Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

В этом лувийском прилагательном 4/5 слогов, в следующем за ним существи-

тельном 3 слога. 1-й, 2-й и 4-й (или 3-й при другой интерпретации) слоги

в первом отрезке строки перед цезурой и 1-й и 3-й слоги после цезуры — долгие.

13.

su-wa-at-ra wa-a-su a-la wa~ad-da~ti-[it!l]-ta =

[suwatra wdsu I ala wadatti{fl)ta]

vv v

-(?)

za-an-ta fru-wa-al-pa-na-ti-a-ar

1 6

= [zanta I huwalpanatiar] -

vvv

-//

Первая строка состоит из двух частей. Точное число слогов во второй части

(после цезуры) установить нельзя, потому что один клинописный знак остается

неясным. Но приблизительно в этой части строки могло быть 6 слогов. В таком

случае общее число слогов в строке — 11. Во второй строке 8 слогов (с необыч-

ной схемой 2 + 6).

Звуковая структура двустишия строится на повторении слога wa. Он встре-

чается три раза в первой строке и один раз во второй строке в форме, образо-

ванной от слова ljuwalpan- 'горб'

,27

. Последнее представляется ключевым для

всего двустишия: 'изобилие' {suwatra

) и 'добро' (wdsu, последовательность

тех же четырех начальных фонем, что и в suwatra, но в обратном порядке) про-

тивопоставлены fyuwalpan- 'горбу', что может быть (дурным) следствием (ср.

zanta 'благодаря') изобилия. Это предположительное толкование смысла дву-

стишия

129

строится на допущении, что текст принадлежит к дидактической ли-

тературе, ориентированной на жанр притч или иносказаний. Можно предполо-

жить, что слова, начинающиеся согласным + -uwa- в начале и в конце двусти-

шия противопоставлены друг другу

°: suwatra 'изобилие' —

huwalpan-

'горб(?)'

Поскольку этот текст исполнялся в связи с культом главного солнечного бо-

жества города, он может быть одним из наиболее важных во всей серии этих ри-

туальных стихотворений.

14.

im-ma wa -a-ri-na im-ma wa-ri-na - [imma warina I imma wanna] -

al-ta-ni-ma ар-pa ma-a-nu-un

A-ya-an-ti-i

132

[altannima appa I

manun

ayanti] -

vvv

/ -

v v

—//

Начало песни (согласно предлагаемому разбиению, отличающемуся от данно-

го в клинописном тексте, где первое полустишие соединяется с формулой, вво-

дящей всю песню) состоит из двух строк, в первой из которых по 5 слогов в каж-

дой из частей, разделенных цезурой (симметричная схема 5 + 5). Во второй стро-

ке 11 слогов (схема 6 + 5). В первой строке 1-й, 3-й, 6-й и 8-й (соответственно 1-й

и 3-й после цезуры) слоги первой строки и 1-й, 5-й, 7-й, 10-й и 1-й слоги второй

строки могли быть долгими.

Слог та повторяется четыре раза: по два раза в каждой строке. Первая строка

состоит из повторяющихся сочетаний двух слов до цезуры и после нее.

Текст обращен к богу, хеттское имя которого —

SiurL

Оно отличается от лу-

вийского имени Ayanti (написанного с детерминативом бога), которым заканчи-

вается весь отрывок песни.

В настоящей статье не рассматриваются сильно поврежденные тексты не-

скольких лувийских песен, метрическую структуру которых нельзя восстано-

вить,

потому что утрачено несколько слогов в каждой строке.

Не представлялось целесообразным и возвращаться еще раз к тем лувийским

метрическим текстам, структура которых уже неоднократно изучалась, причем

полученные результаты были во многом сходны с теми, к которым подводит на-

стоящее исследование

. Особый интерес может представить последовательное

использование параллелизма, обнаруженное во многих лувийских текстах. Во

многих случаях параллелизм приводит к тому, что параллельные синтаксические

части текста кончаются тождественными формами, которые можно было бы по-

нимать как грамматические рифмы. Не только есть несколько текстов, где оди-

наковые грамматические формы, например 3 л. мн. ч. императива на -and/tu, ока-

зываются на концах соседних строк в рифменной позиции

134

. Есть также такие

тексты, где в конце каждой из нескольких слов повторяются формы одного и то-

го же глагола

,35

. Сходным образом в некоторых частях других лувийских текстов

много раз повторяются параллельные грамматические формы одного и того же па-

дежа различных имен (существительных, прилагательных или причастий)

,36

, за

которыми могут следовать одинаковые цепочки энклитических частиц

,3?

Кроме рассмотренных выше лувийских частей хеттских текстов метрическую

организацию обнаруживают и некоторые гибридные хетто-лувийские тексты.

Начальная часть поэтического хеттского текста такого смешанного характера

включает небольшое число лувийских форм и рассматривается в качестве воз-

можного фрагмента хетто-лувийской билингвы .

В хеттских стихах, включенных в этот текст, в строках, оставшихся (в отли-

чие от других его частей) неповрежденными, видна ясная структура с чередова-

нием 7/8-сложной строки и 8-сложной (схема 2/3 + 5/5 + 2):

(12') da-a-ir-wa I tu-li-ya-an-za a-az-za [ddir-wa I tul(i)yanza a-zza] - -

// 2/3 + 5

(13') wa-lu-us-ki-u-wa-an I ti-i-e-ir [waluskiuwan tiier]

(

)

-/ 5/4 + 2

Они учредили собрание

И стали (начали) себя прославлять'

,39

В этом стихотворении встречаются такие лувийские синтаксические элемен-

ты,

как вводящий предложение союз я- перед хеттской энклитикой -zza. Поэтому

не лишено вероятия, что метр этого стихотворения мог испытать воздействие

размера лувийских песен. Но метрические структуры, совпадающие и с лувий-

скими, и с реконструируемыми праязыковыми, можно найти и в таких чисто

хеттских традиционных текстах, обнаруживающих черты, восходящие к индоев-

ропейским

,40

Особый интерес представляют хеттские строки, отдельно выделенные хетт-

ским писцом в той части погребального царского ритуала, где описывается жерт-

воприношение богу персонифицированного Права Ага

имя которого — бесспор-

но индоевропейское (др.-инд. j^ta и др.):

[ku-it-w]a-as-si ku-it e-es-su-u-e-ni = [k

it-wa-ssi k

it essuweni] —

—

[nu-wa-ra-a]t-si a-a-ra e-esdu

141

= [nu-war-at-si ara estu]

Что ты для него ни делай,

Все ему на благо будет'.

В первой строке 8 слогов (схема 3 + 5). Во второй строке тоже 8 слогов (схема

4 + 4). В первой строке долгими могут быть 1-й, 2-й и 5-й слоги. За исключением

1-го слога все нечетные слоги во второй строке — долгие, т. е. выдерживается

правильный хореический размер

142

. Началу второй строки находится параллель в

ритуальной формуле с похожей метрической схемой:

nu-wa-ra-at-si-sa-an sar-ri-iz-zi

143

[nu-war-at-si-san sarrizzi]

- /--

'Луг никто пусть не отнимет'.

По лувийским стихотворным фрагментам, рассмотренным выше, можно судить

о том, что в лувийском стихе (как и в приведенных архаических хеттских поэтиче-

ских текстах) сохранились некоторые существенные черты реконструированного

индоевропейского стиха. Слоговая структура каждой строки и ее двух основных

частей, разделенных цезурой, подчиняется правилам, близким к тем, которые

Мейе, Якобсон и их последователи обнаружили в других индоевропейских тради-

циях. Чаще всего встречаются 8-сложные строки, чередующиеся с более длинными

или более короткими. Но встречаются и такие длинные строки, где число долгих

слогов значительно выше, чем в коротких. В каждой строке две части, из которых

одна (за редким исключением вполне симметричных строк) короче другой. Пра-

вила, определяющие последовательность долгих и кратких слогов в конце строки

(в клаузуле) или перед цезурой, разительно сходны с реконструированными ин-

доевропейскими (вместе с тем само наличие этих закономерностей, как пред-

ставляется, свидетельствует о целесообразности и оправданности предложенного

анализа долгот). За небольшими исключениями структура каждой из выделенных

последовательностей отвечает законам, предположенным для индоевропейского.

Может быть сделан вывод, по которому в лувийском стихе, как и в древне-

хеттском, была сохранена индоевропейская структура. Роль последовательностей

энклитик и безударных конечных глагольных форм можно было бы интерпрети-

ровать как пережиточное отражение исходных тоновых отношений, предполо-

женных для индоевропейской просодической системы. Но вероятность последне-

144 145 г

го предположения, зависящая от типологического и генетического обосно-

вания тоновой гипотезы, еще должна быть подробно исследована

,46

ПОСТСКРИПТУМ

По сравнению с первоначальным вариантом работы, напечатанным на анг-

лийском языке в 2001 г. в Париже в сборнике к юбилею Рубо (в серии изданий

Кружка Поливанова парижского Института восточных языков), настоящий рус-

ский вариант переработан с учетом недавно вышедших новых исследований по

индоевропейской поэтике и метрике. В собственно лингвистических сравнитель-

но-исторических работах последних лет предположено, что отличный от север-

ноанатолийского (хеттского и палайского) южноанатолийский диалект, к кото-

рому восходит лувийский, рядом изоглосс внутри индоевропейской общности

мог быть связан с прабалто-славянским, см., в частности, статью автора в «Балто-

славянских исследованиях» (М.: Индрик, 2002). Поэтому было бы оправдано и

изучение того, в какой степени предполагаемые структуры южноанатолийского

стиха сопоставимы с архаическими формами литовской, латышской и славян-

ской народной поэзии.

Примечания

Benveniste 1964; Jakobson 1971/1985. К указанной в этой переписке музыкальной па-

раллели к анаграммам следует теперь добавить ее наглядный пример в музыке Шостако-

вича, у которого отсылки к личности композитора (в комбинациях, сознательно обыгры-

вающих начальные буквы Sen его фамилии) связаны с тем подчеркнутым превращением

себя и своей судьбы в тему, о которой он говорит и в недавно изданных письмах. О судь-

бе посвященных анаграммам соссюровских записей и дальнейшем развитии идей Соссю-

ра см. в литературе, приведенной в кн.: Соссюр 1977, 635—639; Иванов 1998—2000, I,

617—627, 656—657; II, 787 (указатель других упоминаний); Елизаренкова 1989а, I, 518—

519;

1993, 125, 132 и след., 154; 1999; Парнис 1999; Bader 1993 (для темы настоящей ста-

тьи особый интерес представляет главка о хеттских анаграммах: Texte hittite, 57—61);

Tronchet 1995; Costa 2000 (с подробной библиографией, касающейся и вопроса о роли

письма и буквы, особенно значимого в свете мыслей Соссюра о происхождении руниче-

ского письма и приведенной музыкальной аналогии). Необходимо обратить внимание на

то,

что в период занятий Соссюра анаграммами он продолжал ежегодно (в 1900—

1909 гг.) читать курс французского стихосложения и его законов, прослеженных с XVI в.

до нашего времени (Linda 1997, 79—81). Иначе говоря, его интересы в области диахрони-

ческой метрики шли рука об руку с синхроническими.

Meillet 1923; 1930, 145—152. Из позднейших работ см. в особенности Nagy 1974;

Кот 1998 (с библиографией).

Westphal 1860; Kuhnau 1886. К истории вопроса см. Когп 1998, 39 и след.

Schmitt 1967; 1968 (антология классических работ); Costa 1998; Campanile 1989а.

В этом отношении, как и во многих других, замечательна посмертно изданная по-

следняя статья Ваккернагеля об индоевропейском поэтическом языке, содержащая и на-

блюдение о возможной диалектной ограниченности аугмента, еще свободно опускаемого

в поэтическом языке и представленного в том же восточноиндоевропейском ареале:

Wackernagel 1953 (об аугменте как диалектном явлении ср. Порциг 1964, 133; Иванов

1981 с литературой).

Jakobson 1952; Якобсон 1987, 19—20,43, 395—396.

Watkins 1963.

Cole 1969; Freeman 1998.

Costa 2000, 68; Korsch 1860.

В этом отношении важны исследования И. И. Земцовского, показавшего музыко-

ведческими методами древность восьмисложных структур славянской народной песни.

Колмогоров 1966; Иванов 1967 (перепечатано в настоящем томе); Гаспаров 1975.

Jakobson 1952.

Nagy 1974; Когп 1998.

Vigorita 1973—1979.

Suzuki 1988; 1992.

См. критический разбор его теории, как и вопроса о возможных индоевропейских

истоках древнегерманского стиха : Смирницкая 1994,1,66 и след.

Lehmann 1956, 19—20. До сих пор сохраняют интерес наблюдения в замечательной по

богатству материала работе Рихарда Мейера о параллелях в ведийском и греческом древ-

негерманскому аллитерационному стиху, понимавшемуся им как связанный с парными

(«близнечными») формулами (Zwillingsformeln: Meyer 1889, особенно 231, 247—249 и

след.).

Высказанная им в этой связи гипотеза о семантическом основании таких общеиндо-

европейских пар, как «земля и небо», подтверждается большим фактическим материалом

и находит любопытные типологические параллели в семитских и других древних языках.

Уэст 1988 (с дальнейшей библиографией в комментариях к этой работе, там же,

с. 539—541).

Eichner 1986; 1993; Watkins 1995 (с библиографией). Среди кратких обзоров сделан-

ного ср. Гаспаров 1989, 11—16; Гамкрелидзе, Иванов 1984, 537—540 (с литературой во-

проса).

Sapir 1938; Sturtevant 1942; Winter 1965; Beekes 1969; 1988; 1990; Lindeman 1970,

1987;

Keiler 1970; Eichner 1988; Bammesberger 1988; Koivulehto 1999.

Melchert 1994.

Kurytowicz 1975. Ср. также Курилович 19626, в, г.

Vine 1990 (с литературой вопроса).

Дыбо 1973; Дыбо и др. 1990, 107—108. С этой точки зрения архаичными могут быть

диалектные латышские системы, сохраняющие следы интонационных различий в каждом

слоге слова. Сосуществование этих архаизмов с позднейшим начальным силовым ударе-

нием делает систему сходной с реконструированной прагерманской. Любопытно при

этом нерегулярное использование аллитерации при сохранении следов ранней слоговой

организации стиха латышских дайн. Но при всем исключительном интересе, который мо-

гут представить эти типологические (и отчасти генетические?) прагермано-восточнобал-

тийские сходства, нельзя упускать из вида возможного ареального объяснения (как явле-

ний циркумбалтийского языкового союза) политонии вполне определенного типа, вклю-

чающей ларингализацию как тон типа дат. stod и подобных явлений в других германских

(особенно скандинавских) языках (ср. Lieberman 1999 с библиографией), лтш. lauzta

intonacija (по Кортланду, возрождающему тем самым старую гипотезу Поливанова, прямо

продолжающую индоевропейские ларингальные), сходных интонаций в жемайтском и

ливском (балтийско-финском).

Kuhn 1933. См. критику: Смирницкая

1994,1,

112 и след.; там же, 129—173, см. раз-

бор диахронических проблем рунической ритмики с собственно (поздне)германской точ-

ки зрения, возможно, не исключающей анализ с позиций более раннего индоевропейского

стиха, черты которого пережиточно могли сохраняться в германских архаизмах.

С чисто фонетической точки зрения возможно одновременное проявление этих раз-

личных признаков, ср. например, произношение ударных гласных как долгих в современ-

ном русском поэтическом произношении, сказывающемся в поэтической манере чтения

нараспев, например, у Пастернака и Бродского. Но с фонологической точки зрения один

из признаков должен быть доминирующим и наличествовать во всех речевых жанрах, а

не в одном только поэтическом чтении. Согласно традиционной фонологической точке

зрения, восходящей к работе Якобсона о чешском стихе, только такие фонологически

значимые признаки используются в стихосложении. Однако из той же работы Якобсона,

как и из последующих, следует возможность сосуществования нескольких метрических

систем в одной литературе (наиболее рельефно это было показано Я. Пыльдмяэ на при-

мере эстонского стиха). Скорее всего, при этом реализуются и потенциальные (внефоно-

логические) возможности.

Watkins 1995 (с литературой).

Miller 1968; Eichner 1986, 1993.

Из последних опытов их толкования ср. Shevoroshkin 1999.

К этой южно- или западноанатолийской группе языков (первоначально, по-видимо-

му, внутри первоначальной области индоевропейских диалектов, отдельной от северно-

или восточноанатолийской, то есть хетто-палайско-лидийской, но позднее образовавшей

вместе с последней один анатолийский языковой союз) принадлежал диалект, из которого

происходят отдельные собственные имена в староассирийских табличках XXII—XVIII вв.

до н. э. (верхняя граница определена согласно вновь найденным спискам эпонимов и по-

следним дендрохронологическим выводам по староассирийской колонии в Пурушханде),

диалект лувийских слов, помеченных «глоссовым клином» (Glossenkeilworter) в клино-

писных хеттских текстах времени Хеттской империи XVI—XIII вв. до н. э., язык клино-

писных лувийских текстов того же имперского времени (архаический диалект части этих

текстов, написанных стихами, составляет главный предмет рассмотрения в настоящей

статье), язык архаических иероглифических надписей имперского времени и более позд-

них иероглифических (архаических и близких к разговорному языку) надписей и писем

XI—VIII вв. до н. э., плохо пока известные (по немногим надписям и собственным име-

нам античного времени) сидетский и писидийский языки и карийский язык, изучение ко-

торого после первых открытий В. В. Шеворошкина значительно продвинулось вперед

благодаря систематическому привлечению карийских надписей из Египта и обнаружению

греческо-карийской двуязычной надписи.

Но противопоставление языков, развивавшихся в контакте друг с другом, не может

быть абсолютным. Так, авторы поздних иероглифических лувийских текстов ориентирова-

лись на хеттскую традицию имперского времени и уснащали свои тексты многочислен-

ными заимствованиями из хеттского. Ср. такие вероятные хеттские заимствования в иеро-

глифическом лувийском, как ru-wa-na 'прежде' (билингва из Каратепе, XXVII, 175, Ни 5

ортостат = финикийск. l-pnm, Phu А II 4, ср. др.-евр. 1ерэпот 'до, раньше') < *g/k*ruw-an

(хеттск. каги 'прежде' при синонимичном клинописном лувийском puwa <

*bhuH-,

русск.

былое и т. п.); ta-ka-mi 'земля', клиноп. лув. tiyami- (иероглиф, лув. форма по фонетическо-

му облику близка к хеттской, но сохраняет лувийский словообразовательный тип), хеттск.

tekan/tagn-'y

иероглиф, лув. kata(n)ta (Hawkins 2000, 458, 477) < хеттск. kattan 'под, внизу'

при синонимичном разговорном (на свинцовом документе из Кулулу, представляющем

собой деловой текст, отражающий разговорную речь середины или конца VIII в. до н. э., в

котором было меньше хеттских элементов высокого официального стиля) иероглиф, лув.

a-na-tara/i-sa = [ana (п) tar is], ср. лув. аппап 'под' (Hawkins 2000, 512), лат. inferus, готск.

undar-o, совр. нем.

unter;

в хеттск. katt-er(r)a- 'нижний' тот же суффикс присоединяется к осно-

ве kattan (греч. хата); иероглиф, лув. laman-isa- от основы хеттск. laman 'имя' (хеттский, а не

лувийский тип развития начала слова, в отличие от исконного лув. a-ta^-ma-za 'имя') и т. п.

Ivanov 2001. Кроме черт, кратко перечисленных в кн.: Гамкрелидзе, Иванов 1984,

860—861,

примеч.2, можно назвать еще и следующие: лувийский язык принадлежит

группе satdm в отличие от хеттского, относящегося к группе centum (открыто Бонфанте и

Гельбом 56 лет назад: Bonfante, Gelb 1944): например, хеттск. аки- 'камень', лув. asu-

(лат. acu-s 'игла'); хеттский язык сохраняет в существительном ai$-/i§- 'рот' морфоноло-

гическую структуру слова, измененную в клиноп. лув. a-a-as-sa, по строению сходном с

лат. ds, санскр. as 'рот' < *o#s; в начальной позиции в лув. tappaS-, иероглиф, лув. tipas-

'небо'

осуществилась деназализация носового сонорного, как в лит. debesis, лтш. debess в

отличие от хеттск. nepis, др.-инд. nabhas-, ст.-слав. НСЕ-О, НСБ-СС-; В иероглиф, лув. a-ta

4f5

ma-za

имя', tu-wa/i-tara/i- 'дочь', ликийск. kbatr-a, сохраняется schwa indogermanicum

primum *а, исчезнувшее в хеттск. laman 'имя'; в лув. hislfiya- 'связывать', иероглиф, hishi-

сохраняется редуплицированный начальный ларингальный, исчезнувший в хеттском, где

редуплицированные глагольные формы вытесняются суффиксальными основами; в лу-

вийском в ряде случаев тип производных имен совпадает не с хеттским, а с другими ин-

доевропейскими диалектами (основа на -/- в tiyami- 'земля', как в балто-славянском; кли-

ноп. лув. ba-(a-)a§-sa 'кость': лат. oss>os при хеттск. ljastai-\ клиноп. лув. и$а- 'год', ие-

роглиф, лув.

u-sa/i-,

лик. uhe/i-, uha (-zata-) 'ежегодное (дань)' < индоевр. *w(e)t-so- >

санскр. vat-sa- при атематическом корневом имени в хеттск. wett- 'год' < индоевр.

*wet-);

лувийские основы на -/- типа parr-ay

(а)-

'высокий' при обычном для хеттского суффиксе

прилагательных на -и- (хеттск. park-и- 'высокий' < индоевр. *bhig'h-u- > арм. bardzr); лу-

вийский тип словосложения as-tumant-, буквально 'рот + ухо', находящий соответствие в

тох. А типе ak-mal 'глаз + нос = лицо' (но не в хеттском); соответствие в лувийском то-

харским и праславянским притяжательным прилагательным как функциональному пара-

дигматическому соответствию родительному падежу базисного имени существительного;

тождество лувийского «дистрибутивного множественного» на -nt- у названий частей тела

(глаз,

рук, ног) с тохарскими формами множественного на -nt- (тох. Б esaive-nta 'глаза');

иероглиф, лув. tara/i-su 'три*, милийск. tri-su (ср. санскр. tri-su = лит. диал. trisii = ст.-слав.

трьхъ), милийск. tbi-su, лик. kbi-hu 'два* при восточноиндоевропейском локативе мн. ч.

*-s-u;

различие хеттск. -mi, пал.

-mi>

индоевропейского первичного окончания 1 л. ед. ч.

наст. вр. атематических глаголов длительного (неаористического) вида при соответст-

вующем лув. -vW; ср. лид. -v, тох. A -we,

л. ед. ч. прош. вр., ср. другое распределение -т-

l-w- в местоименных и глагольных формах (вероятно, с первоначальным значением инк-

люзива-эксклюзива) типа хеттск. -wen, в окончание 1 л. мн. ч. прош. вр., иероглиф, лув.

-min;

сохранение в лувийском (но не в хеттском) диалектного индоевр.

*bhuH-

по отно-

шению к прошлому (клиноп. лув. puwa-til 'прошлое'); отличие неличных форм глагола

(переосмысление значений хеттского причастия наст. вр. на -nt- в связи с утратой медио-

пассивного причастия на -/я-, сохраненного в лувийском; хеттские инфинитивы на -atar,

-awar, восходящие к формам на -г отглагольных имен в отличие от лувийских инфинити-

вов на -una); привативное слоговое *п- > а- в хеттских сложениях типа ammiy-ant- 'ма-

ленький', отличающихся по огласовке от лув. *пе- > ni< ni-warallai- 'чужой', иероглиф.

na-wa + ra/i-li-; хеттск. \yumant- 'весь' в качестве квантора общности соответствует лув.

punatali 'весь', тох. A pont-, греч. navr-; ср. о сохранении в лувийском древнего имени

женщины as(a)r- (в хеттском, как и в большинстве других диалектов отраженного только

в виде суффикса, происходящего из второй части словосложения) и о других лексических

изоглоссах Ivanov 2001.

Bossert 1946. Основной научной заслугой Боссерта остается открытие и первое

(пусть несовершенное) издание и исследование финикийско-иероглифической хеттской

билингвы из Каратепе. Оценку работ Боссерта в области иероглифического лувийского

языка см.: Hawkins 2000, особенно 14—15, примеч. 142.

Laroche 1959.

Otten 1953а.

Starke 1985.

Starke 1990.

Melchert 1993a (готовится 2-е изд.); 1994 и другие работы.

Watkins 1995, 145—146.

Имя бога

Izz-iStanu- (Otten 1958, 76—77, fn. kPuhvel 1984, 468) эквивалентно (как

впервые предположил Ларош) логографическому UD.SIGj 'благой день': это — сло-

восложение с первым хаттским составляющим izzi- 'хороший' (о северокавказской эти-

мологии см. Иванов 1985, 50, № 80), ср. то же значение у хеттск. Assu Siwat- (этимологи-

чески = вед. su-dyut 'благое сияние'). Хаттский язык (который во времена Хеттской импе-

рии уже умирал и использовался почти исключительно в сакральных целях) принадлежал

к северокавказской семье языков. Последняя была частью более обширной северокавказ-

ско-енисейско-сино-тибетской макросемьи. Поэтому кажется возможным сравнить имя

хаттского бога Солнца Estan не только с общим термином для «бога» в хурритском —

другом древнем северокавказском языке, на котором говорили на значительной части

(южных и восточных) территорий Хеттской империи (хурритское enz-ari 'боги'), но так-

же и со словами, имеющими сходное значение в других ветвях макросемьи, см. о кетском

es 'бог, небо': Иванов

1985,41,

№

11;

Старостин 1995, 188; 1995а, 134. Чтение *istan-, ранее

предположенное для иероглифической лувийской логограммы DEUS.AVIS 'день', оказа-

лось ошибочным, но правильное полулогографическое, полуфонетическое чтение

DEUS.AVIS-ta-ni- 'день (?)', Hawkins 2000, 97, 125, 632, не вполне ясно; если вся основа

слова передана как ta-ni- (что еще следует доказать), то самой близкой аналогией могло

бы оказаться праславянское *dini (> русск. день) при допущении, что гласная корня (из

*ei) восходит к редуцированному *

(schwa indogermanicum secundum Гюнтерта).

Puhvel 1984, 467—468. Сходное совместное призывание двух богов характерно так-

же и для ряда иероглифических лувийских текстов: Hawkins 2000, 58 и passim. Кроме

позднейших аналогий, предложенных Пухвелем, для второй половины II тыс. до н. э.

наиболее близкую типологическую параллель значению названия города Istanuwa пред-

ставляет имя новой столицы (Амарны), построенной почитателем Солнца Эхнатоном: ее

древнеегипетское название переводится как «Горизонт Солнца = Атона» (Akhet-ate/on или

Akh-Yot: Перепелкин 1984, 136—150, 163—169, 181): Aldred 1976; Grandet 1995, 40;

Tyldesley 1999, 110—138; египетский иероглиф для «горизонта», вероятно, был заимство-

ван в критскую «минойскую» символику (MacGillivray 2000) и поэтому оказывается осо-

бенно важным для исследования взаимосвязей культур Восточного Средиземноморья

этого времени, ср. Karetsou 2000, Davies, Schofield 1995: Cline, Cline 1998; ср. хеттск.

hulalesni 'на горизонте, в кругозоре' в поэтическом гимне Солнцу. Но, хотя в хеттских

молитвах богу Солнца можно найти черты, сходные с солнечным гимном этого фараона,

все же есть большая разница между сложной системой многих богов анатолийских (хетт-

ской и лувийской) религий и новаторским монотеизмом Эхнатона.

См. об этом диалекте: Otten 1953, 107—108; Rosenkranz 1952,

12—13;

Guterbock

1956 116—117; 139—140.

* Starke 1985,296—297.

Здесь и дальше клинописные слоговые написания с последовательностями знаков,

передающих сочетания -w-w- или -i-y-, рассматриваются как представляющие одну фоне-

му или один фонологический различительный признак фонемы (в данном случае признак

огубленности у лабиовелярного смычного). Поскольку форма kula-wanni- 'военный'

(Starke 1990, 236; Melchert 1993, 106) представляется параллельной по отношению к

kw(u)ala-nalli-

основа [k

u/ala] должна состоять из двух слогов.

KUB XXV Rs. IV 11—12. Чтение знака -/а- (отличное от транслитерации Лароша:

Laroche 1959, 167) дается согласно Starke 1985, 329—330, примеч. 138 и 140.

См. о значении глагола: Starke 1990, 548—549, где предложено и важное отождеств-

ление с лик. Б (милийским) wisi-di '(он) давил', используемым в поэтическом контексте;

см.

со ссылкой на Гусмани и Штарке: Melchert 1993, 270; 1993а, 128; 1994, 265, 312. О ми-

лийской форме 1 л. ед. ч. wisiu 'я устанавливаю' см. перевод Шеворошкина: Shevoroshkin

1999,495.

Особенно любопытным представляется употребление той же лувийской формы

во фрагменте, в котором упомянут и бог Солнца (KUB XXX 74 5'-9', Starke 1985, S.101),

и в некоторых других частях того же ритуала Куваталлы, где этот глагол выступает в на-

чале повторяющейся мифологической формулы: KUB XXXII 9 + XXXV 21 (+) XXXII Vs.

Rs. 17'; КВо XXII 143 Vs. 5, Otten 1953а, 28; Starke 1985, 87, 89, 102: вариант той же

формулы встречается в другом ритуале Куваталлы: КВо XXIX Vs. 22', Starke 1985, 129. О

возможной связи с хеттским и этимологии ср. Lehrman 1998, 74—75; 168, 198.

Об этой частице в лувийском стихотворении и о ее происхождении см, Watkins

1995

150—151.

*Van Brock 1964.

Если эта этимология правильна, то соответствующее балтийское (лит. karias) и гер-

манское (готск. harjis) существительные, так же как и родственные слова других индоев-

ропейских языков (см. обсуждение в словаре: Топоров 1980, 221—228, с библиографией)

могут быть объяснены доисторическими (предписьменными) фонетическими вариациями

или влиянием раннего праиранского диалекта.

Laroche 1959, 62; Meriggi 1980, 358, § 254. В хеттском языке есть форма, образован-

ная от этого корня посредством интенсивной редупликации.

KUB XXV 39 Vs. 9—10; Laroche 1959, 167; Starke 1985, 330.

Кажется вероятным такой поэтический порядок слов, при котором название города

отделено от соотнесенной с ним грамматически причастной формой. Это название стоит,

скорее всего, в форме дательного или направительного падежа. Однако Ней допускал для

древнехеттского наличие в подобных случаях абсолютного падежа имени, не имеющего

флексий. Для данной лувийской формы подобный анализ, который затруднил бы понима-

ние текста, не кажется нужным.

См. анализ по: Melchert 1993,161.

При предположении поэтической инверсии.

Перевод согласно Мелчерту: Melchert 1993, 166—167, отличный от значения 'объ-

являть, проклинать', предположенного Штарке: Starke 1990, 134. Архаическая форма, в

которой еще сохранялся ларингальный могла быть пережиточно использована в поэти-

ческом языке.

Hawkins 2000, 32.

Melchert 1994,149,148, 177.

У этого собственного имени нет графического детерминатива топонима. Поэтому

его можно было бы считать словом обычного словаря (Melchert 1993, 280, говорит о «то-

пографическом признаке»). Но у такого имени, как laluyawa (ниже, песня 9, ср. название

города Laluw/piya), тоже нет детерминатива.

* Согласно КВо IV 10 Ro 16 и след.: Laroche 1966,271.

KUB XXII 70 Vo 38,40; ср. Laroche 1966, 209, 261.

KUB XXVII 55 III 12; Laroche 1959, 175.

KUB XXV 37 + XXXV 131 + 132 II 17, 19, Laroche 1959, 173, Starke 1985, 347. Соот-

ветствующий фрагмент хеттского текста, включающего эту лувийскую формулу, переве-

ден в работе: Oettinger 1979, 199—200. В этих строках ритуала за данной формулой сле-

дуют хеттские личные глагольные формы akuanzi 'они пьют', ekuzi 'он пьет', см. ниже о

сочетании с инфинитивной формой.

Хеттск. wiyana- 'вино' по своему значению отличается от родственного клинопис-

ного лувийского w/wi-, иероглиф, лув. wiyani- 'виноградная лоза'. Значение 'вино' разви-

лось из более древнего 'виноградная лоза, виноградник, виноград'. Последнее значение

представляется первичным во всей группе индоевропейских, афроазиатских, картвель-

ских и хаттско-северо-заладнокавказских терминов, связанных с этими анатолийскими

словами (Гамкрелидзе, Иванов 1984, II, 647—655; та семантическая реконструкция, кото-

рая была предпринята в этой книге, подкрепляется лувийскими фактами, в то время авто-

рам еще неизвестными). Семантический архаизм лувийского термина для «вина» объяс-

няется тем, что клинописный и иероглифический лувийский сохранили изначальное ин-

доевропейское слово *medhu- > клиноп. лув. maddu, иероглиф, лув. ma-tu-sa в значении

'вино'

(тогда как развитие значений 'алкогольный напиток > мед' засвидетельствовано у

родственных слов в иранском, отчасти в ведийском и в некоторых более поздних индоа-

рийских и нуристанских диалектах, в микенском и гомеровском греческом, тохарском,

германском, балто-славянском и кельтском). В анатолийском сохранялось еще древнее

название 'меда' (лув. mallit, хеттск.

теШ,

греч. рьгА/-т-, ср. о метафорическом употребле-

нии, предположительно относимом к праиндоевропейскому: Гринцер 1998, 55) — с соот-

ветствиями в албанском, германском, латинском и кельтском, простирающимися и на

производные с суффиксом -и-: *mel-i-t-u. В санскрите, тохарском и балто-славянском по-

сле утраты этого названия меда в значении 'мед' стали употребляться слова, происходя-

щие от +medhu. После потери древнего индоевропейского названия 'вина' хеттский (как

многие другие индоевропейские языки) заменил его производным от прежнего названия

виноградной лозы, еще сохранявшегося в лувийском. Таким образом, вся структура этого

семантического поля изменилась из-за отсутствия основы *medhu в хеттском.

Во 2447 Rs. IV 16, Starke 1985, 313. Лувийская форма вин. п. ед. ч. winiyand-an без

детерминатива несколько раз сочетается с хеттским инфинитивом акиаппа 'пить' в хетто-

лувийском ритуале KUB XXV 37 + XXXV 131 + 132, Rs. IV, 4, 6; см. выше о сочетании с

личными формами того же глагола в этом ритуале.

Forrer 1940, 124—127; Oettinger 1976, 74; Ардзинба 1982,63—Ы.

KUB XXV 37 + XXXV 131 + 132 Vs. II, 33', Starke 1985, 345.

Oettinger 1979, 199—200; ср. Starke 1990, 136 след. От этой лувийской формы притя-

жательного прилагательного от имени бога было образовано и название города

TarhuntasSa-,

в который была перенесена столица Новохеттского царства (Вгусе 1998, 251—252, с ли-

тературой), что указывает как на роль в нем лувийского элемента, так и на значимость лу-

вийского бога Грозы для общеимперского культа.

Hawkins 2000, 468, 516, 526. Хотя скульптурное изображение бога, обвешанного ви-

ноградными лозами, из Ивриза воспроизводилось много раз, Хокинз впервые в этой книге

установил точные соответствия между этими скульптурными образами и иероглифиче-

скими лувийскими ритуальными текстами.

КВо XIII 263 2', 7', Starke 1985, 256; Melchert 1993, 212, 269.

Heubeck 1959, 80. См. об иероглифической лувийской форме Hawkins 2000, 254.

Neumann 1961, 86—87. Мелчерт (Melchert 1993b, ПО) допускает, что в ликийском

слово могло быть титулом.

Hawkins 2000, 66, 97.

Подробно о разных переводах, предлагавшихся для этого места эпоса, см.: Шифман

1993.

231 (текст там же на с. 178, на с. 193 перевод «вино <молодое>»).

Древнееврейское слово известно из Ветхого Завета, из таких кумранских текстов,

как «Свиток храма», и последующей поэзии, но в настоящее время в иврите может счи-

таться архаизмом.

Gordon 1965,499, №2613.

Вгоп 1979, 108.

Koehler et. al. 2000, 1727—1728. Пользуюсь случаем поблагодарить Й. Собара за

разъяснения по поводу слова в семитских языках.

Otten 1953а, ПО.

Иванов 1994, 108. Подробный анализ ритуальных функций тирса дает в своей книге

о Дионисе Кереньи: Kerenyi 1996,442 (указатель упоминаний).

Cumont 1917, 185; там же, 260, описаны семитские параллели (ср. Kerenyj 1996,

256—257, с не вполне достоверной этимологией лувийского имени от tapar- 'править', по

Пал меру: хотя эта основа известна в лувийском \tapar-lfra 'я правил'] и в производных

именах типа t/labar~na- 'царь' в хаттском, хеттском и палайском, тем не менее в корне не

появляется гласный типа i и семантически слово далеко от лувийского). В связи с семит-

скими параллелями особенно интересно позднейшее отождествление с Дионисом Ваала

Сидонского (Lipinski 1995, 169, ср. там же, 260, о культе Ваала Хамона в Thibaris, под-

робнее об этом Ben Younes 1990). Не может ли источник (южно)анатолийских и грече-

ских слов этого корня оказаться в конце концов семитским, хотя и далеким по форме от

угаритского, финикийского и древнееврейского слов, разобранных Гордоном и другими

авторами?

О контекстах, в которых в милийской поэзии позднее упоминается бог с родствен-

ным милийским именем Trqqiz (лик. Trqqas, основа Trqqnt-): Shevoroshkin 1999; Melchert

1993b, 79 и 126.

Иванов 1994,277—278; о значении хеттско-хурритского эпоса (Neu 1996) для доказа-

тельства этих гипотез см.: Иванов 1998,15—16 (и в настоящем томе). О сходных чертах Ди-

ониса см. Detienne 1979,1986; 1989, 67—69; Jameson 1993,46, рис. 1; Obbink 1993,78—79.

Возглас вводится хеттским глаголом bakeliss-anzi 'они зовут, призывают' (основа

итеративного глагола, образованного от #a/zi>a- 'звать', Watkins 1969, 102; Oettinger 1979,

464,

соответствует лув. #a/ta-n', 3 л. ед. ч. наст. вр. акт. 'он зовет', медиопас. balti-ttari в

текстах Истанувы, Guterbock 1956, 121; Oettinger 1979, Puhvel 1991, III, 63; Melchert

1993a, 49, об именных производных см. ниже), отличным от хеттск. isbama-Sk-anzi 'они

поют', вводящего песни, и от хеттских глаголов mema(i)- 'говорить' и }}ukki-sk- 'закли-

нать',

которые вводят прямую речь и заклинания.

KUB XXV 39 Rs. IV, 1—2; Bossert 1946, 111; Laroche 1959,167; Starke 1985,329.

Анализ согласно Melchert 1993a,

и 199.

KUB XXV 39 Rs. IV 3-4, Starke 1985, 329.