Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

Ларин Б. А. Об изучении и переводах древнеиндийской поэтики... С. 204.

Там же. С. 200.

Можно заметить, что некоторые из разбираемых в этих поэтиках образов ближе к

образности древневосточной и современной европейской поэзии, чем к классической, на-

пример, использование образа беременности и крика в связи с тучами у гор, разбираемое

в трактате Дандина: Dandin's Kavyadar£a... P. 52, достаточно близко к образности сборни-

ка Б. Пастернака «Поверх барьеров», ср. в особенности стихотворение «Без родовспомо-

гательницы, во мраке, без памяти...», где те же образы применены к Уральскому хребту;

вместе с тем сходные образы можно найти в древнеближневосточных литературах — шу-

мерской, хурритской, хеттской.

Анандавардхана. Дхваньялока («Свет дхвани») / Пер. с санскр., введ. и коммент.

Ю.

М. Алихановой. М., 1974 (Памятники письменности Востока; 39). С. 75—76.

Brough J. Theories of General Linguistics in the Sanscrit Grammarians // Transactions of

the Philological Society. London, 1951. P. 21—26; Топоров

В.

H. О некоторых аналогиях к

проблемам и методам современного теоретического языкознания в трудах древнеиндий-

ских грамматиков // Краткие сообщения Ин-та народов Азии АН СССР. 57. М., 1961.

С. 128; ср. также статью: Иванов

В.

В. Теория фонологических различительных признаков //

Новое в лингвистике. Вып. 2. М., 1962. С.

140—141.

Brough J. Some Indian Theories of Meaning // Transactions of the Philological Society.

London, 1953. C. 173. Относительно индийской концепции «дхвани» см.: Алиханова Ю. М.

Некоторые вопросы учения о дхвани в древнеиндийской поэтике // Проблемы теории ли-

тературы и эстетики в странах Востока. М., 1964; Она же. Дхваньялока Анандавардханы

и его учение о поэзии /I Анандавардхана. Дхваньялока...; Renou

Le dhvani dans le poeti-

que sanskrite // Adyar Library Bulletin. Vol. 18. P. 1—20; Щербатской Ф. И. Теория поэзии

в Индии...; Ларин Б. А. Учение о символе в индийской поэтике // Поэтика. 2. Л., 1927;

Edgerton F. Indirect Suggestion in Poetry: a Hindu Theory of Literary Aesthetics // Proceedings

of the American Philosophical Society. 1936. Vol. 76. № 5; FilliozatJ. Une theorie indienne du

langage poetique. Les modes d'expression du sens selon Mammata // Poetique. 1972. 11.

315—320; Krishnamoorthy K. Essays in Sanskrit Criticism. Dharwar, 1964; De

К History

of Sanskrit Poetics. 2ed. Calcutta, 1960. P. 139—175; Idem. Sanskrit Poetics as a Study of

Aesthetics. Berkeley; Los Angeles, 1963; Idem. Some Problems of Sanskrit Poetics. Calcutta,

1959;

Kane P.

History of Sanskrit Poetics. 3 ed. Delhi, 1961. P.

387—391.

Ср.: GnoliR. The

Aesthetic Experience According to Abhinavagupta. 2 ed. Varanasi, 1968; Krishna Chaitanya.

Sanskrit Poetics // A Critical and Comparative Study. London, 1966; Гринцер

П.

А. Определе-

ние поэзии в санскритской поэтике // Проблемы теории литературы и эстетики в странах

Востока. М., 1964. С.

35—61.

К индийской семантической теории и ее истории ср. также:

Biardeau М. Theorie de la connaissance et philosophic de la parole dans le brahmanisme clas-

sique. Paris, 1964; KunjunniK. Raja. Indian Theories of Meaning. Madras, 1963; ThakurA. In-

fluence of Buddhist Logic on Alarhkara&astra // Journal of the Oriental Institute of Baroda. 1958.

Vol. 7. № 4. P.

257—261.

Развитая Анандавардханой теория переносных значений находит

любопытные аналоги в современной математической логике.

Jakobson R. Glosses on the Medieval Insight into the Science of Language // Melanges

E. Benveniste. Paris, 1975.

Иванов

В.

В. Очерки по истории семиотики в СССР... С. 270—271 (см. также в пер-

вом томе настоящего издания).

Анандавардхана. Дхваньялока... С, 68. Для сопоставления с пониманием «поэзии

грамматики» в современной поэтике (иногда называемой «лингвистической», что приме-

нимо и к индийским сочинениям) особый интерес может представить анализ использова-

ния грамматических категорий в поэтическом сочинении: Там же. С. 134—135 и след.

Ср.: PandeyK. Ch. Abhinavagupta: A Historical and Philosophical Study. 2 ed. Varanasi,

1963.

Иванов

В.

В. Чет и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем. М., 1978 (см. «Не-

чет и чет...» в первом томе настоящего издания).

Некоторые другие современные аналогии индийскому учению о «дхвани» см. также

в статье: Иванов

В.

В. Лингвистические вопросы стихотворного перевода // Машинный

перевод. Тр. Ин-та точной механики и вычислительной техники АН СССР. М., 1961.

Вып. 2. (См. также в настоящем томе.) Относительно взаимосвязи между учением о «дхва-

ни» и учением о «раса» у Абхинавагупты см. указанные выше статьи П. А. Гринцера.

Топоров

В.

Н. О некоторых аналогиях...; ср.: Иванов

В.

В., Топоров

В.

Н. Санскрит.

М., 1960; Иванов

В.

В. Категория времени в искусстве и культуре XX века // Ритм, про-

странство и время в литературе и искусстве. Л., 1974. С.

40—41.

См. раздел «The Art of Dancing as Represented in the Sculpture and Painting of the Dec-

сап» // History of the Deccan. Fine Arts / By C. Yazdeni. London; Bombay, 1952. Vol. 1.

VIII, 63—68.

См. соответствующий иконографический материал: Gangoly О. С. Southern Indian

Bronzes. Calcutta. [Б. г.].

Ср., напротив, динамические характеристики каждого из элементов европейского

классического танца: Ваганова А. Основы классического танца. Л., 1934.

Ср. в этой связи глубокие мысли в кн.: HocartA. М. Kings and Councillors. 2 ed. Chi-

cago.

1970. P. 276.

См. главу «Zeichensprache und Proportion im Kanon indischer Kunst» // Zimmer H.

Kunstform und Yoga im indischen Kultbild. Berlin, 1926. S. 149—166, cp. S. 104—105 и след.

Ср. в связи с «Читралакшаной» наблюдения в ст.: Герасимова К. М. Композиционные

построения в ламаистской иконографии // Тр. Бурятского Ин-та общественных наук: Ма-

териалы по истории и философии Центральной Азии. Вып. 1. Улан-Удэ, 1968.

Ср. в этой связи об индийской музыке: Волкова О. Ф. Описание тонов индийской

музыки // Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 181. Тарту, 1965. Ср. также: Saxena

К Essen-

tials of Hindustani Music // Diogenes. 1964. № 45. P. 1—23; Husmann H. Grundlagen der anti-

ken und orientalischen Musikkultur. Berlin, 1961; Музыкальная эстетика стран Востока. М.,

1967.

Следует заметить, что задача реконструкции недошедших звеньев в традиции ста-

вится не только по отношению к индийским эстетическим и другим научным сочинени-

ям,

но и по отношению к художественным текстам, в том числе и таким, отрывки из ко-

торых дошли в составе эстетических трактатов. В качестве характерного примера можно

привести используемый в «Дхваньялоке» поэтический образ колес, разбитых Вишну,

держащим свой боевой диск — Солнце (Анандавардхана. Дхваньялока... С. 101, ср. 240).

Для полного понимания этого позднего поэтического текста следует принять во внимание

всю соответствующую древнеиндийскую и, шире, индоиранскую (а в конечном счете об-

щеиндоевропейскую) традицию символики солнечного колеса. В таком случае понятной

станет и символика иранского (осетинского) нартовского мифа о колесе (Dumezil G. Leg-

endes sur les nartes. Paris, 1930. P. 190—199), до последнего времени удивлявшая тех уче-

ных, которые ошибочно полагали, будто «смертоносность колеса уникальна»

(Клейн

Л. С.

Легенда Геродота об азиатском происхождении скифов // Вестник древней истории. 1975.

№4.

С. 23; ср.: Албаров

Б.

А. Легендарное колесо нартских сказаний // Изв. Северо-

Осетинского научно-иссл. ин-та. Орджоникидзе, 1968. Т. 27. С. 142—180). Как это обна-

руживается и в других случаях, отгадку могло бы дать привлечение часто игнорируемых

выводов сравнительной фольклористики и мифологии. Еще А. Н. Афанасьев в связи с ре-

конструкцией древнего образа Солнца как колеса (Афанасьев

А.

Н. Поэтические воззре-

ния славян на природу. М., 1865. Т. 1. С. 209) приводил словацкую сказку о борьбе между

зимним похитителем Солнца и весенним его освободителем: «Весенний герой сказал:

"обернемся лучше колесами и покатимся с горы: чье колесо будет разбито, тот и побеж-

ден!" Оборотились оба колесами и покатились с горы; колесо избавителя налетело на

своего противника и раздробило его». Без сомнения, эта параллель объясняет строку

Анандавардханы, казавшуюся загадочной: «Склонитесь перед тем, кто колеса разбил и

диск держит»; разбитые колеса — символ тех, кто побежден владельцем боевого диска,

т. е. солнечного колеса. Этот пример наглядно показывает важность сравнительно-исто-

рических сопоставлений для интерпретации текстов. В осетинском нартовском эпосе Ко-

лесо Барсага отрезает ноги герою Созырыко. В ведийском варианте индоиранского мифа

солнечный бог Сурья потерял во время состязания колесо со своей колесницы, похищен-

ное громовержцем Индрой, который убивает этим колесом демона. Потерянное колесо

подбирает с помощью Индры конь Эташа, который укрепляет колесо на колеснице Сурьи,

за что тот уступает ему место впереди своей колесницы. Отзвуки этих архаических обра-

зов сохраняются и в позднейших эстетических трактатах.

Ср., кроме указанной выше литературы: Pandey К. С Comparative Aesthetics. Indian

Aesthetics. Varanasi, 1959. Vol. 1; Coomaraswamy

K. Christian and Oriental Philosophy of

Art. New York, 1956; Hiriyanna M. Art Experience. Mysore, 1954; Chaudhury P. Studies in

Comparative Aesthetics. Santiniketan, 1953; Sen Gupta

C. Towards a Theory of Imagination.

Oxford, 1959; PorcherM. C. Systematique de la comparaison dans la poetique sanskrite // Po-

etique. 1979. 38. P. 175—197; Алиханова Ю. M., Вертоградова В. В, Предисловие // Ин-

дийская лирика II—X вв. М., 1978; Алиханова Ю. М. Учение Абхинавагупты об эстетиче-

ском переживании (по тексту «Лочаны»). М., 1977. (Письменные памятники Востока).

1971;

Она же. «Хариванша-пурана» II. 93 и вопрос о сюжете ранней натаки // Санскрит и

древнеиндийская культура. 1. М., 1979. С. 14—22; ЭрманВ.Г. О значении некоторых

терминов в санскритской теории драмы // Санскрит и древнеиндийская культура. 2. М.,

1979.

С.

220—231;

Топоров

В.

Н. О метаязыковом аспекте древнеиндийской поэтики //

Там же. С. 169—178. (См. также ряд последующих работ Т. Я. Елизаренковой и В. Н. То-

порова.)

К отмеченной выше (примеч. 11) проблеме начала железного века в Индии см. теперь

также: Chakrabarti D. К. Distribution of Iron Ores and the Archaeological Evidence of Early

Iron in India // Journal of Economic and Social History of the Orient. 1977. Vol. 20. P. 181—184.

ПАМЯТНИКИ ТОХАРОЯЗЫЧНОЙ ПИСЬМЕННОСТИ

И ТОХАРСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Честь открытия первого тохарского текста принадлежит великому русскому

востоковеду акад. С. Ф. Ольденбургу, который опубликовал в 1892—1893 гг. фо-

тографию тохарского В текста (перевод с санскрита), а также позднее другие

санскритские тексты из собрания русского консула в Кашгаре Н. Ф. Петровского

(Ольденбург 1892; 1893; 1894—1904).

На заседании Восточного отделения Русского археологического общества

С. Ф. Ольденбург 28 ноября 1891 г. сделал заявление, в котором кратко изложил

обстоятельства обнаружения Бауэром буддийской рукописи, найденной у разва-

лин буддийского святилища возле Кучи (к заявлению приложена библиография

вопроса за 1890—1891 гг.). Ольденбург приходил к выводу о подтверждении но-

выми находками «отрывочных сообщений разных путешественников о том, что в

Куче находятся остатки буддийских древностей». Он предлагал обратиться к

«представителю России в Кашгарии Н. Ф. Петровскому, хорошо известному сво-

им просвещенным отношением ко всем вопросам науки», с просьбой получить

«сведения об остатках древности в Куче или в иных местах Кашгарии», а также

выяснить возможность отправления в Кучу экспедиции для археологических ра-

зысканий (Протоколы заседаний 1891,

1—11).

В своем ответе на запрос Восточ-

ного отделения Н. Ф. Петровский в январе 1892 г. писал, что он давно собирает

сведения о буддийских памятниках в Восточном Туркестане, и отметил, что

большое число их находится близ Кучи. Н. Ф. Петровский послал для ознаком-

ления «листок, написанный на неизвестном языке», купленный им года за два до

того,

— первую тохарскую рукопись, которую С. Ф. Ольденбург и опубликовал

сразу после ее получения. Ссылаясь на книгу В. В. Григорьева о Восточном Тур-

кестане, Н. Ф. Петровский обращал внимание на содержащиеся в ней сведения о

том, что в древности тохары обитали к востоку от Хотана, и высказывал предпо-

ложение, что вслед за местными жителями следует искать их следы в песках пус-

тыни Такла-Макан (Петровский 1892, 296).

Печатая тохарскую В рукопись, полученную от Н. Ф. Петровского, С. Ф. Оль-

денбург пояснял, что она «заключает в себе новый, доселе не встречавшийся ал-

фавит» (Ольденбург 1892, 81). На призыв Н. Ф. Петровского заняться новым ал-

фавитом почти сразу же откликнулся английский палеограф Р. Хёрнле, в 1893 г.

опубликовавший частично верную транслитерацию рукописи Петровского и ус-

тановивший тождество ее письма и языка (который он долгое время считал ин-

доевропейским) письму и языку обнаруженной к тому времени рукописи Ве-

бера

(Hoernle 1893). Одновременно рукописью Петровского занимался Э. Ней-

ман, который, изучая первый ее лист, получил от Ф. Ольденбурга копию второго,

к тому времени обнаруженного. Э. Лейман сделал для того времени весьма дале-

ко продвинутый анализ обоих текстов, выявив их метрическую структуру и — на

основании содержавшихся в них санскритских слов — вероятный общий смысл.

По его мнению, автор или переводчик был приверженцем «северного буддизма».

Как и Р. Хёрнле, Э. Лейман, однако, не понял фонетического значения характе-

ризующих только тохарские тексты «чужих знаков»

. После опубликования де-

тального комбинаторного анализа двух листов из собрания Н. Ф. Петровского —

Э. Лейманом (Leumann 1900) и медицинских рукописей — Р. Хёрнле (Hoernle

1902а; 19026) стало очевидно, что один лишь анализ санскритских заимствова-

ний не может дать ключа к дешифровке, хотя и позволяет приблизиться к пони-

манию общего смысла. Необходимо было уяснить характер «чужих знаков», от-

личающих тохарское письмо от центральноазиатского брахми, которым написа-

ны тексты на других языках региона. Вместе с тем нужно было найти методы не

просто выяснения приблизительной тематической характеристики текста, а опре-

деления конкретного значения слов. Обе эти задачи были блестяще решены к

1908 г. двумя выдающимися немецкими индологами — Э. Зигом (1866—1951) и

В.

Зиглингом (1880—1946). В качестве объекта для окончательной дешифровки

они избрали относительно простые тексты с большим количеством повторов,

суммирующихся соответствующими числительными (что давало возможность

также удостоверить значения этих последних). Э. Зиг и В. Зиглинг хорошо знали

содержание обычного буддийского текста, и, выбрав один из них, они сумели пу-

тем тщательного его анализа определить значения отдельных слов и форм. При

этом исследователи установили индоевропейский характер обоих тохарских язы-

ков,

что помогло им в дальнейшем и при определении значений отдельных эле-

ментов текста. В публикации 1908 г. при всей ее краткости на примере одного

выбранного тохарского А текста (воспроизведенного фотографически и в транс-

литерации, введенной обоими дешифровщиками) они показали методы и резуль-

таты дешифровки.

Э. Зиг и В. Зиглинг издали в своей транскрипции все берлинские тексты на

тохарском A (Sieg, Siegling 1921) и почти все тексты на тохарском В (Sieg, Siegling

1949—1953)

. Кроме того, ими совместно (Sieg, Siegling 1925; 1933), и главным

образом Э. Зигом (Sieg 1916; 1918; 1920; 1952; Muller, Sieg 1916), проведена ог-

ромная работа по переводу части текстов на тохарском А, их сличению с санск-

ритскими оригиналами и переводами на другие языки. Итогом явилась образцовая

грамматика тохарского А, написанная ими совместно с компаративистом В. Шуль-

це (Sieg, Siegling, Schulze 1931), которому принадлежит ряд специальных этюдов

по тохарским языкам (Schulze 1934). Аналогичную работу Э. Зиг и В. Зиглинг на-

чали, но не успели завершить и по отношению к тем текстам на тохарском В, ко-

торые Э. Зиг снабдил словарем (Sieg, Siegling 1949). Тохарская филология в

большой степени создана полувековым трудом этих двух замечательных ученых.

Одновременно с началом исследований текстов берлинского собрания очень

интенсивно, хотя и с недостаточной филологической тщательностью, работал

над парижской коллекцией С. Леви, опубликовавший серию статей, а затем и

книгу (Levi 1911—1913; 1916; 1925; 1932; 1933). Его работу в отношении меди-

цинских текстов продолжили Э. Филлиоза (Filliozat 1948) и В. Куврер (Couvreur

1948—1970). На первых порах энергично разрабатывались и находки, хранив-

шиеся в России. Н. Д. Миронов напечатал фрагмент двуязычного текста «Дхар-

мапады» на санскрите и тохарском В, найденный экспедицией М. М. Березов-

ского (Миронов 1909), и откликается на продолжение своей публикации в работе

С. Леви (Levi 19116; Миронов 1912). "

Особо следует отметить несомненный талант, сказавшийся уже в первых пуб-

ликациях Н. Д. Миронова, на которые обратили внимание Э. Зиг, вступивший с

ним в переписку, и С. Леви, использовавший его результаты (ср.: Миронов 1909;

1912).

Позднее Н. Д. Миронов стал одним из лучших знатоков тохарских языков

и сделал такие открытия, которые намного опередили науку его времени

В качестве отклика на статьи Ф.-В.-К. Мюллера, а также Э. Зига и В. Зиг-

линга, приват-доцент Петербургского университета А. А. Сталь-Гольштейн на-

печатал в бюллетене Императорской Академии наук работы (Stael-Holstein 1908;

1909;

1914), в которых, как позднее показал чл.-кор. АН СССР А. А. Фрейман, он

предвосхитил позднейшую постановку вопроса о различных толкованиях коло-

фона древнетюркской рукописи, переведенной с тохарского (Фрейман 1952). Эта

работа А. А. Сталь-Гольштейна непосредственно затрагивала проблему подлин-

ного наименования тохарских языков, которой позднее была посвящена огром-

ная литература. Еще перед первой мировой войной П. А. Бронников посвятил ее

анализу (весьма тонкому и оригинальному) книгу, ныне полностью забытую и не

фигурирующую даже в специальных тохароведческих библиографиях. В ней из-

вестные автору сведения китайских и античных авторов о тохарах сопоставлены

с изученной им (в том числе и во время собственных путешествий) географией

Средней и Центральной Азии (Бронников 1913). Несмотря на фантастичность

некоторых построении (опровергнутых в работах: Умняков 1940, 1946) и извест-

ный налет дилетантства, в книге, несомненно, есть интересные выводы, сходные

со сделанными много лет спустя.

Известный киевский санскритолог Ф. И. Кнауэр одним из первых проанали-

зировал роль тохарского языка для определения индоевропейской прародины

(Knauer 1913, 87). Позднее к проблеме отношений между тохарским, восточно-

иранским и некоторыми неиндоевропейскими языками (в частности, тюркскими и

монгольскими) обратились крупнейшие наши востоковеды — академики В. В. Бар-

тольд (Бартольд 1927) и Б. Я. Владимирцов (Владимирцов 1925, 1929), которые

оба высказывались против употребления термина «тохарский» по отношению к

неиранским языкам

. Дискуссия, в которой участие принял ряд советских уче-

ных (Умняков 1940; 1946; Фрейман 1952), пошла по новому пути благодаря об-

наружению в собрании Ленинградского отделения Института востоковедения АН

СССР В. С. Воробьевым-Десятовским фрагмента санскритско-тохарского В сло-

варя (Воробьев-Десятовский 1958). Это открытие, вызвавшее оживленное обсу*

ждение (Иванов 19596; Winter 1965а; Bailey 1970; 1972; Pulleyblank 1966), пока-

зало,

что новые материалы могут положить конец затянувшимся спорам, Ранняя

смерть оборвала напряженные занятия В, С, Воробьева-Десятовекого тохарским

языком, Он не только внимательно комментировал публиковавшиеся им тохар-

ские В тексты, но и приступил к сравнительному исследованию тохарских язы-

ков.

В частности, В. С. Воробьев-Десятовский изучал (как автору этих строк из-

вестно из личных бесед с покойным) работы X. Педерсена, в том числе то иссле-

дование датского компаративиста о развитии индоевропейских смычных, кото-

рому суждено было сыграть решающую роль в пересмотре традиционных точек

зрения по данному вопросу.

Исследования X. Педерсена по тохарскому языку (Pedersen 1941; 1944) пред-

ставляли собой скорее собрание этюдов, нежели законченную сравнительно-ис-

торическую грамматику. Опыт последней дали бельгийские ученые — блестя-

щий филолог-тохаровед и компаративист В. Куврер (Couvreur 1947d) и патриарх

сравнительных занятий тохарским языком А. ван Виндекенс, опубликовавший в

новом переработанном издании свою вышедшую еще до второй мировой войны

тохарскую морфологию (Windekens 1979а) и этимологический словарь (Winde-

kens 1976а), ежегодно им пополнявшийся во множестве статей (Windekens

1976—1984). Лучшая сопоставительная (лишь отчасти сравнительно-историче-

ская) грамматика обоих тохарских языков написана В. Краузе (до того давшим

исчерпывающее описание тохарского В глагола: Krause 1952) и Ф. Томасом.

Вторая ее часть представляет собой составленную Ф. Томасом хрестоматию то-

харских текстов (Krause, Thomas, 1960—1964). Хрестоматия тохарских А текстов

в сочетании с параллельными им санскритскими и тибетскими явилась второй

частью словаря-тезауруса тохарских А рукописей (с латинскими толкованиями

слов в сопровождении обратного словаря и многих ценных указателей), который

составил чешский востоковед П. Поуха (Poucha 1955; 1956). В 30—70-х гг. он

напечатал также ряд статей по тохарской лексике, особенно по иноязычным за-

имствованиям в тохарском языке и грамматике. Ф. Томас, начавший с исследо-

ваний тохарской грамматики (Thomas 1952; 1954), позднее стал наиболее актив-

ным исследователем текстов на тохарском В, опубликовал значительное число

филологических и лингвистических комментариев к ним (Thomas 1953;

1963—

1979).

В настоящее время ученый приступил к новому комментированному изда-

нию всех тохарских В текстов берлинского собрания, первый том этого мону-

ментального издания вышел в свет в 1983 г. (Thomas, 1983). Отдельные публика-

ции текстов (Gabain, Winter 1958) и многочисленные лингвистические их иссле-

дования (Winter 1955—1980) принадлежат В. Винтеру. Но, несмотря на обилие

грамматических и этимологических исследований (Топоров 1963; Тохарские

языки 1959,203—218; Schwentner 1959; Zimmer 1976а), работа по филологиче-

скому изучению тохарских текстов все же пока продвигается медленно. По-

сле смерти Э. Зига издано мало переводов текстов на тохарском А, а многие тек-

сты на тохарском В еще вообще не опубликованы (а частично и утрачены) или

изданы неудовлетворительно. Не для всех текстов (особенно на тохарском В из

английских собраний) известно точное место их находки.

Тексты на тохарском А найдены в Шорчуке около Карашара, а также в трех

местах близ Турфана — Безеклык-Муртуке, Сенгиме и Кочо. Все тексты на то-

харском А являются переводами (в основном с санскрита) или переработками

буддийских сочинений: есть также небольшое число учебных письменных уп-

ражнений.

Почти все тохарские тексты написаны особым типом центральноазиатского

наклонного письма брахми. Письмо это основано на тех вариантах брахми, кото-

рые были в употреблении в Центральной Азии в VII в. н. э., поэтому по палео-

графическим данным основная масса тохарских текстов и датируется приблизи-

тельно этим столетием (Thomas 1954)

. Не исключено, что некоторые из них мо-

гут быть копиями более ранних рукописей, однако в этом случае при переписы-

вании форма знаков не остается неизменной, а приспосабливается к более

поздней.

В рукописях на обоих тохарских языках использовали обычные слоговые зна-

ки древнеиндийского письма. При этом часть знаков встречается только в заим-

ствованных из санскрита и пракритов словах: г, kha, ga, gha, cha, ja, jha, ta, tha,

da,

dha, na, tha, da, dha, pha, ba, bha, va. Остальные древнеиндийские знаки ис-

пользуются и в собственно тохарских словах, и при передаче заимствований: а, а,

г,

Т,

й, й, е, ai, о, au, ка, па, са, па, ta, па, ра, та, уа, га, la, wa, sa, sa, sa, ha

. Кроме

этих обычных знаков среднеазиатского брахми, в тохарском письме используют-

ся особые знаки для гласного переднего ряда 'а

; вписанного в слоговой знак для

к гласного с целью передачи лабиовелярного (ки), специальный знак для фонемы

ts (из древней лигатуры для t + s), а также целый класс особых «чужих знаков»

для передачи ка (в отличие от ка), ta, pa, sa, sa, sa, tsa, na, ma, la, га. В интерпре-

тации этих написаний у ученых нет единства, хотя все признают, что эти знаки

введены для передачи собственно тохарских фонем. Э. Зиг и В. Зиглинг (Sieg,

Siegling 1908), а вслед за ними X. Педерсен (Pedersen 1941) считали, что эти зна-

ки предполагают всякий раз произнесение а после согласного (т. е. ка = ка).

Дж. Рейтер и Н. Д. Миронов тщательным анализом тохарских текстов обоснова-

ли другую точку зрения, согласно которой данные знаки передают палатализо-

ванные ка = [к'э], ta = [t's]. В пользу этой точки зрения говорит ряд обстоя-

тельств, в частности, то, что не существует такого особого знака для слога с на-

чальным у (всегда палатализованным). Таким образом, можно думать, что «чу-

жие знаки» всегда обозначали палатализованные [к

], [/'], \р'], [£'], |У], [ts'],

[л'],

[/я'], [/'], [г'] либо в сочетании с последующим гласным переднего ряда а,

либо без этого гласного (например, в позиции конца слова). Несколько текстов на

тохарском В написано без «чужих знаков».

Как и в других системах индийского происхождения, в тохарском письме ши-

роко используются лигатуры. В тохарских языках было значительное число со-

четаний согласных, а также использовались удвоенные согласные, для передачи

которых применялись соответствующие лигатуры (кк, tt, сс). Интересной, но до

сих пор не вполне четко описанной и изученной областью тохарского письма яв-

ляются разделительные знаки и знаки препинания. Обычно части текста (слова в

двуязычном тексте, фразы и строки — в одноязычном) отделяются друг от друга

двумя ромбообразными точками: J; в поэтических и драматических произведени-

ях в конце строфы и сцены используются также знаки паузы (две вертикальные

линии ||) и сильной паузы

— две вертикальные линии, за которыми следуют

пробел и еще две такие же линии: || ||. Закономерности употребления этих по-

следних знаков, сходства и отличия по сравнению с индийским образцом пока

еще детально ни исследованы.

Письменные памятники тохарских языков сохранились в нескольких стан-

дартных формах. Наиболее распространена форма потхи, встречаются и отдель-

ные книги уйгурского (т. е. обычного европейского) типа. Некоторые тексты

специфического характера, в частности монастырские документы, написаны ки-

стью на свитках, иногда на оборотах китайских документов кистью. Большинство

текстов потхи написано на желтоватой бумаге. Размеры их варьируют (точные раз-

меры и число строк указываются ниже при характеристике отдельных памятников).

В большинстве случаев текст нанесен и на лицевую, и на оборотную части листа.

Письменные памятники на тохарских языках относятся к следующим основ-

ным жанрам: переводы с санскрита составных частей буддийского канона (сут-

ры-проповеди, виная и пратимокша — сочинения по дисциплине, абхидхарма —

философские терминологические трактаты и комментарии к ним), части жизне-

описания Будды, тексты о пратитья-самутпада, сборники джатак, частично пере-

веденных в качестве натак, натаки, буддхастотры (стихотворные восхваления

Будды) и другие метрические буддийские сочинения, поэмы и стихотворения на

буддийские сюжеты в стиле махакавья (с чередованием метров), сочинения о

karmavibhanga-, медицинские и магические тексты. На тохарском В известны

также исторические сочинения, письма, документы хозяйственной отчетности,

монастырские записи, караванные пропуска. Основная масса текстов сохрани-

лась в небольших фрагментах.

Одной из характерных особенностей тохарских рукописей («книг», тох. В

postak),

затрудняющей их точную жанровую квалификацию, является соедине-

ние

в одной книге нескольких жанров неоднородных произведений: вводной

буддхастотры, джатаки, философского комментария. Кроме того, именно в то-

харской литературе традиционные индийские жанровые границы могут сдвиг

гаться, джатаки приобретают форму натак, в натаки целиком включаются испол-

няемые в их составе сутры. Поскольку почти все тексты, кроме хозяйственных,

либо написаны метрически (в одном или нескольких метрах, всегда указанных

особо), либо включают метрические части, подвижной оказывается и грань, от-

деляющая поэтические сочинения от прозаически*.

Опубликованное Э. Зигом и В. Зиглингом берлинское собрание текстов щ

р-

харском А включает ряд основных сочинений. Во-первых, бодьщую компози-

цию,

от которой сохранилось 25 почти целых листов размером 12,7 х 42 см и не-

сколько больше сильно фрагментированных (А

1—54).

Этот памятник найден в

«городской пещере» в Шорчуке. Каждая сторона листа заполнена, шестью стрр?

ками, по 32 акщары в каждой. Лучще всего сохранилась первая часть (А

1—-17),

представляющая собой «Пуньявантаджатаку», известную в весьма ртличаюшей?

ся от тохарской редакции по «Махавасту» и «Бхадракадьпаванаде» (Ольденбург

18936,

240), а также позднейшим индийским версиям (Poucha 1956, 36—44).

Ближе к тохарской версии редакция по китайскому переводу

«\{удярарв^рти=

ваданикаявинаябхайщаджьявасту» (Dschi 1943), который, возможно, восхрдит к

тохарскому или к неизвестному источнику, общему с тохарским. В ртдичие рт

индийских версий джатаки, в которые каждый из пяти принцев, епррвди* друг е

другом, доказывает цреврсходство воцдрщаемой и отртаиваемрй им дрбродетеди

СВРИМИ

претупками, герои тохарской версии приводят ниетр рдраееные ДРВРДЫ;

рассказывают назидательные истории, соцррврждая их поэтическими

изрене=

ниями

\ Веррдтнр,

то*арекий

текст, как и брдьщинствр других КРМПРЗИПИЙ

на

тохарском А, мог быть предназначен для сценического исполнения; свидетельств

во тому видят в характере чередования ремарок в настоящем времени, между тем

как в тех частях повествования, которые не изображались на сцене, а читались,

глаголы оставлены в прошедшем времени (Winter 1955, 29, 30). Такой драмати-

ческий эффект достигается, в частности, при изложении истории мастера, изго-

товившего куклу-женщину, и художника (известный сюжет, использованный и в

«Панчатантре»). Кроме высоких художественных достоинств тохарской версии

этого рассказа стоит отметить и философскую значимость сравнения сделанной

из

веревок и тряпок куклы с человеческим «я». Цитируя соответствующее изре-

чение из «Абхидхармакоши», тохарский переводчик развивает его далее в стихах

«в

размере антилопы» (ylam\ повторяя его и после прозаического разъяснения:

«Но очень верно изречение славных людей, когда они говорят: "нет я" (та nas

ап<с>ат)\

представление о "я"

(uh<c>ma-si

ime) создано людьми; в действитель-

ности "я" нет. В размере антилопы [исполняется]:

Из тряпок, колышков, шкурков, сложенных вместе, образ мне явился.

Подобно этому из мяса, жил, костей о "я" людей возникло представленье.

Когда разглядываю части тела порознь "я", нет ничего в них, что мы "я" назвать

могли бы»

(А 7Ь 4—6; Sieg 1944, с. 10, 11; здесь и далее

стихотворные переводы мои. — В. И.).

Рассказ

о пяти принцах, состязающихся в прославлении пяти добродетелей,

кончается, как и в «Махавасту», описанием их путешествия и совершенных в хо-

де

его подвигов. По сравнению с индийскими прототипами эта часть джатаки по-

тохарски изложена очень кратко. После того как принц Пуньяван становится ца-

рем,

джатака заканчивается традиционным обращением Будды. Некоторые части

джатаки явно отражают и добуддийские представления, пережитки астральных

культов (A 17b 1—2):

РтпШуа

котсШ

mankdt

yuknds epreram

Pfltntuyo mankdt sres grahdntu sarkdstrd

Добродетелями солнце в небе месяц побеждает,

Добродетелями месяц звезды застит и планеты.

Э.

Зигом и В. Зиглингом опубликован также изобилующий заимствованиями

из

санскрита эзотерический трактат о числе махакальп (тох. A. mahakalp-ac,

мн.

ч.), которые должны пройти до того, как «к нирване приходит пратьекабуд-

да»

(ргаШка pt5ftkat yas nervanam; А Ь2). Далее следует рассказ (А 18—25) о

горшечнике Брихаддьюти, который через Ананду получил послание заболевшего

Будды, а потом добился разрешения увидеть Будду. В награду за оказанную

больному услугу горшечнику было обещано, что он станет архатом. Этот рассказ

известен и в санскритской версии («Брахадьютикумбакаравадалы»; 5-й раздел

«Махаджатакамалы»), удостоверяющей принадлежность к жанру авадапа ука-

занного рассказа, как и всего тохарского сочинения, его включающего. Сан-

скритский текст существенно отличается от тохарского, причем последний, по

словам Э, Зига, по силе эстетического воздействия достигает «почти драматиче-

ского изображения» (Sieg 1944, 23). Возможно, что «почти» в цитате из великого

трхароведа излишне. Особенно выразительна отсутствующая в санскритской

версии сцена, в которой горшечник, получивший разрешение собственными ру-