Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

Влияние Лафорга на Леве можно видеть в его стихах о «Рождестве»

(«Christmas»). В свою очередь, это стихотворение помогает понять во многом за-

гадочную образность стихотворения Леве о «весеннем вечере».

В Лафорге современный читатель и знаток поэзии ценит прежде всего не-

обычную для его времени свободу выражения. В своей книге о Достоевском Бах-

тин называет Лафорга вместе с Анненским (в чьих стихах воздействие Лафорга

несомненно) и Гейне (принадлежавшим к числу романтических предвестников

этого направления иронического символизма) как редкие образцы лирических

поэтов, для которых диалог и речь Другого человека столь же важны, как для

Достоевского и подобных ему прозаиков. Представляется, что Леве развил имен-

но эту сторону поэтики Лафорга. Некоторые из стихотворений Леве в «Cartes

Postales» («Почтовых открытках») воспроизводят диалоги или состоят из кусков

разговора. Леве постоянно использует слова, не входящие в его собственный

словарь. Он играет с возможностью того, как из одного речевого жанра (если

употребить термин того же Бахтина) перейти к другому. Подобно тому как Гейне

в некоторых стихах «Buch der Lieden> («Книги песен») использует стилистиче-

ские возможности макаронических стихов со множеством французских слов, так

Леве нарочито нагружает свои стихи многочисленными английскими заимство-

ваниями:

Et, mon bill рауё, je те dirige vers le wharf

По счету заплатив, я направляюсь к верфи.

В цикле «Le Pavilion, ou la Saison de Thomas W. Lance» («Павильон, или Пора

Томаса У. Ланса») некоторые ориентированные на религиозный обряд стихи

написаны от лица придуманного персонажа — молодого англичанина, католика

Т. У. Ланса. Но два стихотворения этого цикла сочинены лицом, «говорящим по-

французски», в одном из них особенно заметно воздействие Лафорга. Из вос-

поминаний друзей и почитателей Леве мы знаем, что этот же англичанин Ланс

должен был стать героем последнего романа Леве «Скорый на Бенарес», который

он писал после своей поездки в Индию в 1898 г. Для Леве стихи были как бы за-

готовками для будущей прозы. Это было связано с ролью повествования и сюже-

та для стихотворения, как его понимал Леве. Позднее сходное значение сюжета и

повествования можно обнаружить в русской поэзии постсимволистского време-

ни.

Особенно это характерно для акмеистов, например Ахматовой. Потом кри-

тики сравнивали некоторые из ее ранних лирических стихотворений с новеллами

Хемингуэя, и она сама находила сравнение убедительным. И здесь ее предшест-

венником и учителем был Анненский, в особенности в таких его стихах с диало-

гической структурой, как «Этого быть не может...». Пастернак напишет в по-

священных ей стихах, что в ее первых книгах «зрели прозы пристальной крупи-

цы».

Его самого, как и его героя — доктора Живаго, привлекали «прозы дебри».

Другой крупный французский поэт символистского круга, оказавший вместе

с Лафоргом едва ли не решающее влияние на то, как сложился в конце концов

Леве и его поэтика, был Рембо. Но у Рембо его воображаемые путешествия

«Пьяного корабля» («Bateau ivre») опережали его собственные скитания по

Африке: к тому времени он перестал писать стихи (во втором томе его полного

собрания — только письма бродячего торговца, как будто не имеющего ничего

общего с автором «Искательниц вшей»). Он оставил поэтам следующих евро-

пейских поколений возможность описывать его позднейший биографический

опыт, как это сделал Оден в замечательных стихах о Рембо. Между жизнью и

поэзией Леве — иные взаимоотношения. Его «Почтовые открытки» основаны

на опыте многих его реальных путешествий, отчасти связанных с его диплома-

тической работой. Экзотические чудеса, являвшиеся в видениях «Пьяного ко-

рабля», по-иному предстали в разных странах за пределами Европы, которые

посетил Леве. Эта сторона его биографии и сочинений роднит его со многими

из его современников, например, во Франции с Клоделем (как и он, профессио-

нальным дипломатом) и — в следующем поколении — Андре Мальро. Стихи,

основанные на подобных путевых впечатлениях, составляют существенную

часть и написанного в то время в поэтической форме Буниным (его более из-

вестная проза этих лет сосредоточена на русском материале) и основателем ак-

меизма Гумилевым. В стихах этих поэтов, как и у Леве, описан Порт-Саид, че-

рез который лежал путь к Индийскому океану. Стихотворение Леве описывает

не сам город, а запрет сходить на берег, из-за которого Леве не смог увидеть

земли фараонов (такие запреты особенно памятны тем, кому удавалось попасть

в средиземноморские плавания хотя бы и к концу советской эпохи). Для Леве

Порт-Саид был едва ли не самой западной точкой его странствий (впрочем, в

его африканских стихах возникает и французский чиновник в Конго). То было

время поэтических блужданий и поэтов-путешественников. Достаточно напом-

нить только размах переездов Рильке времени перед первой мировой войной

(некоторые из них сказались в его «Neue Gedichte»). Все названные поэты и не-

которые другие из их современников хотели понять образы и символы других

культур (иногда эти путешествия совершались только в воображении, как в

итальянском цикле графа Комаровского). Вскоре эти интересы приведут к от-

крытию дальневосточной (классической китайской и японской) поэтической

традиции, особенно у Клоделя и Эзры Паунда. Конечный этап в этом поэтиче-

ском паломничестве на Восток можно видеть в написанной Сэлинджером вооб-

ражаемой биографии американского поэта Симора, уходящего целиком в мир

восточной поэзии, порвав с западной. Но высказываемое при этом Сэлиндже-

ром пристрастие к конкретной детали как подлинному центру стихотворения

можно рассматривать и как последнюю веху на долгом пути развития амери-

канского (начиная с Эдгара По) и европейского символизма и постсимволизма.

Ранние символисты — Бодлер, Верлен, Рембо и Малларме — предпочитали

прежде всего метафоры. Этот метафорический стиль у Леве продолжен в его

«Драме Аллеи», метафорический смысл названия всего цикла раскрыт в конце

второго стихотворения, где скарабея раздавит «благоухающая нога» хозяйки

сада. Позднее Леве, как и другие авторы постсимволистского времени, экспе-

риментирует с метонимическим описанием отдельных предметов. Для понима-

ния различия метонимического и метафорического стилей (не только в поэзии,

но и в кино и других видах семиотического творчества) остаются первостепен-

ными выводы Романа Якобсона. Любопытно, что его собственный путь в по-

эзии начинался с Малларме: об интересе к нему, сказавшемся в переводе сонета

«Кружева истлевают...» («Une dentelle s'abolit») еще в школьные годы, он рас-

сказывает в книге своих «Бесед» с Кристиной Поморской. Якобсон показал,

чем метонимический стиль в поэзии сближается с реалистической прозой. В

статье о Киплинге (о значимости которого для Леве я еще должен буду гово-

рить ниже) Т. С. Элиот называет его «стихотворно-прозаическим писателем»

(prose-and-verse writer). Многие авторы послесимволистской поры мечтали о

том, чтобы стать такими писателями, соединяющими в своем творчестве полю-

са поэзии и прозы (не с этим ли связано и возрастание роли свободного стиха в

поэзии двадцатого века?). Пастернак полагал, что начисление предметов у со-

временных поэтов (как у Уитмена, которому поклонялся кружок близких Леве

любителей поэзии, или Верхарна) можно объяснить мельканием вещей мимо

окна проходящего поезда, на котором проезжает поэт. Нельзя ли думать, что в

таком случае у Леве, как у Рильке, Бунина и Гумилева, можно усмотреть в сти-

хах и воздействие взгляда на сушу с тех судов, на которых им приходилось

плавать (вспомним хотя бы гумилевских «Капитанов», чья романтика в годы,

когда их автор был под запретом, манила к себе русских поэтов поколения Баг-

рицкого и Тихонова и нас всех безразлично к тому, знакомы ли мы были сами с

морем)? Можно ли продолжить эти сравнения средств передвижения и литера-

туры дальше, думая о теме полета и авиации у «поэтов и летчиков» (слова Цве-

таевой, писавшей потом о полете Линдберга), но и об авиационной теме в про-

зе,

о романе Фолкнера «Ру1оп», о «Ночном полете» Сент-Экзюпери, летчиках в

«Надежде» Мальро и о будущей прозе и поэзии века космоса? Как во многом,

предвестником будущего окажется Хлебников, предсказавший в прозе появле-

ние диковинных летающих аппаратов.

Внезапный конец, рано оборвавший жизнь Леве, не дал возможности ему са-

мому описать несколько наиболее примечательных эпизодов, относящихся к его

последним годам. О них мы знаем от его друзей. Мне кажется чрезвычайно инте-

ресным, как в качестве французского дипломата в Маниле он встречает большую

русскую флотилию, которой вскоре было суждено погибнуть в сражении с япон-

ским флотом у Цусимы (любителей порассуждать об истории отношений Восто-

ка и Запада можно спросить, не было ли это странной прелюдией к Пирл-Харбо-

ру?).

Два поэта были особенно взволнованы этой стороной русско-японской вой-

ны.

Леве рассказывал своим друзьям о том, как он увидел гротескный русский

флот, ему представившийся подобием бродячего цирка. Хлебников был настоль-

ко поражен известием о Цусиме, что решил посвятить жизнь изучению загадки

регулярно повторяющихся морских сражений. В обоих поэтах говорило их пре-

дощущение будущего.

В перспективе, которая теперь нам открыта в начале XXI в., не столь сущест-

венными оказываются различия между футуристами, как Хлебников и Маяков-

ский, и поэтами, занимавшимися прежде всего пластическими формами, как

Рильке времени «Neue Gedichte» и как акмеисты, подобные Гумилеву и Ман-

дельштаму. В каждом из них мы видим разные ветви единой европейской позд-

несимволистской и постсимволистской поэзии, которым удалось создать новую

систему символов, до сих пор остающуюся главной в большинстве литератур.

Леве принадлежал к числу тех, у кого можно найти предвестие этого последу-

ющего хода литературной истории.

Приведем как иллюстрацию стихотворение Леве, дающее панораму Индии

его времени:

British India

A Rudyard Kipling

Les bureaux ferment a quatre heures a Calcutta;

Dans

park du palais s'emeut le tennis ground;

Dans Eden Garden grince la musique epicee des cipayes;

Les equipages brillants se saluent sur le Red Road...

Sur son trone d'or, etincelant de rubis et d'emeraudes,

S. A. le Maharadjah de Kapurthala

Regrette Liane de Rougy et Cleo de Merode

Dont les photographies dedicacees sont la...

— Benares, accroupie, reve le long du fleuve;

Le Brahmane, candide, lasse des epreuves,

Repose vivant dans Г abstraction parftimee...

— A Lahore, par 120 degres de Fahrenheit,

Les docteurs Grant et Perry font un match de cricket, —

Les railways rampent dans la jungle ensoleillee...

Британская Индия

Редьярду Киплингу

Учрежденья в Калькутте в четыре закроют;

В парке возле дворца оживет tennis ground;

Визг сипаев в Eden Garden с их пряной игрою

Музыкальной; кареты летят по Red Road...

Магараджа Капурталы томно вздохнет

На своем золотом — с изумрудом — престоле

По Лиан де Ружи и Клео де Мерод:

Фотокарточки их на стене прикололи...

— Спит на корточках прямо у вод Бенарес;

В благовонной премудрости брахман усталый

Отдыхает от сутолоки небывалой...

— А в Лагоре сто градусов по Фаренгейту;

Грант и Перри — врачи — предаются крикету, —

В джунглях солнечно; railways ползут через лес...

Стихотворение написано в излюбленной Леве сонетной форме. Хотя число

строк сонета и распределение их между двумя четверостишиями и последу-

ющими трехстишиями у Леве соблюдается, он продолжает начатое Бодлером и

его преемниками преобразование традиционной формы. Рифмы то сверхточ-

ны,—

во всяком случае в реальном звучании, а не в традиционной графике

(d'emeraudes — de Merode), — то вовсе приблизительны. Это в особенности ка-

сается использовании в рифмах макаронической структуры словаря, обильно

насыщенного (начиная с заглавия) английскими словами: ground — Road;

Fahrenheit — cricket (в отличие от Гейне, создававшего в макаронических сти-

хах виртуозные созвучия, для Леве достаточно поместить относительно похо-

жие друг на друга английские слова в рифменную позицию, где они особенно

заметны). Стихотворение можно считать (как и другие аналогичные сочинения

Леве) ранним литературным образцом того смешанного языка, который в не-

давнее время получил название franglais (франглийский, т. е. смешанный фран-

цузско-английский пиджин). Британская Индия показана прежде всего с точки

зрения англичан, в ней работавших: это их бюро рано закрываются в первой

строке, это они разъезжают в блестящих экипажах и приветствуют друг друга

из окон карет в четвертой строке, они играют в теннис во второй строке и в

крикет в предпоследней, для их ушей музыка сипаев звучит визгливо и пряно,

для них нестерпима жара в Лагоре, которая все же не может помешать им за-

ниматься спортом, это их железнодорожные пути проложены в джунглях. В ка-

честве отдельных персонажей (каких много в других стихах — новеллах Леве)

упомянуты два англичанина — доктора Грант и Перри, продолжающие свой

поединок в игре в крикет несмотря на немыслимую жару. Леве в других его

стихах волнует судьба французских чиновников в африканских и карибских

колониях Франции, данная в соотнесении с участью местных жителей. В при-

веденном стихотворении индусы как масса появляются только в предфутури-

стическом или даже предсюрреалистическом образе Бенареса, присевшего,

чтобы подремать, на корточки у самой реки — Ганга (тридцать лет спустя

сходные метафоры при описании большого города появятся в нью-йоркском

цикле Лорки

, повлиявшем на Бродского). Если не считать данных тоже сум-

марно и лишь через их музыку «сипаев» (термин, теперь вышедший из упо-

требления), то местные жители представлены отдыхающим от дел в «аромат-

ной абстракции» «простодушным» брахманом — человеком высшей касты — и

«Его Высочеством» (S. А. = Son Altesse, сокращение, обозначающее «Его Вы-

сочество») — правителем княжества Капуртала (в Пенджабе, на северо-западе

Индии, от которой княжество считалось независимым до 1948 г.). Начало опи-

сания этого властителя с его золотом, изумрудом и рубинами могло бы напом-

нить экзотику французских парнасских поэтов, которым подражал молодой

Гумилев, как великосветскость первых строф стихотворения русскому читате-

лю приводит на ум раннего Северянина. Но это блистание драгоценных камней

быстро сменяется остраняющей иронией: магараджа (великий князь в букваль-

ном переводе) тоскует о двух француженках из родовитых дворянских семей,

подаривших ему свои фотографии с надписями. Их именами ограничивается

участие Франции и ее жителей в сюжете стихотворения. Он обнимает про-

странство Британской Индии, включающее и большие города — Калькутту,

Бенарес (теперь Варанаси) и Лагор (в настоящее время в Пакистане), и княже-

ства, как Капуртала. Мы видим отдельные здания — дворец и дворцовый парк

с теннисной площадкой в Калькутте, сад с увеселениями и дорогу для экипажей

там же, а в конце появляются джунгли, сквозь которые идет железная дорога.

Все объединено палящим солнцем и зноем (солнце продолжает светить и в дру-

гих циклах Леве, свет его завораживал). Экзотика и самая жгучая современ-

ность смешаны, как английские и индоарийские слова. Посвящение Киплингу

символично. Леве хотелось коснуться той Индии, которую мы знаем по Кип-

лингу. Он думал соединить темы и приемы его прозы (а отчасти и его индий-

ских баллад) с традицией французского постсимволизма. Этой Индии — Кип-

линга и Леве, британских чиновников и магараджей — давно нет, другая, вполне

независимая Индия готовится стать к середине двадцать первого века чуть ли

не второй в мире по значимости (и по числу жителей) страной, и стихотворе-

ние,

кроме всего, сохраняет ценность исторического свидетельства ушедшего в

плюсквамперфект времени, к которому принадлежал и которое в какой-то мере

сумел выразить Анри Леве.

ПОСТСКРИПТУМ

Статья была написана по-английски весной 1991 г. по заказу нового журна-

ла «The Common Knowledge)) и напечатана в первом его номере (1992, р. 161—

165) в качестве введения к подборке стихов Леве в подлиннике и в английских

переводах. К моему удивлению, редакция обращалась с авторским текстом с

вольностью, значительно превосходившей ту, которая раньше возмущала меня

и других пишущих людей в России. Не только название было изменено, многие

фразы были сокращены, выброшены или переделаны. Весной 2001 г. при подго-

товке 10 лет спустя русского варианта для настоящего издания я в основном вер-

нулся к первоначальному тексту, расширив его и добавив русский перевод стихо-

творения Леве; но в предлагаемой публикации я счел нужным частично опустить

или существенно сжать места (в частности, касающиеся Пастернака, Лафорга,

Сэлинджера и его Симора), совпадающие с более подробным изложением сход-

ных мыслей в предшествующих томах или в других статьях этого же тома.

Примечания

Levet 1921.

Синтаксическое своеобразие французских символистов послужило предметом рас-

смотрения в ранних работах Л. Шпитцера (Spitzer 1961, 1988), оказавшей влияние на та-

ких русских ученых, примыкавших к формализму, как В. М. Жирмунский. Позднее по-

добные черты поэтов-символистов, как Блок и Йейтс, рассмотрены в цикле исследований

Романа Якобсона (Jakobson 1983).

Первоначально к книге в рукописи было несколько эпиграфов. Уменьшая их число

в опубликованном через несколько лет после написания варианте книги, Пастернак

снял эпиграф из По, хотя продолжал упоминать имя поэта в самих стихах. Другой сня-

тый позднее эпиграф показателен и для соотношения последнего периода творчества

Пастернака и Бодлера: как он мне говорил, сперва к «Гамлету» (из стихов доктора Жи-

ваго) он дал позже опущенный эпиграф из «Цветов зла»: «Je sais que la Douleure est une

noblesse unique...)) («Я знаю, страданье всех доблестей выше...»). Стихи здесь и дальше

в моих переводах.

В русском футуризме можно привести параллель к строке Леве из обращения Хлеб-

никова к Москве:

В тебе, любимый город,

Старушки что-то есть:

Присела на свой короб

И думает поесть...

Литература

Jakobson 1983 —Jakobson R. Selected Works. The Hague; Paris: Mouton, 1983. Vol. 3.

Levet 1921 —Level

J. M. Poemes. Paris: La Maison des Amis des Livres, 1921.

Spitzer 1961 —Spitzer

Stilstudien. Teil 1: Sprachstile; Teil2: Stilsprachen. Munchen: Max

Hueber Verlag, 1961.

Spitzer 1988 — Spitzer

Representative Essays. Stanford: Stanford University Press, 1988.

ВСЕГО ДВА ГОДА

(о дневнике Анны Франк)

Дом Анны Франк поражает прежде всего миниатюрностью размеров. И побы-

вав в нем и перечитав ее дневник, продолжаешь удивляться тому, как в этом тес-

ном пространстве умещались и вели относительно благоустроенную жизнь члены

ее семьи и другие, с кем вместе она укрывалась, как не была стеснена ее напря-

женная, все шире разраставшаяся жизнь духа. Конечно, ощущение суженности

пространства, малых размеров, стесненности не оставляет вообще в Амстердаме.

Этим его каналы, заставленные лодками и суденышками, улочки, где теснятся

дома, которые словно выталкивают вверх их соседи, так отличаются от их повто-

рения в питерской Новой Голландии, где разгулялась рука и раззуделось плечо

коронованного великана двухметрового роста. Но амстердамская теснота в доме

Анны Франк доведена до крайности, словно овеществляя драматизм всей ситуа-

ции, которую столько людей разделяли тогда с семьей Франков. Они прятались в

заднем доме (то, что голландцы называют achterhuis) здания, выстроенного еще в

первой половине XVII в., перестроенного спустя сто лет и служившего потом

больше для хозяйственных нужд, чем для жилья.

Читая дневник, надо помнить, что часть комнат и чердачные помещения, где

ютились прятавшиеся в этом доме, — совсем маленькие, что еле протиснуться

можно, идя по очень крутой лестнице. И таких же чуть ли не игрушечных разме-

ров мебель: недаром в дневнике упоминаются стулья, которые надо было при-

ставить к дивану, чтобы можно было спать на нем, не свешиваясь вниз. Скучен-

ность делается тяжелым испытанием. Человеческие отношения ею осложняются.

Мы это знаем по быту коммунальных квартир, Западу до войны чуждому. Анне

Франк бывало тошно в замкнутости убежища, откуда нельзя было выйти.

По русской пословице: в тесноте, да не в обиде. Но теснота укрытия Франков

была обидной. Не по своей воле, а из-за людоедской гитлеровской охоты на ев-

реев променяли они на это тесное убежище свое, когда-то просторное, жилье. В

одной из горьких записей дневника Анны Франк говорится о том, как перемени-

лись к худшему бытовые привычки их семьи за время, пока они прятались: им не

нужна уже та повседневная чистота, к которой до того так стремились. В первых

частях дневника подробно описываются способы обеспечения личной гигиены в

Убежище: как они по очереди ходили в уборную, как мылись, что заменяло ноч-

ной горшок (они были немного робинзонами: приходилось заново изобретать не-

обходимые предметы). Обстоятельность и деловитость этих записей напоминает

другую документальную книгу, написанную взрослой женщиной, — «Записки

блокадного человека» Лидии Гинзбург. Обе замечательные книги и обеих писа-

тельниц, их создавших, объединяет негромкий бытовой героизм. В условиях

жизни в блокадном Ленинграде или в амстердамском тайном убежище нужно

было сохранить себя. Выполнение этой трудной задачи начинается с правильно-

го соблюдения простых бытовых навыков. Оттого каждый из них приобретает

особую ценность и его нужно зафиксировать. Расписание дня становится спосо-

бом самосохранения, как и сам дневник с его регулярностью.

Так вышло, что Анна Франк начинает свой дневник еще тринадцатилетней

девочкой, полной смешных фантазий и почти не знающей жизнь. За два года,

проведенных в Убежище, девочка становится девушкой. Ее взросление — одна

из главных тем дневника. В нем отражена естественность роста Анны Франк.

Вместе с Анной Франк мы воспринимаем счастье биологического развития.

Артур Кестлер когда-то заметил, что мировая литература обходила молчани-

ем такие важные темы, как месячные у молодой девушки. В русской прозе есть

исключение — гениальная проза молодого Пастернака «Детство Люверс». В ней

показано, как мир и другие люди, ближние, начинают внезапно открываться ге-

роине повести: ее взросление — открытие для себя ближнего. Похожее чувство

сопереживаешь, читая дневник Анны Франк. Ее напряженное вслушивание в се-

бя и в свое тело, неожиданно приходящая к ней биологическая радость сущест-

вования, первая влюбленность чувствуются особенно остро на фоне трагического

быта людей, прячущихся от нацистов.

За время, пока Анна Франк вела свой дневник, она не только переменилась

физически. Все заметнее становится ее иронический ум. Вначале он направлен на

ее товарищей по Убежищу, о которых иногда она пишет весьма саркастически.

Юмор ее спасает: общение с пожилым себялюбивым компаньоном по жилью бы-

ло для нее тягостным. Но от записей, сосредоточенных на самой себе и других

пленниках, она переходит и к общим темам. Она записывает то, что узнает о пре-

следованиях евреев вокруг. Анна Франк осознает степень опасности, грозящей

всем прячущимся. Они недаром прислушивались к ночным шорохам. Иногда

тревога была ложной, когда за ночных грабителей принимали огромных крыс.

Но таинственные ночные грабежи, как мы теперь знаем, предвещали их гибель.

Анна Франк понимает, насколько ей лучше, чем всем ее друзьям, оставшимся

в Амстердаме и разделившим судьбу других жертв нацистов. Часто приходится

удивляться ее взрослости. Она следила за ходом дел на всех фронтах, ее это пря-

мо касалось. Но ей не хотелось обольщаться. Чего стоит одно ее недоуменное

замечание о салютах, которыми непрерывно отмечались победы русской армии.

Реальность войны в ее тайном жилище была ей понятней, чем многим, кого еле-

пили эти салюты. Анна Франк знала перед своим арестом летом 1944 г., что вой-

на еще совсем не окончена. Трезвое наблюдение за политикой Англии во время

войны показывает, что она не скользила по поверхности событий. В это время

Анна Франк среди прочих предметов увлекается историей. Она много и быстро

читает и каждый день узнает много нового. Размышляет об этом, сохраняя неза-

висимость мысли, ей свойственную.

Я не хочу преувеличивать, иногда Анна Франк записывает и содержание тех

разговоров, которые ведутся вокруг. По ним можно судить не столько о ней са-

мой, сколько о массовом сознании того времени. Интересно, например, то, как

всерьез боялись высадки десанта союзников в Голландии: в этом случае фаши-

сты грозились потопить голландские города, лежащие ниже уровня моря. Грани-

цы кошмарного вымысла и действительности второй мировой войны постепенно

стирались. Люди начинали жить в абсурдном мире. Анну Франк спасала ясность

ее ума и ироничность. Матери не удается повести ее по пути традиционной рели-

гии. Из двух почти одновременных праздников — Хануки и Дня Святого Нико-

лая — Анну Франк больше привлекает поэзия последнего. Но серьезность, необ-

ходимая для подлинного религиозного чувства, ей присуща. И немногие записи

на эту тему в дневнике говорят о том, что она осознает необходимость и важ-

ность сохранения ценностей, многими потерянных. Слова ей помогают успеть

понять так много за небольшой оставшийся срок, ей отведенный; Анна Франк

очень рано понимает значимость и себя самой, и своего писательства, и своего

дневника. Примечательно, что, хотя Анна Франк полна страхов за будущее —

свое и своих близких, она не беспокоится о судьбе дневника, будто заранее зная,

что он чудом сохранится: в последнюю минуту верные друзья спасли бумаги, ва-

лявшиеся на полу после ареста Франков (так чудом сохранились рукописи Харм-

са, спасенные после его ареста; может, и в самом деле нужные для истории руко-

писи не горят?).

Я не хочу себя равнять с Анной Франк (строка из «Бабьего Яра» Евтушенко

«Мне кажетсй, я — это Анна Франк», вдохновившая Шостаковича на прозрач-

ную,

почти пасторальную фразу в его симфонии, не лишена все же едва ли

уместной самоуверенности: не так-то легко стать Анной Франк). Но просто

наши даты рождения почти совпадают: она родилась в июне 1929 года, а я дву-

мя месяцами позже. Есть и другие совпадения, касающиеся нашего поколения:

с началом войны и мне (как большинству моих сверстников) пришлось переме-

нить место и условия жизни на гораздо худшие. Я принадлежал к миллионам

«эвакуированных» («выковыренных», как коверкали это слово в просторечье).

Очень просторная московская квартира и подмосковная дача сменились не-

большой комнатой в бывшем помещении ташкентского сельскохозяйственного

банка, где я спал вместе с тремя другими членами нашей большой семьи и где

все вместе обедали и еще принимали гостей. Анна Франк в дневнике старалась

не писать о еде, кроме тех случаев (а их становилось все больше), когда само

добывание пищи превращается в сложную задачу. В том же 1942 г., когда на-