Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

лась греческой)

, где позднее можно обнаружить следы влияния греческой ли-

тературы.

Исследование греческо-древнеиндийских связей эллинистического периода

позволяет по-новому поставить вопрос и о характере текстов, в том числе фраг-

ментарных, таких как сложные слова, частично или полностью совпадающие в

древнегреческой и санскритской традициях. Показательным случаем представля-

ется греч.

1№уа\6фи%о$

'великий душой, обладающий великим духом = велича-

вый'

(Aristot. Eth. Nic; IV, 79—9 = 1123b—1125b; Eth. Eud. 1232al9—1233b31);

этим свойством обладали, по Аристотелю, Ахилл и Аякс (Aristot. Analyt. Post. И,

19,

97b 15)

. Точно так же в буддийском

и более позднем санскрите mahdtma

'великий душой' (из maha- + atman, причем последний термин вне данного сло-

восложения не специфичен для буддийских текстов, содержащих критику обыч-

ной трактовки «атмана» как «я»-личности

) прилагается на протяжении тысяче-

летий к наиболее крупным (мифологическим или реальным) героям в истории

Индии (на это словоупотребление обратил внимание Ф. И. Щербатской в по-

следних своих работах по буддийской терминологии). В др.-греч. ргуаХо-фихо*; и

в др.-инд. mah-atman — совпадают значение, словоупотребление (в частности,

приложимость только к избранным высшим героям) и этимология первого слова,

тем не менее эти сложные слова нельзя возводить к периоду раньше V—IV вв.

до н. э. Скорее всего, греческое слово, в котором вторая основа, фщ- имеет уже

абстрактный смысл 'дух, душа, психика', а не древнее конкретное значение 'суб-

станции души', характерное для наивного натурализма ранних представлений

было образовано к эпохе Аристотеля (а если и было создано раньше, то ко вре-

мени Аристотеля или именно в его сочинениях получило «аристотелевское» ка-

ноническое значение). Санскритское же слово, скорее всего, является калькой

греческого, причем калькой, которая создавалась в ученой греческо-индийской

среде, вероятно двуязычной, где еще могло ощущаться одновременно смысловое

и звуковое сходство греч. улуаХо и санскр. mah-(i~) 'большой, великий', иначе го-

воря, родство двух языков косвенно могло сказаться на образовании санскрит-

ского слова, но только в плане умственной игры его создателя. Этим данное гре-

ческо-санскритское соответствие отличается от тех, на основании которых может

быть восстановлен греческо-арийский (диалектный, едва ли более древний об-

щеиндоевропейский) поэтический язык («indogermanische Dichterspache»). При-

метой сочетаний, которые с большим вероятием можно отнести к этому послед-

нему (типа др.-инд. sravah akfitam = греч. х\го$ acpbirov 'нетленная слава') явля-

ется то, что они встречаются в самых ранних текстах греческого (микенских и

гомеровских) и индийского (ведийских). Представляется наиболее существенным

то,

что эти ранние тексты относятся ко времени до начала «осевого времени»

(Achsenzeit) в смысле К. Ясперса

. Ясперс, однако, настаивал на вероятности не-

зависимых явлений в эпоху «осевого времени». Рассматриваемый же круг явлений

в области искусства, литературы, языка и соответствующих концептуальных сис-

тем скорее говорит, во всяком случае по отношению к греческо-индийским сход-

ствам, о другом. Далеко идущие совпадения текстов, датирующихся периодом до

осевого времени, в соответствии с установившейся традицией можно проециро-

вать в еще более далекое прошлое — скорее всего, вплоть до греческо-арийского

диалектного периода (не далее). Что же касается совпадений текстов первых ве-

ков осевого времени и еще более поздних, они, скорее всего, объясняются диф-

фузией явлений, происходящих из некоторого общего источника, в рассматри-

ваемом случае — греческого.

По отношению к еще более позднему времени — в литературе средневековья

вплоть до начала Ренессанса — очаг диффузии установить часто нелегко ввиду

достигнутого относительного единообразия очень широкого культурного ареала.

То,

что строка, положившая начало балладам состязавшихся на поэтическом

конкурсе («агоне») в Блуа, в том числе и у Вийона: Je meurs de soif(-seuf) au pres

de la fontaine («От жажды умираю у ручья»), одного происхождения с более ран-

ним византийским «Я жажду, вод дивяся изобилию» (перевод С. С. Аверинцева

см.

выше в статье об устном народном творчестве и каноническом тексте), не

подлежит сомнению. Источник может быть обнаружен либо в другой, нам еще не

известной средневековой традиции, либо восходить к античности. Реконструкция

прототипа на абстрактном смысловом уровне возможна, но приурочение его к

одной из многих вероятных ответвлений традиции крайне гипотетично.

Рассмотренный пример греческо-древнеиндийского сходства не относится к

единственной диалектной области, где применительно к ранним письменным

памятникам возникает возможность двоякого объяснения совпадений — как

унаследованных от предшествующего диалектного единства (в приведенном

примере греческо-арийского) и как объясняемых позднейшей диффузией (часть

примеров, приведенных в известных сводках материала у Р. Шмитта и М. Дуран-

те,

может получить и второе объяснение главным образом в силу нечеткости да-

тировок санскритских текстов, если сочетание не представлено в ведийском, по-

тому что одно лишь наличие фрагмента текста у Гомера не служит ручательст-

вом архаизма, так как этот фрагмент мог жить в греческой литературе и до эпохи

эллинизма, когда теоретически возможна его «передача» в Индию). Другой такой

областью могла быть западноиндоевропейская. Первым на возможность рекон-

струкции общих «западноиндоевропейских» поэтических черт указал еще в

1922 г. Трубецкой (вероятно, принявший тогда идею «западноиндоевропейского»

диалектного единства, обоснованную в книге Мейе). Он писал в письме к

Р.

О. Якобсону, характеризуя степень зависимости литературного латинского

стиха от греческих образцов: «Исконно латинский стих, так называемый сатур-

нийский, основан на совершенно других принципах. Только к нему и можно

подходить с точки зрения одного латинского языка. При изучении же просодии

римских поэтов-классиков с одним латинским языком обойтись нельзя, ибо это

был латинский язык аффектированный, произносимый "a la grecque". По поводу

сатурнийского же стиха надо иметь в виду следующее обстоятельство. Праита-

лийский диалект индоевропейского праязыка составлял часть группы "западно-

индоевропейских" диалектов, в которую кроме него входили еще диалекты пра-

кельтские и прагерманские. Эта группа не представляла такого сильного внут-

реннего единства, как, например, группы славяно-балтийская или индоиранская,

но все же поразительное сходство словарей и ряд общих черт фонетики застав-

ляют рассматривать три названные выше диалекта индоевр<опейского> праязы-

ка как единое целое. Их лингвистическому единству в древнейшие времена соот-

ветствовало, разумеется, и единство культурное, и надо считать весьма вероят-

ным, что такое единство сказывалось, между прочим, в зачатках поэзии. Это тем

более правдоподобно, что одною из общих западноевропейским диалектам фоне-

тических особенностей является наличие наначального экспираторного ударе-

ния, имевшее, как известно, самые важные последствия для всего дальнейшего

фонетического развития всех этих диалектов и их потомков; а появление нана-

чального экспираторного ударения — явление для просодии, конечно, далеко не

безразличное. Отсюда, по-моему, следует, что сатурнийский стих следует из-

учать в связи и в свете древнейшей германской и кельтской метрики»

. В трудах

филологов-классиков — Коула и М. Уэста, занимавшихся (еще до публикации

этого письма Трубецкого) исследованием сатурнийского стиха, было в недавнее

время подтверждено его индоевропейское происхождение

. Но следует отме-

тить преимущество той формулировки, которую предложил Трубецкой по срав-

нению с изложением М. Уэста и Коула. У этих последних сатурнийский («сатур-

нический», или «сатурнов») стих возводится непосредственно к индоевропей-

скому. Трубецкой же, обращавший особое внимание на внутренние диалектные

соотношения в пределах индоевропейского ареала, указал с большим основанием

на возможность выявления значительно более узкой диалектной просодической

области. Эта гипотеза, так же как и идея Трубецкого о некоторых культурных и

социальных сходствах балтийского, славянского и германского, сказавшихся в их

лексических изоглоссах, подтвердились новыми изысканиями

. По-видимому,

мысль Трубецкого можно развить, предположив, что германский, кельтский и

италийский, а также балтийский и славянский могли иметь некоторые сходства в

стихосложении, в западноиндоевропейских системах (но не в балто-славянском)

связанные с начальным ударением. Исследования последних лет установили, од-

нако,

что кроме сходства в стихосложении древняя кельтская и древнегерманская

поэтические традиции обладают достаточно сходной системой особого построе-

ния образов — кеннингов. Возможно, что часть кеннингов, общих для обеих тра-

диций, восходит к праиндоевропейскому

, так как с древнегерманскими кеннин-

гами совпадают и некоторые из древнеиндийских образцов (например, описание

пяти пальцев руки как пяти ветвей дерева, упоминаемых и в древнехеттском ри-

туале царской четы, образ солнца как колеса). Предположение о происхождении

из общего источника подтверждается и этимологией многих слов, которые входят

в состав этих кеннингов. Но даже и при допущении общеиндоевропейского про-

исхождения некоторых кеннингов их бурное развитие, приведшее к созданию

особого иносказательного поэтического языка у скальдов

и отчасти аналогично-

го поэтического стиля в древнекельтской традиции, едва ли можно считать просто

развитием индоевропейского наследия. По-видимому, речь идет об ареальном яв-

лении

, распространение которого связано и с теми особенностями стихосложе-

ния, о которых писал Трубецкой. Более сложным остается вопрос о системе об-

разов ранних образцов латинской поэзии, таких как написанные сатурническим

стихом ритуальные песни, где кеннинги, во всяком случае, не играют значитель-

ной роли. Для определения географических диалектных границ различных черт

поэтики, у скальдов совпадающих с древнекельтскими поэтами, следует принять

во внимание наличие аллитеративной (в том числе и анаграмматической) техни-

ки в латышских дайнах

и в литовских народных песнях. Хотя связь аллитера-

тивного стиха с начальным ударением в общем случае несомненна

, но в части

евразийского языкового союза аллитерация связана с ограничениями, наложен-

ными на консонантизм анлаута. По мнению Трубецкого, аллитерация «совер-

шенно не связана с начальным ударением, хотя это ударение, конечно, может

быть одним из факторов, способствующих появлению аллитерации: аллитерация

существует, например, в черкесской народной поэзии при почти неуловимом,

очень слабом ударении (б<ольшей> ч<астью> на втором слоге от конца), далее в

поэзии монголов (собственно монгольской, бурятской, калмыцкой) при наконеч-

ном ударении. Как и все виды качественных ритмов или качественных ритмиче-

ских украшений — рифма, ассонанс, повтор, аллитерация первоначально (исто-

рически) связана, по-моему, с внутренним ритмом и с<о> стилистическими

приемами. Рудиментарная рифма — результат параллелизма. Аллитерация в зна-

чительной мере — тоже. Недаром она является так часто в поэзиях с педантично

проведенным параллелизмом, как, например, у всех "урало-алтайцев". Влияние

оказывают и некоторые стилистические обороты: ср., например, в мордовской

поэзии чуди ведь чуди 'текущая вода течет' или палы тол палы 'горящий огонь

горит', находящие себе параллели и в поэзии других угро-финнов... Кроме того,

для возникновения аллитерации важны, разумеется, и свойства фонетической

системы данного языка. Так, в "урало-алтайских" языках аллитерации способст-

вует бедность консонантизма начала слова. Во всех финских и во всех самоед-

ских языках в начале слова допускаются из шумных согласных только глухие

(исключение составляют только v и у; очевидно, из j, а в значительной части

самоедских языков также 6, т. е. б, тоже из ц). Есть и тюркские языки с таким же

ограничением, в других же есть отступление от этого правила, но безразличное

употребление в начале слова и звонких и глухих существует только в османском

и азербайджанском. В монгольских языках, наоборот, взрывные в начале слова

допускаются только звонкие и т. д. Словом, во всех урало-алтайских языках чис-

ло согласных, могущих стоять в начале слова, чрезвычайно ограничено. Поэтому

естественно, что в очень многих случаях аллитерация появляется случайно и не-

вольно, а позднее этот "случай" обобщают, стилизуют и возводят в правило сти-

хосложения»

С этой точки зрения аллитерация в некоторых из западноиндоевропейских

диалектов, контактировавших (как славянский, балтийский, германский) с фин-

но-угорским, могла объясняться и культурными воздействиями (а не только язы-

ковым контактом). Проблема культурных связей, выходящих за пределы одного

языкового семейства (хотя и в пределах ностратической макросемьи, что может

быть небезынтересно для проблемы поэзии на общеностратическом, занимавшей

Иллич-Свитыча), здесь оказывается особенно острой. Вероятно, разумный лин-

гво-географический и культурно-географический подход должен был бы учиты-

вать и такие связи внутри отдельных диалектных подгрупп общеиндоевропей-

ского, которые могли быть связаны с воздействием смежных евразийских языков

и культур. Такие более поздние ареалы, для которых реконструируются специ-

фические эпические формы, стоит отделять от более ранней индоевропейской

мифопоэтической традиции, исследуемой на основании таких совпадений, как

сочетание *(H)n

m-n+*lcl

-owos, 'имя + слава', отраженное в тохарском, индо-

иранском, греческом и некоторых других языках. По-видимому, правильно пред-

положение о том, что это сочетание, как и ряд других с

*£leu~

'слыть, слава',

входило в семантический круг эпических прославлений подвигов боевой дружи-

ны и ее предводителя. Подобные культурные и социальные выводы из реконст-

рукций фрагментов устной литературы в общеиндоевропейской традиции суще-

ственны потому, что они проясняют характер функционирования этой литерату-

ры.

В связи с этим особенно существенно то, что к общеиндоевропейскому в све-

те работ В. Н. Топорова, прибавившего славянский и другие родственные

материалы к приводившимся ранее индоиранским и греческим

, восходит сло-

весное состязание, отраженное в «Ригведе».

Тем самым и роль «агонических» конкурсов поэтов-сказителей отодвигается к

общеиндоевропейскому вопреки попыткам некоторых авторов

из этой «аго-

ничности», понимаемой в духе сублимированной спортивности, вывести основ-

ные черты культуры Древней Греции зрелого периода. Согласно новейшим опы-

там этнологического истолкования данных о индоевропейском (и древнеиндий-

ском) словесном состязании, продолжающим идеи Хельда

и Хокарта

, оно

было связано с приобретением социального статуса

. Ведийские игры и состя-

зания (как, по-видимому, и их индоевропейские ритуальные прототипы) входили

в систему социального перераспределения богатства типа потлача в обществе

«безголового» типа (без царя как орудия управления). «Ведийское агоническое

состязание имело для его участников двойное обозначаемое, социальное (пре-

стиж) и экономическое (богатство)»; отсюда и двойная номенклатура того, что

стремились обрести участники состязаний — социальная (др.-инд. sravah <

*klewos, бесспорно, общеиндоевропейского происхождения, др.-инд. yasah 'от-

личие, престиж' и т. п.) и экономическая (rayih 'богатство', ср. лат. res). Оба эти

аспекта соединялись вместе; богатство рассматривалось как дар богов

. Для со-

поставления с греческой практикой особенно интересно выделение sabheyo

yiivd,

молодого человека, выделившегося своими ораторскими способностями внутри

sabhd; соответствующая ведийская модель тождественна гомеровскому

(Ил. IX,

443):

QTfrriQ wevag

ттоухтуд

а те aoywv.

С этой точки зрения получают социологическую интерпретацию выводы о зна-

чимости поэтического слова в общеиндоевропейскую эпоху

. Реконструкция при-

водит не только к восстановлению индоевропейской поэзии, но и к признанию ее

особой социальной значимости. С собственно художественной литературой уже в

индоевропейский период, по-видимому, были соотнесены и тексты других жанров,

которые можно определить как преднаучные. К ним можно отнести метаязыковые

(предлингвистические), медицинские. Эти традиции растут и обогащаются в более

поздние диалектные периоды, например в греческо-арийский. Не исключено, что

общий источник (скорее всего, обрядовый) можно обнаружить и у греческой ма-

тематики, и у ведийской, косвенно отраженной в способах построения геометри-

ческих фигур в ритуальных целях в «Суловасутрах» Апастамбы и Баудхаяны

От рассмотренных примеров сравнительно-исторического восстановления

древней литературной традиции (скорее всего, устной, хотя использование ка-

ких-либо графических символов вполне возможно) по позднейшим ее продолже-

ниям по сути отличаются такие случаи, когда реконструкция производится по

внутренним данным внутри некоторой замкнутой совокупности текстов и лишь

потом проверяется сравнительно-историческим методом. В качестве примера

можно привести древнехеттскую литературу города Несы (Каниша), написанную

на языке, который и позднее назывался несийским хеттск. nesumnili, nasili 'по-

несийски'. К этой литературе восходят хеттские славословия, воздаваемые «бо-

гам Каниша» и возводимые ко времени староассирийских колоний

(рубеж III и

II тыс. до н. э., т. е. на несколько веков раньше начала текстов хеттской литерату-

ры Древнего царства); в число этих богов входит Пирва — божество, несомнен-

но,

индоевропейского происхождения, Илали, Тарава (имя, очевидно, с тем же

суффиксом, что и Пирва) и Ассият (от assiya- 'любить' с суффиксом отвлечен-

ных имен существительных -att индоевропейского происхождения).

К числу древних текстов, достоверно возводимых к литературе Несы и упо-

минающих имя этого города, кроме песен, прославляющих этих богов, принад-

лежат: стихотворение, упоминающее бога Пирву

и состоящее из коротких дву-

стиший, написанных архаическим (скорее всего, по происхождению индоевро-

пейским) метром с использованием анаграмм; песня о погребальных одеждах, в

которой можно также видеть следы древнего индоевропейского метра и некото-

рых слов, позднее уже не употреблявшихся в этой форме (uwa- как имя родства),

мифологический рассказ о детях царицы Каниша (Несы). В хеттском мифе рас-

сказывается о тридцати близнецах — сыновьях этой царицы, которые женятся на

своих тридцати сестрах. Можно думать, что миф восходит к индоевропейскому,

так как в древнеирландском варианте сходного мифа об инцесте близнецов с од-

ной сестрой (женой) соотнесено три брата

. Аналогичный мотив отражен в ла-

тышских дайнах, где речь идет о Юмисе и его женском соответствии, о «брати-

ке» (bralis), спрашивающем «сеструшек» (ma$inam)

, и в ведийском гимне о Яме

и его сестре Ями, пытающейся его соблазнить (имя Yarna-, букв, 'близнец', род-

ственно лтш. jumis, букв, 'сдвоенный плод', и ср.-ирл. emuin 'близнец'). Различие

заключается, однако, в том, что в латышской дайне на первом плане не сестра,

домогающаяся любви брата, как в ведийском гимне

, а брат, который ищет себе

невесту, подобно братьям в древнехеттском мифе. В качестве исходного может

быть восстановлен миф типа хеттского, где некоторое магическое число (Зп, где

п = 10 для древнехеттского, n = 1 для древнеирландского) братьев женится на та-

ком же магическом числе сестер. В хеттском инициатива принадлежит не сест-

рам, а матери близнецов, не узнавшей своих сыновей. Вероятно древневосточное

происхождение асимметричной структуры хеттского мифа, где у царицы — ма-

тери близнецов нет мужского соответствия. Это напоминает о специфической

роли царицы в этом ареале Древнего Востока. В конце хеттского (согласно изла-

гаемой гипотезе, «несийского») мифа младший из сыновей предостерегает ос-

тальных от брака с их сестрами, говоря: пи le-e sa-li-ik-tu-ma-ri U. UL а-a-ra 'и не

приближайтесь = не грешите; не праведно!' (КВо XXII 2, 19). Точно так же в ве-

дийском диалоге Яма говорит своей сестре: па yat рига cakrma had dhanunam fta

vadanto anxtam rapema (RV X, 10, 4) 'Что же, мы станем делать теперь то, что

раньше не делали? Мы, всегда (громко) говорившие об истинном, будем нашеп-

тывать неистинное'. Древнеиндийское обозначение 'не истинного, неправедного'

anxta (ср. ?ta 'священный закон, установление', авест. asa < arta, др.-перс. arta

'закон, право, священное право') родственно хеттск. (\JL-natta) ага 'не правед-

но'

, др.-инд. ev-ara 'как раз подходящий', наречие ara-т, дающее возможность

восстановить индоевропейскую праформу *пе(+ oto) + *аг-(о/-/о) 'не подобает, не

праведно' в данном мифопоэтическом контексте, относящуюся к запрету инце-

ста. В других гимнах «Ригведы» Яма тоже выступает как Первочеловек, куль-

турный герой, проложивший путь всем остальным смертным; главное

его

свой-

ство

—

приверженность закону, откуда

отвержение

им

того,

что 'не

подобает,

незаконно'

(ancta).

Соответственно реконструируемая формула, обозначающая

действие

'не по

закону', должна была входить

предполагаемый пратекст ведий-

ского мифа,

как и

хеттского (несийского). Наиболее ранняя индоиранская

пра-

форма мифа

, по-видимому, отразилась

и в

осетинском нартовском эпосе,

как

полагал Дюмезиль, писавший:

«В. Ф.

Миллер отмечал,

что у

осетин центральная

чета нартов

—

Урызмаг

Сатана

—

повинна

кровосмешении. Урызмаг одно-

временно

брат

и муж

Сатаны. Этот факт

тем

более примечателен,

что он

извес-

тен только осетинам...»

В. Ф.

Миллер видит

этом явную черту иранства

Осе-

тии: «Индоиранцы знали "мифическое кровосмешение" между братом

сест-

рой

—

Прачетой, которая могла быть прямым прообразом Урызмага

Сатаны.

ведической Индии,

как и в

авестийском Иране, первая

(или

одна

из

первых)

че-

ловеческая чета: Яма—Ями состоит

из

брата

сестры. Сестра старается склонить

брата

союзу, который тому претит (больше

по

соображениям приличий,

чем из

отвращения).

Но в

конце концов

она

добивается своего,

то

прибегая

хитрости,

то

уговорам. Похожее происходит между Сатаной

Урызмагом. История этих

двух Нартов вполне может продолжить старую арийскую легенду...

свете это-

го рассмотрим хитрость, которую пускает

в ход

Сатана, чтобы склонить Урызма-

га

союзу.

Она

заставляет

его

сесть задом наперед

на

осла

серебряной сбруе

с серебряным седлом

прогуляться таким образом

по

деревне Нартов. Послед-

ние вначале покатываются

со

смеху,

но на

третий день

уже

находят представле-

ние совершенно естественным. Сцена

—

карнавальная

во

всех отношениях.

Та-

ким образом, кровосмешение

нартовской четы

в его

основных чертах (почин

сестры, сопротивление

согласие брата, карнавальное веселье) соответствует

кровосмешению

ведической четы Яма—Ями,

маздеистской пары.

И в то же

время

по

развитию фабулы история кровосмешения нартовской четы непохожа

на историю маздеистской. Напротив, весь эпизод оригинален:

в нем

участвует

осел Бората

—

одна

из

самых своеобразных

красочных деталей

эпосе осе-

тин»

Этот анализ, давно предложенный Дюмезилем, теперь позволяет обнару-

жить значительную древность всего эпизода близнечного инцеста

осетинском

эпосе. Решающую роль играет именно символ осла. Проклиная сестру, нарты

го-

ворят: «Пусть осел Боратов

—

Boiriaty-xaeraeg

—

бросится

на

тебя»

Этот

же

символ осла

как

знака плодородия

пережиточном виде сохранялся

древнегре-

ческой

римской традициях,

что на

широком типологическом материале было

более полувека назад показано

О. М.

Фрейденберг

посмертно изданной

ее

кни-

ге

. В

истории гуманитарного знания

за

пределами сравнительно-исторического

языкознания есть мало примеров такого полного подтверждения ранее произве-

денной

на

основании типологических умозаключений реконструкции,

как это

имеет место

по

отношению

гипотезе Фрейденберг

первоначальной культовой

роли осла,

частности

при

вступлении

город.

Вся

гипотеза

целом была под-

тверждена текстом древнехеттского (несийского) близнечного мифа,

где

осел

производит культовый

акт

оплодотворения: nu-wa AN§E-i§ arkatta

'и

осел опло-

дотворяет'

(КВо

XXII

Vs.

9—10; хеттск. агка- родственно греч.

OQ%I$

'testiculus',

авест.

эгэг

'мошонка', арм.

orji-k

'testiculi', ср.-ирл. uirgge

Эта

культовая сцена

в древнехеттском мифе (связанная

и с

некоторыми изображениями осла

искус-

стве древней Анатолии) предшествует возвращению близнецов — сыновей ца-

рицы Каниша в родной город. Поэтому оправдывается предположение Фрейден-

берг, допустившей, что осел именно как символ плодородия сопутствует входу

(въезду) сакрального царя (или мифологического героя) в город или его открыва-

ет. Вместе с тем весьма существенно, что символ осла как знака сверхплодоро-

дия в соответствии со структурой языка мифа как бы вторично кодирует то самое

значение сверхплодородия, которому подчинен близнечный миф, в хеттском ва-

рианте самим числом близнецов (30 братьев и 30 сестер) напоминающий об из-

бытке плодородия. Разительное сходство символики древнехеттского (несийско-

го) и осетинского мифов заставляет задуматься над тем, не является ли самое

предание о нартах (во всяком случае, в его осетинском — восточноиранском ва-

рианте, скорее всего, изначальном, судя по вероятной индоевропейской этимоло-

гии названия нартов) трансформацией древнего мифа о множестве братьев-

близнецов. В этом случае, если глубокое сходство древнехеттского (несийского)

и осетинского мифов не объясняется частично ранним контактным взаимодейст-

вием в пределах одного малоазиатско-кавказского ареала, в них могла сохра-

ниться древнейшая версия, преобразованная в других традициях. Более близким

к первоначальному мог бы считаться именно несийский миф с его множествен-

ностью близнецов (ср. 10

нартов), гротескной сценой с ослом и другими черта-

ми,

возможно, восходящими к индоевропейскому (как, например, оборот karatan

dai- 'сердцевину вложить'

, родственный вед. srad-dhd и лат. credo).

Следовательно, высказанная на основании анализа самих хеттских текстов

гипотеза о возможном вторичном отражении в них более древней литературы го-

рода Несы получает косвенное подтверждение благодаря установлению особого

архаизма этих текстов в свете сравнительно-исторического изучения их. Заме-

тим, что по отношению к архиву Несы вполне вероятен археологический его по-

иск. Поэтому в данном случае гипотеза принадлежит к числу экспериментально

проверяемых. По отчасти сходным причинам можно считать проверяемой и ги-

потезу о возможном характере той литературы на двух языках — митаннийском

арийском (на котором, вероятно, существовали гимны, близкие к ведийским и

авестийским) и хурритском, которые могли бы быть обнаружены при удаче по-

иска столицы Митанни Вушуканни (в верховьях Евфрата). Следует, однако, ого-

вориться, что гимны (в отличие от деловой отчетности, политических докумен-

тов и т. п.) могли долго не записываться (ср. отсутствие собственно литератур-

ных текстов в крито-микенских архивах) или записываться на непрочном

материале; кроме того, их могли не хранить в официальных царских архивах (ср.

ничтожно малое число текстов мифологического литературного характера в ог-

ромном архиве Эблы) в отличие от храмовых или частных.

К числу литературных традиций, которые могут быть восстановлены в основ-

ном по косвенным данным внутри письменных текстов, а затем подтверждаемы

сравнительно-историческим методом, можно отнести древневосточнославянскую

поэзию, сохраненную (как заметил еще Ключевский, а позднее Якобсон и Тру-

бецкой)

в отдельных метрических восьми- и десятисложных строках в составе

летописи (Погибоша I Аки обры, Руси есть I веселие пити, Уже намъ I нЪакамо

ся дЬти и т. п.), что позднее было подтверждено и сравнительно-историческим

исследованием славянской метрики.

Особый интерес представляют открывшиеся недавно возможности обнаруже-

ния следов финикийской, а также этрусской литературы, связывавшей финикий-

скую и некоторые древневосточные и греческую литературы с последующей

римской. В. К. Шилейко с присущей ему силой проникновения установил, что у

римских поэтов — Сенеки и Лукана — можно найти отзвуки древнемесопотам-

ского «гепатоскопического эпоса», связанного с Саргоном Аккадским. В черно-

виках статьи Шилейко писал: «Написанная по-вавилонски таблетка в лихачев-

ском собрании в Ленинграде содержит три последовательных предсказания из

диагностики amutum... В этих трех omina рассказана история вступления Саргона

на престол, в согласии с древнейшей шумерийской версией саргоновой легенды.

В тяжкий год чумы и засухи царь-узурпатор сверг законного владыку Киша Ур-

За[б]а[б]у и вышел, по слову Солнца, в Киш. Этим царем был сын Лаибум, вы-

росший среди скота Саргон. В таблетке Лихачева эта череда событий завершает-

ся трагической апагнозой, не отразившейся или не сохранившейся в легенде»

Свою публикацию таблетки Шилейко завершал следующим выводом: «Публи-

куемая транслитерация передает трагические

-пьоупктгха,

предания. В какое время

эти предсказания были переняты в Эдипово предание, мне не ясно. Судя по дру-

гим источникам Сенеки, его текст, как и текст Лукана, имел своей основой грече-

скую драму»

. В свете обнаружения несомненных связей римских гаданий по

печени именно с этрусскими и работ последних лет по реконструкции этрусской

литературы

возникает вопрос, не были ли и источники римских авторов — не

только ритуальные, но и театральные или поэтические — также и этрусскими

(ср.,

в частности, этрусск. Aruns в качестве имени гадателя в тексте Лукана, Luc.

Phars.

I, 616)

. Эта проблема связана с более общим вопросом о характере этрус-

ской словесности и ее влияния на римскую.

В последнее время много сделано для выяснения того, каков вклад этрусской

традиции в становление римского театра. Исследование шло главным образом по

пути выявления этрусских пластов латинской театральной лексики и определен-

ных тематических групп слов, важных для римской комедии, обнаружения неко-

торых этрусских заимствований среди греческих имен у Плавта, а также поиска

отражения сцен этрусского театра в некоторых образцах этрусского искусства.

Каждый из этих путей порознь и все они вместе приводят к весьма убедительным

выводам, недавно подытоженным в большой работе Жоливе

В их свете можно поставить вопрос, не были ли некоторые пьесы Плавта на-

писаны или на основе этрусских переложений греческих образцов, или, во вся-

ком случае, с учетом этих переложений. В качестве наиболее «слабой» (в смысле

легче доказуемой и менее далеко идущей) гипотезы можно было бы принять хотя

бы вставку в подражание греческим образцам отдельных частей, пересказанных

или переведенных с этрусского или же навеянных этрусскими образцами. В

пользу такого предположения склоняет, в частности, наличие таких перечисле-

ний богов, которые и по их набору, и по порядку (в том числе по отношению к

мифологическим названиям планет) почти точно совпадают с полученными на

основании печени из Пьяченцы и других источников данными об этрусском пан-

теоне (ср. PI. Bacch. 892—895: Iuppiter Iuno Ceres I Minerva Latone Spes Opis

Virtus Venus I Castor Polluces Mars Mercurius Hercules I Summanus Sol Saturnus).

Подобные семантические следы этрусского прототипа кажутся не менее показа-

тельными, чем обычно отмечаемые фонетические приметы заимствований из эт-

русского у Плавта. Но и эти последние иногда говорят о воздействии этрусского

искусства: Catameitum 'Ганимед' (PI. Men. 143) в описании фрески, скорее всего,

этрусской, сопоставимо с изображением на этрусском зеркале с надписью

Catmite, где орел похищает Ганимеда

, как в тексте Плавта; для сюжета именно

этой пьесы — «Менехмов» Плавта — убедительные аналогии найдены в этрус-

ском искусстве

. Но в некоторых случаях наряду с этрусским оригиналом или

источником, а скорее всего, вместе с ним, можно предположить финикийский,

т. е. карфагенский, написанный на пуническом финикийском. В прологе коме-

дии, написанной в конце второй пунической войны, Плавт говорит о происшед-

шем in Graecia et Carthagine I et hie in nostra terra in Apulia 'в Греции и Карфаге-

не и здесь в нашей земле — Апулии' (PI. Cas. 71—72) и далее сопоставляет

Poenus... vel Graecus... vel mea causa Apulus 'карфагенский... или греческий...

или в моем случае — апулийский' (там же, 76—77). Представления о характере

этрусско-финикийского культурного симбиоза в Италии и его влияния на Рим в

существенной степени уточнились благодаря открытию билингвы из Пирги

Вместе с тем старая идея реконструкции финикийской литературы

получила

значительную поддержку в открытии ей родственной, но более древней угарит-

ской (а в последнее время — и следов эблаитской). Идею Тураева можно считать

одной из первых попыток реконструкции исчезнувшей литературы, подтвер-

жденной последующими изысканиями.

В свете этих новых представлений следует пересмотреть и традиционное по-

нимание пьесы Плавта «Пуниец». Обычно считается, что она основана на источ-

нике, в ней самой названном. Но строки, где Плавт обещает дать название пьесы

(Р1.

Роеп. 51—55), представлены как спор со зрителем. Плавт начинает эту игру

заявлением (51—52): потеп dare vobis volo I comoediai 'заглавие дать вам хочу

комедии' и сообщает далее (53): Ka^fySovtos vocatur haec comoedia [graece] 'ко-

медия называется «Карфагенянин» [по-гречески]' и (54): latine Plautus Patruus

Pulliphalogonides 'по-латински у Плавта «Кашееда Дядя»' (возможны и другие

понимания испорченного места)

, после чего Плавт заключает (57): потеп iam

habetis 'заглавие вы уже знаете'. Но читатель и зритель из этого места пролога

так и не узнает заглавия — Poenulus. Оно представляет собой латинизированную

форму (Poenulus < ст.-лат. *Poinelos) этрусск. puinel 'карфагенянин', известную

из этрусской архаичной надписи из Карфагена VII—VI вв. до н. э.

От нее от-

лична более поздняя латинская форма poenus, употребляемая в комедии Плавта

(Р1.

Роеп. 103, 113, 691), где в тексте архаическое poenulus не встречается. Уже

это кажется указанием на то, что «Poenulus» могло бы быть латинизированной

формой названия этрусского источника, который мог быть использован Плавтом

вместе с греческим прототипом, скорее всего, Менандра

. Именно из этого эт-

русского источника могут происходить обширный текст и небольшие вставки на

пуническом диалекте финикийского, которые в контексте римской литературы

выглядели странно и поэтому даже давали повод к сомнению в аутентичности

текста

. Из этрусского заимствованы некоторые ключевые слова комедии, в ча-

стности постоянное обозначение одного из главных персонажей (становящееся

его прозвищем, т. е. эквивалентом собственного имени)

leno

'сводник'

. Каж-

дый из трех возможных прообразов комедии Плавта сказался в соответствующих