Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

еще до конца полного осознания в теоретическом языкознании) на практике лин-

гвисты и культурологи пришли к необходимости следования общенаучному ме-

тодологическому принципу, победившему и в других науках. Он был (в том чис-

ле и по отношению к языку) сформулирован во впервые изданной в 1982 г. (но

написанной более полувека назад — в 1927 г.) замечательной работе крупнейшего

психолога XX в. Л. С. Выготского: «Понять до конца какой-нибудь этап в про-

цессе развития и самый процесс можно, только зная конец процесса, результат,

направление, куда и во что развивалась данная форма. Имея конец пути, можно

легче понять и весь путь в целом, и смысл отдельных этапов. Таков один из воз-

можных методологических путей, достаточно оправдавший себя в ряде наук»

Как и другие наиболее проницательные ученые, занимавшиеся в период меж-

ду двумя мировыми войнами проблемой роли косвенных свидетельств в науке, и,

в частности, опираясь на выводы методологического исследования философа и

психолога В. Н. Ивановского

, Выготский уже в своем докладе на II Всероссий-

ском съезде по неврологии в начале 1924 г. и позднее в написанной по этому

докладу статье приходит к признанию особой роли реконструкции. Он обосно-

вывает вывод о том, «что вопрос о научной ценности самонаблюдения решается

сходно с практической ценностью в судебном следствии показаний потерпевше-

го и виновного. Они пристрастны — мы это знаем a priori; поэтому они заклю-

чают в себе элементы лжи; может быть, они нацело ложны. Поэтому полагаться

на них — безумие. Но значит ли это, что мы должны в процессе не выслушивать

их вовсе, а только допрашивать свидетелей? И это было бы неумно. Мы слушаем

подсудимого и потерпевшего, сопоставляем, обращаемся к вещественным дока-

зательствам, документам, следам, свидетельским показаниям (и здесь бывают

лжесвидетельства) — и так мы устанавливаем факт. Не следует забывать, что

есть целые науки, не могущие непосредственным наблюдением изучать предмет.

Историк и геолог восстанавливают факты, которых уже нет, косвенными мето-

дами, и все же они изучают в конечном счете факты, которые были, а не следы и

документы, которые остались и сохранились. Так и психолог часто бывает в по-

ложении историка и геолога. Тогда он действует, как сыщик, обнаруживающий

преступление, которого он никогда не видел»

. Применительно к психологиче-

скому исследованию (и вообще интерпретации, учитывающей психические фак-

торы) литературных текстов этот же принцип развит в те же годы в «Психологии

искусства» Выготского, завершенной в 1925 г.

Развивая свою критику тех рефлексологических методов и бихевиоризма, ко-

торая предвосхищала осуществившееся несколькими десятилетиями спустя (в

лингвистике начиная с Хомского) осознание исчерпанных возможностей позити-

вистского «объективного» описания, Выготский задавался вопросом: «Как по-

ступают науки при изучении того, что не дано нам непосредственно? Говоря об-

що,

они его конструируют, воссоздают предмет изучения методом истолкования

или интерпретации его следов или влияний, т.

е.*

косвенно. Так, историк истолко-

вывает следы — документы, мемуары, газеты и пр., и все же история есть наука

именно о прошлом, реконструированном по его следам, но не о ее документах.

Так же и в детской психологии: разве детство, детская душа, недоступная нам, не

оставляет следов, не проявляется вовне, не открывается? Вопрос только в том,

как, каким методом толковать эти следы — можно ли толковать их по аналогии

со следами взрослого? И дело, значит, в том, чтобы найти правильное толкова-

ние,

но не в том, чтобы отказаться от толкования вовсе. Ведь и историки знают

не одно ошибочное построение, основанное на верных документах, но на лож-

ных толкованиях... И если бы историк, или геолог, или физик рассуждали, как

рефлексолог, они сказали бы: так как прошлое человечества и Земли нам недо-

ступно (детская душа) непосредственно, непосредственно же нам доступно толь-

ко настоящее (сознание взрослого), многие же ложно толкуют прошлое по анало-

гии с настоящим или как маленькое настоящее (ребенок — маленький взрослый),

то история и геология субъективны, невозможны; возможна только история на-

стоящего времени (психология взрослого человека), а историю прошлого можно

изучать только как науку о следах прошлого, о документах и т. п. как таковых, но

не о прошлом, как таковом (приемами изучения рефлексов без всякого толкова-

ния их)»

. Примерно через 10 лет после Выготского сходным образом роль ре-

конструкции и косвенных свидетельств (пользуясь, между прочим, той же анало-

гией с судебным разбирательством) в гуманитарных науках обосновал Хокарт,

приводивший и иллюстрации из естественных наук

. Дальнейшее развитие на-

уки подтвердило правильность хода мысли Выготского и Хокарта.

Принцип реконструкции на основании косвенных свидетельств оказался в по-

следние годы главенствующим и в таких центральных для современного научно-

го знания дисциплинах, как молекулярная биология. Достаточно сослаться на

слова Весе, одного из первооткрывателей архебактерий, обнаружившего третье

(наряду с прокариотами, клетки которых не имеют ядра, и эукариотами, клетки

которых обладают ядрами и другими «вставленными» в них — с синхронной и

эволюционной точек зрения — структурами) из главных «царств» живой приро-

ды,

оставшееся от ранней (земной или космической) среды, где не было еще ки-

слорода, в атмосфере преобладали такие химические соединения, как метан, не-

совместимые с двумя другими царствами. Согласно Весе, «быть может, наиболее

удивительным в новейших открытиях в области молекулярной теории происхо-

ждения видов является то, что они показывают, как много информации относи-

тельно самых ранних ступеней эволюции заключено в самой клетке»

У современной молекулярной биологии и лингвистики совпадает не только

динамический подход к предмету, но и методы выявления основных типов эво-

люционной информации. Различие между такими генетическими последователь-

ностями позволяет измерить время, отделяющее их от общего предка (молеку-

лярные часы, сопоставимые с глоттохронологией). Наконец, сравнение множества

таких генетических последовательностей позволяет осуществить реконструкцию

их общего предка, типологически аналогичную лингвистической реконструкции.

Сходство этих методов генетической теории эволюции с основными методами и

результатами сравнительно-исторического языкознания представляется рази-

тельным, и можно только удивляться силе интуиции Шлейхера, почувствовавше-

го общность этих последних с тем аппаратом исследования биологической эво-

люции, который создан лишь в наше время, а после открытий Дарвина мог толь-

ко угадываться. Сходство методов и результатов эволюционного подхода в

биологии и в лингвистике проявляется, в частности, и в наличии двух взаимо-

проверяющих способов исследования эволюции: сравнительно-исторического

сопоставления дискретных последовательностей, несущих одинаковые функции

во внешне сходных сообщениях (биологических или языковых), и изучения ре-

альных следов эволюции (палеонтологических в биологии, текстовых в лингвис-

тике—

там, где удается найти письменные свидетельства). Первый способ опе-

рирует относительной хронологией, второй — абсолютной; поэтому второй слу-

жит для проверки первого.

Например, сравнительно-историческое исследование современных северокав-

казских языков позволило предположить, что задолго до их разделения в них

существовала система классного изменения имен существительных, согласовы-

вавшихся с глаголами и прилагательными по классам, следы которой сохрани-

лись в нахско-дагестанском (северо-восточнокавказском). Установление принад-

лежности хаттского языка (известного по клинописным текстам в качестве мерт-

вого священного языка северо-востока Малой Азии во II тыс. до н. э., но

бывшего разговорным языком в III тыс. до н. э.) к северокавказской семье языков

позволяет проверить эту гипотезу благодаря наличию в хаттском таких сущест-

вительных с классными префиксами первого класса (мужчин) wa-

как, напри-

мер,

хаттск. wa-tuj)-kante 'сын царя, царевич' (префикс -и>д-, соответствующий

о.-сев.-кавк. м-, предшествует словосложению, где хаттск. tuh соответствует ка-

бардинск. тхъэ- в сложениях типа тхьэ-мадэ 'старейший', ср. адыг. тхьэ 'бог';

хаттск. kante- соответствует кабардинск. к1ант1э- 'маленький', абхазск. канта-

пыр 'мальчишка', чеченск. к1ант 'сын', ср. паччахъан к1ант 'царевич'), где преф.

wa- соответствует согласовательному в- (преф. I класса) в чеченских конструкци-

ях с этимологически родственным именем существительным: к1ант в-ахара 'па-

рень пошел', в-оккха в-олу к1ант 'старший сын' и т. п.; хаттск. wa-zari- 'челове-

чество' (где преф. мн. ч. I кл. wa- предшествует хаттск. zari- 'человек', которое

соответствует чеченск. стаг 'человек', хурритск. taye 'человек', ср. к фонетиче-

скому соответственно хаттск. wa-zar- 'овца, баран'; чеченск. уь-стаг1 'овца') при

согласовательном префиксе первого класса в- в чеченск. стаг вахара 'человек

пошел', воккха стаг 'большой (старый) человек'. Таким образом устанавливает-

ся,

что древние языки северокавказской семьи обладали развитой системой

именной классной префиксации, типологически сходной, например, с языками

банту. Подобная возможность документальной проверки предсказаний, дела-

емых назад («послесказания», postdiction в логической терминологии), делает

сравнительно-историческую лингвистику наукой, допускающей эксперимен-

тальную проверку (или опровержение) выводов, полученных путем сопоставле-

ния родственных форм. Точно так же, например, в молекулярной биологии вы-

воды об относительно большой близости и соответственно недавнем (около 7—

8 млн лет) времени разделения человека, гориллы и шимпанзе, полученные благо-

даря сравнению их белков, далее проверяются палеонтологически посредством

изучения древнейших гоминид и родственных им форм, найденных в Восточной

Африке и датируемых временем, которое согласуется с такой гипотезой (интер-

претация этих данных в духе прямого происхождения от общего предка вероят-

на, но этот общий предок мог быть достаточно близок к человеку).

Предлагавшаяся математиками

характеристика особенностей правил вывода

в сравнительном языкознании и в биологической теории эволюции предполагала

относительно малую длину правил, компенсирующуюся обширностью исходно-

го материала для индукции (в отличие от большой длины цепочки выводов и ма-

лого числа исходных данных в метаматематике и математической логике). По

мере надстраивания праязыков макросемей (таких как ностратическая или севе-

рокавказско-енисейско-сино-тибетская) над праязыками семей длина цепочек

увеличивается, аналог чему обнаруживается и в увеличении длины цепочки ин-

дуктивных выводов в молекулярной теории эволюции. Современное сравнитель-

ное языкознание характеризуется все большей длиной отодвигающихся дальше и

дальше вглубь истории цепочек реконструкций, последовательно выводимых друг

из друга; сходное же соположение дискретных последовательностей осущест-

вляется и молекулярной биологией.

Теперь не подлежит сомнению, что молекулярная генетика (в частности, эво-

люционная) и лингвистика (в частности, сравнительно-историческая) представ-

ляют собой две наиболее тесно друг с другом связанные по своему техническому

аппарату науки, которые благодаря далеко идущему сходству своих методов и

результатов могут взаимно обогащать друг друга, хотя одна из них традиционно

относится к наукам естественным, другая — к гуманитарным (тем не менее ка-

жется возможным научное, а не научно-фантастическое предположение, что в

политехнических высших школах будущего специалистов по генной инженерии

и вычислительной лингвистике будут готовить на общих факультетах, где в чис-

ло курсов, посещаемых будущими специалистами по этим наукам о дискретных

системах передачи информации, должны войти и молекулярная теория эволю-

ции, и сравнительно-историческое языкознание; уже сейчас подобная программа

начала реализовываться на некоторых биологических конференциях; показатель-

на и статья нобелевского лауреата Йернса об аналогиях между иммунологией и

лингвистикой). Но при всей яркости параллелей между этими науками они не

должны заслонить общенаучной значимости рассматриваемого принципа, в рав-

ной мере проявляющегося, например, и в геологической (или геохимической)

теории эволюции. Замечательная (и именно поэтому современниками неоценен-

ная) идея дрейфа континентов была еще в начале 10-х гг. высказана Вегенером, в

сущности, на основании геометрии современных очертаний материков (что срав-

нительно недавно переформулировал акад. А. Н. Колмогоров). Но (как это отме-

тил тот же Вегенер в первой же своей печатной работе, на которую только теперь

обращено внимание) ее истолкование связано с глубочайшими процессами гео-

логического развития.

Предположение, высказанное 40 лет назад акад. А. Д. Сахаровым, о несохра-

нении барионного числа привело к далеко идущим построениям, объясняющим

развитие всех элементарных частиц (таких как протон) во Вселенной, возникшей

при первоначально одинаковом числе частиц и античастиц: основную идею со-

временных космогонических гипотез

можно пояснить, приведя строки Бара-

тынского:

Когда возникнул мир цветущий

Из равновесья диких сил...

Зная, что в современной Вселенной (в отличие от предполагаемого начально-

го состояния) материя преобладает количественно над антиматерией, можно ре-

конструировать развитие, которое могло привести к такому результату.

Говоря словами Волошина,

Разум

Есть творчество навыворот, и он

Вспять исследил все звенья мирозданья.

Прослеживание развития вспять с целью объяснения сегодняшнего состояния

является общим принципом для разных астрофизических и космогонических ги-

потез. Сходный принцип объяснения по отношению к отличию начального со-

стояния от последующих используется и в теории суперструн и сверхгравитации

для объяснения соотношения наблюдаемого и «теневого» мира на разных этапах

развития. Уже этих примеров достаточно для того, чтобы убедиться в сходстве

принципов восстановления прошлого на основании косвенных данных о про-

шлом, дошедших до современного наблюдателя в разных научных дисциплинах.

Поскольку этот принцип объединяет науки естественные и гуманитарные, имен-

но идя по этому пути, можно найти более эффективные способы не внешнего за-

имствования точных методов, а глубокого проникновения в их суть.

В истории словесного искусства и культуры давно уже были выдвинуты тео-

рии, в принципе ориентированные на сходное понимание эволюции. В ряду со-

временных гуманитарных научных дисциплин, которые благодаря содружеству с

лингвистикой рано выработали аналогичные методы динамического исследова-

ния, следует особенно выделить теоретическую и историческую поэтику. Разви-

тие науки за последние годы оправдывает предложенное ранее

сопоставление с

астрофизическим подходом, теории, в которой, как в концепции развития жанров

словесного (и театрального) искусства у Веселовского, каждый из них объясняет-

ся посредством указания его места в общей картине эволюции целостного синкре-

тического действа, предвосхищавшей современные опыты изучения «семиогене-

за»

В современной поэтике продолжение и развитие динамического подхода

связывается прежде всего с именем Ю. Н. Тынянова, изучавшего семантику слова

в поэзии, согласно формулировке Л. Я. Гинзбург с точки зрения «историзма,

имеющего дело со всеобщностью (ограниченной, понятно, эпохой, социальной

средой) значений и оценок». Всеобщность значений притом вовсе не предполага-

ет однопланность значений, противопоказанную многозначному поэтическому

слову. Именно исторически складывающаяся обязательность значений поэтиче-

ского слова позволила Тынянову говорить о системе — «системе литературы,

системе литературного направления, наконец, отдельного произведения». Разви-

тие этого круга идей приводит Л. Я. Гинзбург в ее последней книге, выход кото-

рой является событием и для гуманитарной науки, и для литературы, к мыслям,

полностью совпадающим и с описываемой общенаучной тенденцией: речь идет о

преодолении «противопоставления синхронических и диахронических (историче-

ских) исследований, подсказанного литературоведению лингвистикой соссюров-

ской традиции»

. Принятие во внимание текста как объекта исследования в лин-

гвистике приводит к полному пересмотру тезиса Соссюра об атомистичности

языковых изменений. Языковая эволюция прослеживается всего отчетливее в

масштабе микровременном, не влияющем на культурную сохранность текста и

поэтому предоставляющем относительную свободу собственно языковым изме-

нениям. Чем короче временной интервал, разделяющий два момента в динамике

развития, и чем меньше участок текста, в котором оно осуществляется, тем веро-

ятнее действие на нем собственно языковой эволюции. При увеличении длины

текстового отрезка правила передачи (или перекодирования) сообщения во време-

ни даже и внутри одного диалекта (без смешения с другим) отличаются от правил

передачи отдельных входящих в текст фонем. В качестве иллюстрации можно со-

слаться на обычное сохранение архаических фонем при внешнем сандхи: франц.

«liaison», слав. *къп (русск. к нему: ему): индоевр.

*кот

> хеттск. -кап, лат. сот-,

готск. ga- (со звонкостью начального согласного индоевропейской аспектоидной

перфективирующей частицы, всегда энклитической и оттого не имевшей ударе-

ния— высокого тона, чем и определилась архаическая просодическая черта —

низкий тон, в германском по общефонетической закономерности отражающийся в

звонкости гласного g < *к), слав, sbn (русск. с ним : им): индоевр. som > хеттск. san,

индоевр. we/or- > хеттск. wa(r) 'де, мол' и т. п. Сходным образом выявляются лек-

сические и синтаксические контексты морфологических изменений «по аналогии»

и текстовые контексты синтаксических изменений. Чем меньше участок текста,

тем вероятнее действие на нем собственно языкового закона эволюции. На боль-

шом текстовом отрезке это действие затрудняется необходимостью сохранения из-

начальной структуры текста. Этим и объясняется возможность реконструкции тек-

ста (в частности, поэтического), сохраняющего (как в тохарской, латышской и сла-

вянских народных поэтических традициях) изначальную фонетическую структуру.

ПОСТСКРИПТУМ

Статья была впервые напечатана (с редакционными изменениями, касавши-

мися, в частности, имени А. Д. Сахарова, в то время сосланного в Горький) в: Из-

вестия АН СССР. Серия литературы и языка. 1982. Т. 61. № 5. С. 406—419 и пе-

реиздана в сб.: Исследования по структуре текста. М.: Наука, 1987. С. 5—26.

Пафос соотнесения реконструкции прошлого с анализом данных, получаемых

в настоящее время, был в большой степени поддержан беседами с Сахаровым в

начале осени 1979 г. в Сухуми, где Андрей Дмитриевич ежедневно делился со

мной своими мыслями о Вселенной после Большого Взрыва, которой он тогда за-

нимался. Сахаров прочитал и две лекции на эту тему всей отдыхавшей там друже-

ской компании, куда кроме его жены и моей жены — Е. В. Боннэр и С. Л. Ивано-

вой — входили родители последней — Р. Д. Орлова и Л. 3. Копелев. Моя жена за-

писала эти лекции, и мы дали их прослушать Р. О. Якобсону, с которым тогда (в

последний раз) встретились в Тифлисе на международном съезде о бессознатель-

ном. Якобсон заметил, что при замене терминов лекции можно было бы отнести к

лингвистике, а не к физике. Эта разделявшаяся нами уверенность в единстве со-

временного знания послужила импульсом для написания статьи. Дальнейший ход

исследований по сравнительно-историческому изучению праязыков макросемей и

генетической предыстории предположительно с ними соотносящихся популяций

подтвердил далеко идущее сходство методов и результатов этих наук.

Хотя некоторые из упоминаемых в тексте идей порождающей грамматики,

как и все основанное Хомским направление, не оправдали возлагавшихся на них

надежд, само по себе снятие резкого противопоставления синхронии и диахро-

нии остается несомненным достижением, которое должно учитываться и други-

ми смежными науками, в частности литературоведением.

Примечания

Ср.: Структура текста. М., 1980; Текст: семантика и структура. М., 1983; Тр. по зна-

ковым системам. Т. 17. Тарту, 1983; Структура текста —

// Тезисы симпозиума. М., 1981.

Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1969 (2-е изд.); Типологические исследования

по фольклору: Сб. статей памяти В. Я. Проппа / Сост. Е. М. Мелетинский, С. Ю. Неклю-

дов.

М., 1975; Зарубежные исследования по семиотике фольклора. М., 1985 (там же даль-

нейшая литература).

Ср.: Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974; о сходстве идей Бенвениста и Бах-

тина см.: Иванов

Вяч.

Вс. Значение идей М. М. Бахтина о знаке, высказывании и диалоге

для современной семиотики // Тр. по знаковым системам. Т. 6. Тарту, 1973. С.

5—44.

Иванов В.

В.

Топоров В. Н. Постановка задачи реконструкции текста и реконструк-

ции знаковой системы // Структурная типология языков. М., 1966.

Соссюр Ф. де. Труды по языковедению. М., 1977. С. 635—650 (там же библиография).

ZubatyJ.

О alliteraci v pisnich lotySskych a litevskych // Zubaty

Studie a Slanki. 1. Praha,

1946;

BerzInsL. Ievads latvieSu tautas dzeja: Metrika un stilistika. Riga, 1940. L. 218—224.

Kursite J. Aliteracija latvieSu dainas // Изв. АН Латв. ССР. 1984. № 9 (446). С. 33—46;

Топоров В. Н. Латышские народные песни как источник для реконструкции архаичных

мифологических представлений // Слово в нашей речи. Вып. 5. Рига, 1985. С. 40, 56.

Sauka L. Lietuviq liaudies daimiu eileedara. Vilnius, 1978.

См. раздел MItologiskas dziesmas в изд.: Dainu vltne. Latvju tautas dziesmu izlase / Red.

prof.

J. Endzellns. Riga, 1935. L. 198—207.

EndzelinsJ. Darbu izlase, III, 1 Daja. Riga, 1979. L. 197.

Ср.: Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971. С. 393—400

и др.; Астахова А. М. Импровизация в русском фольклоре // Русский фольклор. Т. 10. Л.,

1966.

С. 63—78; Веселовский А. Н. Из лекций по истории эпоса // Типология народного

эпоса. М., 1975. С. 287—319; Зайцев

А.

И. Культурный переворот в Древней Греции

VIII—V вв. до н. э. Л., 1985. С. 164—165.

Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Эстетика художественного творчества.

М., 1979. С. 237—280.

Ср.: Кроче Б. Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика. Пг., 1919.

Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет: Асимметрия мозга и знаковых систем. М., 1978. (2-е

изд. в: Иванов

Вяч.

Вс. Избр. тр. по семиотике и истории культуры. Т. 1. М., 1998).

Леви-Стросс К. Структурная антропология / Пер. с фр. под ред. В. В. Иванова. М.,

1983 (2-е изд. СПб., 2002).

Белый

А.

Мастерство Гоголя. М.; Л., 1934. См. также предыдущую статью этого тома.

Гордин А/., Гордин Я. Театр Ивана Крылова. Л., 1983. С. 10.

НиколевН. Я. Розана и Любим // Российский феатр. 1788. С. 31. Ч. XXII.

Самойлов

Д.

Книга о русской рифме. М., 1982. С. 110.

Анненский И. Книга отражений. М., 1979. См. подробнее в первом томе настоящего

издания в работе о Пастернаке, там же о стихотворении «Голос души».

Сепир Э. Язык. М.; Л., 1934. Ср. теперь переиздание в кн. Сепир Э. Избр. тр. по язы-

кознанию и культурологии. М., 1993; Sapir

Е.

The Psychology of Culture. Berlin; New York,

Белый А. Символизм. M., 1910.

KroeberA. L. Configurations of Culture Growth. Berkeley, 1944;

GowanJ.

C, Olson M.

The Society Which Maximizes Creativity // Journal of Creative Behavior. 1979. Vol. 13. № 3.

194—210.

См., в частности, о фрагменте «Ветер — пение» и его включении в разные стихо-

творения: Jakobson R. Selected Writings. Vol. 3: Grammar of Poetry and Poetry of Grammar.

The Hague; Paris, 1981.

2002.

Якобсон Р., Леви-Стросс К. «Кошки» Бодлера // Структурализм: «За» и «против».

М., 1976.

Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1985; Якобсон Р. Избр. работы по

языкознанию. М., 1985.

Anderson S. R. Why Phonology is not «Natural» // Linguistic Inquiry. 1981. Vol. 12. № 4.

515—521.

— Исходя из этой универсалии, можно было бы предположить, что в хетт-

ском и других анатолийских языках представлена одновременно и более ранняя ситуация

до превращения согласного (хеттск. (} в pafjs- 'охранять': слав. *pds-ti

пасти*, хеттск.

pa/jfrur 'огонь': греч.

TWQ

Т.

п.) в глайд и более поздний глайд в некоторых позициях, в

частности в конце открытого слога, развившийся из согласного (хеттск. tiya- 'ста-

вить'

: слав. *de-ti и т. п.).

Древняя Анатолия / Под ред. Б. Б. Пиотровского, В. Г. Ардзинба. М., 1985.

См. подробнее: Иванов

Вяч.

Вс. К истолкованию этрусских текстов на основе срав-

нительного языкознания // Текст: семантика и структура. М, 1983. С. 22 (там же другие

северокавказские этимологии этрусских слов).

Дьяконов

И.

А/., Старостин С А. Хуррито-урартские как восточнокавказские языки //

Древний Восток. Ереван, 1985.

Ср. там же.

Выготский Л. С Исторический смысл психологического кризиса // Выготский Л. С

Собр.

соч. Т. 1: Вопросы теории и истории психологии. М., 1982. С. 294—295.

Ивановский

В.

Методологическое введение в науку и философию. Минск, 1923.

С. 199—200.

Выготский Л. С. Методика рефлексологического и психологического исследования //

Выготский Л. С. Собр. соч. Т. 1. С. 61—62.

Там же. С. 344.

Хокарт А. М. Критерии оценки свидетельств // Природа. 1985. № 12. С. 88—96; ср.

там же (с. 83—87) вступительную статью: Иванов

Вяч.

Вс. Артур Хокарт и сравнительный

метод в этнографии.

Woese С R. Archaebacteria // Scientific American. 1981. Vol. 244. № 6. P. 122.

Минин

Ю. И Доказуемое в недоказуемом. М., 1979. С. 54.

Georgi

Н.

A Unified Theory of Elementary Particles and Forces // Scientific American.

1981.

Vol. 244. № 4. P. 63; Weinberg

The Decay of the Proton // Scientific American. 1981.

Vol. 244. № 6. P. 69.

Иванов

В.

В. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976. С. 10. (см. первый том

настоящего издания, с. 678).

Semiogenesis: Essays on the Analysis of the Genesis of Language, Art and Literature / Ed.

by W. A. Koch. Frankfurt am Main; Berne, 1981.

Гинзбург Л. Я. О старом и новом: Статьи и очерки. Л., 1982. С. 314—315.

О ВОЗМОЖНОСТИ РЕКОНСТРУКЦИИ ЛИТЕРАТУРЫ

КАК СОВОКУПНОСТИ ТЕКСТОВ

Современная наука подходит не только к возможности восстановления одного

текста по совокупности его вариантов, переложений или отражений, но и к зна-

чительно более сложной задаче восстановления целой совокупности текстов, об-

разующих литературу как систему. Принципы восстановления отчасти при этом

могут быть связаны с языковой реконструкцией, как при решении задачи восста-

новления фольклора на родственных языках (северокавказских, индоевропей-

ских) в древнейший период их развития. Но о реконструкции литературы можно

думать не только (как в этих случаях) по отношению к праязыковому материалу.

Аналогичные проблемы возникают и при изучении более поздних эпох, где ли-

тературоведение может опираться и на выводы искусствоведения.

Благодаря открытиям последних десятилетий современной науке открылся

мир эллинистического Востока (от Малой Азии до Индии), известный до сих пор

пока почти исключительно по памятникам архитектуры, скульптуры, живописи \

Находки письменных текстов этой эпохи в ареале распространения эллинистиче-

ского восточного искусства пока в основном ограничиваются (если не считать

совсем коротких текстов на монетах)

эпиграфикой, преимущественно на то-

гдашних международных языках — греческом и арамейском (в некоторых случа-

ях, как в Нисе, последний используется гетерографически — для передачи пар-

фянского текста), в меньшей степени на местных языках, в частности бактрий-

ском. Литература этого времени на эллинистическом Востоке может быть только

реконструирована. Но для представления о ее характере можно почерпнуть мно-

гое из конечных этапов развития в сопоставлении с греческим искусством. Так,

еще задолго до того, как было открыто «индо-греческое» искусство, было обра-

щено внимание на значительные сходства греческого театра с индийским, появ-

ляющимся несколькими веками позднее греческого. Очевидно, в настоящее вре-

мя было бы правильным попробовать истолковать эти выводы как свидетельство

наличия «индо-греческого» эллинистического периода в истории индийского

драматического искусства. Отсутствие находок зданий театров (сцен, амфитеат-

ров) в греческих городах Центральной и Южной Азии археологи объясняют слу-

чайностью

, так как по логике вещей они должны были в эллинистический пери-

од существовать. Наличие греческого храма в Таксиле-Сиркане (северо-западная

Индия) и остатки греческого города в Шейхан-Дхери

, а также находки в Матху-

ре

очевидно, дают основание предположить в подобных городах северной Ин-

дии театр, аналогичный тому, который был найден в эллинистическом Вави-

лоне

. А эта археологическая реконструкция, произведенная независимо от дра-

матургической, поддерживает и ранее предложенные сопоставления индийского

театра с греческим. По-видимому, индийский театр представлял собой развитие

эллинистической традиции, но на собственно индийской языковой и мифопоэти-

ческой основе. Реконструкции, некогда проведенные М. Ростовцевым и его после-

дователями, с одной стороны, и исследователями бактрийских греков — с дру-

гой,

на материале искусства

, теперь можно продолжить и в области литературы.

Можно напомнить недавнюю характеристику «столбов» Ашоки (середины

III в. до н. э.) — колонн, увенчанных капителью и служащих подставкой для фи-

гур животных

: «Мотивы на срезе абака, по крайней мере в отдельных случаях...

бесспорно заимствованы из греческого орнаментального репертуара; так, на ка-

пители из Рампурвы почти неизменным греческим мотивом является фриз из

веерообразных пальметт, чередующихся с пальметтами из закрученных листь-

ев,

— в интервал между которыми вставлены небольшие цветочки... Но, как нам

кажется, внимания заслуживает не столько происхождение того или иного моти-

ва, сколько сама идея колонны, служащей пьедесталом для символа, которым яв-

ляется статуя животного, сказочного существа.

Нам думается, что эта идея — греческая... Существовал ли этот обычай в Ин-

дии до Ашоки? Мы этого не знаем. Нам известно лишь то, что начиная с VI в.

до н. э. он существовал в Греции — достаточно вспомнить хотя бы колонны со

сфинксом в Дельфах или в Эгине. Рассмотрим, наконец, фигуры, завершавшие

"столбы" Ашоки. Ахеменидский Иран почти не знал круглой скульптуры; следо-

вательно, эти памятники не могли быть навеяны им. Здесь мы вновь мысленно

возвращаемся к Греции, где с VI в. до н. э. создавались статуи животных, напри-

мер статуи львов на Делосе, и эта традиция не прерывалась и в последующие пе-

риоды. Поразительные параллели мы находим, в частности, в погребальной

скульптуре IV в. до н. э.: именно от таких сидящих львов, как львы Амфиполя

или Херонеи, ведут свое происхождение сидящие львы ашокских капителей из

Базарха, Сарнатха или Санчи... Короче говоря, колонны Ашоки и стоящие на них

фигуры — греческие по замыслу. То обстоятельство, что они возвышаются на

индийской земле, что новое свободное применение заимствованных мотивов, ко-

торое мы в них видим, можно назвать индийским, а также что некоторые из этих

мотивов заимствованы у персидского искусства, — все это отнюдь не меняет ос-

новного факта; они, на свой манер, свидетельствуют о влиянии греческого искус-

ства. Эти памятники являются переходными от этого последнего, к которому они

принадлежат по своему классу, к искусству Индии, которое они возглавляют

хронологически»

. Эти слова с небольшими изменениями могут быть приложе-

ны и к театральному искусству Индии.

Заметим, что именно с тем же Ашокой связываются греческие (и арамейские

двуязычные) надписи

, удостоверяющие реальность письменной греческой тра-

диции в то же время, к которому относятся несомненные следы «индо-грече-

ского» искусства. Иначе говоря, можно думать о длительном бытовании не толь-

ко греческих текстов (привозных или переписанных), но и греческого языка как

способа составления новых текстов на той территории (или смежных с ней: над-

писи найдены в Арахозии — Кандагаре, столица которой Александрополь счита-