений обыденного созна-

ния, стереотипов бытового поведения и т.п. оно мало чем отличалось от

«православного ханства» XVI-XVII веков. Даже придворный аристократ, вер-

нувшись с какого-либо дворцового «мероприятия», сняв парижский камзол и

саксонский парик, мог отправить собственную жену или дочь на конюшню –

пороть за какую-нибудь провинность, а то и собственноручно отстегать их

извощичьим кнутом. Трудно представить себе что-либо подобное в

аристократических кругах Англии, Франции или Италии XVIII века, хотя и их

нравы не стоит идеализировать.

Если в допетровской России самоценность человеческой личности еще в

существенной мере регулировалась знатностью ее происхождения, то в России

имперской на первое место вышло положение человека на служебной

лестнице, его чин в военно-бюрократической иерархии, который на

определенном уровне давал чиновнику сначала личное дворянство, затем

потомственное, а на высших ступенях мог принести и высшие дворянские

титулы (XVIII век дал России около десяти «жалованных» светлейших князей,

а ХIХ век еще больше). Разумеется, сама возможность поступления на службу

и попадания под регламент «Табели о рангах» в той или иной мере зависела от

сословной принадлежности человека, но уже в XVIII веке некоторый процент

гражданского чиновничества и офицеров армии были людьми недворянского

происхождения. Поскольку женщины на государственной службе не состояли,

609

их положение (за редкими исключениями) было незавидным, порой даже,

несмотря на знатное происхождение. Но, конечно, никакие чины и титулы не

спасали человека от личного произвола и самодурства монархов,

временщиков, начальников и т.п. Здесь уже ни о каких законах или хотя бы

аристократических «приличиях» не было и речи.

Серьезные сдвиги в этом отношении начались только в царствование

Екатерины II. Это коснулсь не только вопроса о личном достоинстве дворян (с

которым ни Петр, ни его добрая дочь Елизавета не считались совершенно), но

и контроля над помещичьей безнаказанностью в отношении крестьян.

Показательно, что царствование Екатерины началось с ареста и суда над

психически ненормальной садисткой Салтычихой. Личное поведение дворян

даже дома стало приобретать все более цивилизованные формы. Показательно

и то, что в XVIII веке дуэли (как форма отстаивания личной чести) случались

крайне редко. Зато вся первая половина XIX века стала эпохой

«восстановления поруганного достоинства» дворян с оружием в руках. Но

судебный произвол сохранялся в силе и в екатерининскую эпоху.

Впервые вопрос о соблюдении «европейских приличий» при

осуществлении карательных функций власти возник лишь в 1826 году в ходе

следствия, суда и наказания декабристов. И надо сказать, что при всех

известных издержках этого процесса, он отличался (по крайней мере, внешне)

непривычной для России цивилизованностью. До этого боярские, а то и

опричные нравы и привычки постоянно напоминали о себе всякий раз, когда

вельможный «актер» забывал о том, что он «на сцене» и исполняет роль

европейского аристократа.

Подобное «раздвоение личности» между европейским лоском (а этот

лоск и уровень образованности у многих русских дворян отнюдь не уступали

европейским) в кругу равных и старобоярскими замашками по отношению к

зависимым людям делали всю жизнь русского аристократа весьма

театрализованной. Следует сказать, что и вся европейская культура XVIII века

610