Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. III

Подождите немного. Документ загружается.

пинается дневник Анны Франк, мне (как опять-таки многим нашим ровесни-

кам) много времени и сил пришлось затратить на добывание пищи, стояние в

очередях, хождение с судками за обедами и так далее. То, что казалось до вой-

ны само собой разумеющимся (детей кормят, во всяком случае в зажиточных

семьях), стало жизненной проблемой. Вскоре я познакомился с детьми, по-

страдавшими от голода: их вывезли из Ленинграда, но потом я узнал, что та-

ких детей среди эвакуированных находили и в Ташкенте, им срочно пытались

помочь.

Из совпадений возраста и эпохи у меня (и многих моих сверстников) и Анны

Франк оказываются и более серьезные биографические сходства: мы жили свод-

ками, сообщавшими о событиях на фронте. С обостренным интересом к внешне-

му миру совпали перемены условий жизни, вызванные войной, и время биологи-

ческого созревания, у юношей протекающего особенно бурно (и может быть, не

так радостно, как это описано у Анны Франк). В эвакуации в Куйбышеве от мест-

ной детворы я впервые услышал слово «жиденок» — это обращение я заслужил

своей тогдашней кудрявостью (но и позднее, когда я полысел, это не избавляло

меня от занесения в категорию гонимых, что мне казалось лестным). Немного

позднее в Ташкенте я узнал, что и быть русским не всегда похвально. Различия

этносов становились человечески мучительными.

Дальше сходства поколений помножаются на различия судеб. Анна Франк и

ее сестра умерли от тифа в немецком концлагере весной 1945 года. А я с моим

братом за два года до того переболел брюшным тифом, мы оба были в бреду и на

грани смерти, но мы были среди семьи, нас выходили близкие и ташкентские

врачи. А советы, к кому из них обратиться, и лекарства дал маме в Москве ее

старый знакомый — М. С. Вовси, позднее главный из «врачей-убийц», а тогда —

главный терапевт армии.

Когда кончилась война, мне еще оставалось два года до призывного возраста.

Тех, кто был старше меня, мобилизовали; многие из них с фронта не вернулись.

Других из старших по возрасту (как поэтов Наума Коржавина и Александра Есе-

нина-Вольпина, чьи стихи я слушал в кружке молодых поэтов зимой 1944 г.)

вскоре арестовали. Я не был арестован, остался в живых, целым и невредимым.

Мне досталась другая участь — плакальщика (переиначиваю слова Ахматовой),

летописца и жизнеописателя, автора биографий тех, кого я пережил, кто не до-

жил, кто был убит, кто умер в лагере, чья судьба была поломана, как у всех луч-

ших в моем поколении. Оттого я и пишу об Анне Франк.

Ситуация Анны Франк и ее семьи была знаком времени. Все пытались ук-

рыться от беды в метафорическом и прямом смысле. Я знал многих, кто скры-

вался от гитлеровской или сталинской полиции. Среди них были те, кому, как

Анне Франк, пришлось прятаться, потому что они были евреями. Я дружил с

одаренной польской исследовательницей Марией Ренатой Майеновой. Она мне

рассказала, как ей пришлось скрываться во время войны в Вильнюсе. Ее, еврей-

ку, прятал от фашистов поляк, рисковавший ради нее своей жизнью (позднее

они поженились). Летом 1956 г. я жил в Литве и встречал немногих уцелевших

из вильнюсского гетто. Позволяю себе привести тогда написанное мною стихо-

творение:

Здесь все полно рассказами о гетто

И криками свидетелей живых.

Не где-то в отдаленьи было это,

А в их домах и на глазах у них.

Кто перенес блокаду Ленинграда,

Тому понятны и близки они.

Но,

может быть, страшнее, чем блокада,

Послевоенные пустые дни.

Отрезаны ото всего на свете.

Мы были даже мертвецов мертвей.

В награду подарило нам столетье

Воспоминания концлагерей.

Душа измученного человека

Заплаканных не осушает глаз.

Глухая память середины века

Тяжелым бременем лежит на нас.

Отъединенность от мира — главное, от чего страдала Анна Франк в своем

Убежище. Это и делает ее дневник экзистенциальной метафорой, символизи-

рующей условия человеческого существования в нашем веке.

Из ученых-гуманитариев едва ли не наибольшей известностью во всем мире

пользуется великий русский мыслитель Михаил Михайлович Бахтин. Он мне

рассказывал, как ему приходилось скрываться от сталинской полиции. После

первого ареста в 1929 г. он был сослан в Казахстан, а потом был лишен права

жить в больших городах (в паспорте стоял «минус»). Единственным разрешен-

ным для него городом, где был педагогический институт, в котором он мог найти

работу, был Саранск — центр лагерей в европейской части России. Бахтин жил

там несколько лет. Случайно он поехал читать доклад в Москву в тот день, когда

за ним в Саранске пришли, чтобы арестовать его вторично. Его известили об

опасности. Друг в Москве предложил спрятать Бахтина и его жену у себя на да-

че.

Он там прожил несколько лет, пока опасность миновала. В убежище была на-

писана книга о Рабле и карнавале. Можно было бы подумать о серии книг, напи-

санных в убежищах: рядом с дневником Анны Франк стояли бы книги Бахтина.

Не все истории прятавшихся от сталинской полиции кончаются благополучно. В

одном из выпусков сборника «Минувшее» рассказана история одного из фило-

софов, который прятался от властей в Москве. Его арестовали, когда он неосто-

рожно вышел пройтись по Арбату со знатоком философии Лосевым. Видимо,

мучившее и Анну Франк отсутствие собеседника настолько тяжело, что иногда

заставляло поступать необдуманно и рисковать жизнью.

История Анны Франк — судьба еврейской девочки, вынужденной прятаться,

а потом попавшей вместе со своими родными в лагерь и там погибшей, — только

потому что она была еврейкой. Мы теперь знаем, что во время гитлеровского ге-

ноцида погибло около шести миллионов евреев. Это число настолько огромно,

что воображения не может хватить, чтобы представить себе это. Несчастье наше-

го времени — потеря ощущения ценности одного человека. Мы привыкли к мас-

совым убийствам, к насилию и террору, распространяющемуся на множество

людей. Слова героя Достоевского об одном невинном ребенке кажутся на ред-

кость несовременными. В газовых камерах и фашистских лагерях смерти страш-

на именно бесчеловечная арифметика. Чудовищна попытка уничтожить целиком

часть человечества потому, что они отличаются от других, — тех, кто уничтожает.

И о каждом отдельном человеке эта арифметика людоедов не хочет знать ничего.

Кончая с собой, Гитлер оставил завещание. Его последняя фраза: он прежде

всего завещает закончить дело его жизни — уничтожение евреев. Как это ни чу-

довищно, у него нашлись наследники. Даже в России, так пострадавшей от вой-

ны с Гитлером.

Судьба Анны Франк одновременно воплощает в себе биографии всех евреев,

погибших во время геноцида, и остается ее собственной отдельной судьбой.

Нужно помнить общий страшный урок, оставшийся от второй мировой войны и

так и не понятый до конца. Если бы он был понят, не было бы «Памяти», и воз-

рождения старого черносотенства, и сталинского официального антисемитизма,

и новых толков о «малом народе». Антисемитизм — проклятие века, начавшего-

ся делом Дрейфуса и делом Бейлиса. Националистическое озверение конца два-

дцатого столетия — продолжение все тех же погромных настроений. Человече-

ство давно уже стало единым, этого требуют хозяйство, наука; это нужно для его

выживания и сохранения среды обитания. А антисемитизм пытается расколоть

его на враждующие племена, вернуть к каменному веку или к небытию.

Урок, который нужно извлечь из дневника Анны Франк и ее судьбы, не дол-

жен быть меньше той мудрости, до которой сама она сумела дорасти в конце

своей такой короткой жизни. Он состоит в ощущении радости бытия, исклю-

чающей какую бы то ни было ненависть. Потому ее дневник надо перечитывать.

Мы должны быть благодарны Отто Франку — отцу Анны Франк. Он оценил

значение текста дочери, спасенного друзьями и переданного ему. Другое дело,

поступил ли он правильно, сократив многие части дневника и сделав его как бы

более удобочитаемым. Теперь, когда мы имеем возможность сравнить текст, от-

редактированный Отто Франком, с первоначальным дневником Анны, мы видим,

что лучше вернуться к подлиннику. Но текст с редактурой Отто, как и спектакль

и фильм, сделанные по обработанному им дневнику, пробудили широкий инте-

рес к Анне Франк в разных странах. Дневник Анны Франк стал одним из главных

культурных и общественных событий конца 1950-х — начала 1960-х гг. А те-

перь,

когда этот интерес к Анне Франк не ослабевает и поток приезжающих в ее

дом-музей не иссякает, настало время отдать должное ей как творческой индиви-

дуальности. Она хотела стать писателем, много читала и думала о литературе. На

основе первого, как бы чернового, своего дневника, она писала второй литера-

турный его вариант, который не успела кончить до ареста. Кроме этой докумен-

тальной прозы писала она и художественные сочинения, основанные на опыте ее

жизни в Убежище. За последние десять лет все эти тексты в их первоначальном

виде напечатаны в подлиннике и в английском переводе, и мы можем начать их

изучать. Теперь с первоначальным текстом дневника можно будет познакомиться

и по-русски. Так начинается вторая жизнь Анны Франк — писательницы. Ее об-

раз вошел в литературу, театр, кино, музыку второй половины XX в., стал значи-

мым культурным символом, объединяющим людей разных стран, рас, религий.

Узнать ее подлинные тексты, познакомиться с ней заново стоит каждому, кому

дорога память об одаренной девушке, оставившей записи непреходящей челове-

ческой ценности. Она вела дневник всего два года, но его будут продолжать чи-

тать еще столетия.

18 июля 1993 г.

ПОСТСКРИПТУМ

Написано как предисловие к книге: Анна Франк. Убежище: Дневник в пись-

мах. М.: Рудомино, 1995. С. 5-13.

Во всей теперь обширной литературе, отразившей катастрофу уничтожения

центральноевропейского еврейства, дневник Анны Франк остается самым пора-

зительным по своей естественности и камерности текстом. Его лирическое зву-

чание не погашено ужасом происходившего со множеством других людей. Слезы

и бесслезный дневник одного ребенка, на глазах взрослеющего перед гибелью,

продолжают нас волновать и в наш жестокий век, ко всему привыкший и пы-

тающийся нас приучить к злодействам и насилию. Как убеждает и фильм Ленц-

мана «Шоах», об этой страшной главе истории лучше всего скажет документ. В

нем нет прикрас. Прочитав эту книгу, мы ее не забудем.

ПРУССКИЕ И ЛИТОВСКИЕ мотивы

У БОБРОВСКОГО

В творчестве Бобровского проявляется постепенно побеждающая в литературе

XX в. тенденция к объединению разноязыковых и разноплеменных традиций, ко-

торая становится все отчетливее во второй половине столетия. Бобровский с сим-

патией пишет о любителях литовской старины, но сам он — меньше всего ре-

ставратор. Он осмысляет трагический исторический опыт своего поколения в сим-

волах, почерпнутых и из недавнего прошлого, и из событий минувших столетий.

В стихотворении «Умерший язык» («Gestorbene Sprache»)

мертвый прусский

язык оказывается для Бобровского и основной темой, и источником тех четырех

слов,

звучание которых сперва вводит эту тему, потом развивает ее и наконец за-

вершает. Соответственно одно из этих слов находится в конце первой строфы,

другое в конце заключительной четвертой, два же остальных — посередине сти-

хотворения, на границе двух его половин, этими словами обозначенной.

Первое из этих слов собственное имя в форме дат. пад. ед. ч. Laurio, ср. Pilato

и Pontio в языке катехизисов

, с которыми знакомился Бобровский. Самое имя

Lauras по звучанию для Бобровского связывалось с характерными литовскими

именами; им в предпоследней главе «Литовских клавиров» начинается список

мужских собственных имен местного населения, имен юношей — лит. jaunikas,

ein Jungling

. Согласно Эндзелину то же собственное имя лежит в основе не

только таких литовских мест, как Laura-viete

, но и многочисленных латышских

названий мест (в том числе и рек), образованных от той самой основы Lauris

которая лежит в основе Laurio в стихотворении Бобровского.

Warne 'ворона' —слово из немецко-прусского словаря

, его значение объяс-

няет строку стихотворения, следующую за включающей это слово: die Krahe hat

keinen Байт 'нет дерева у вороны'. Слово же smordis — форма (теоретически

вполне возможная, ср. формы род. пад. ед. ч. на -is = -*es от основ этого типа),

образованная от засвидетельствованного в том же словаре

прусского названия

крушины smorde, ср. лтш. smarde 'запах' (о запахе крушины Бобровский писал и

в романе

), и предпоследняя строка стихотворения продолжает и завершает тему

крушины: dein Faulbaum wird welken 'твоя крушина увянет'. Слово wittan по-

строено Бобровским по образцу других ему известных прусских форм; с warne

оно связано аллитерацией. *

Вероятным кажется, что и под некоторыми немецкими словами стихотворе-

ния скрывается их прусское соответствие, известное Бобровскому по тому же

словарю: Oter 'выдра', возможно, таит в себе прусск. udro с тем же значением. В

стихотворении образ мертвого языка передан не только его словами и формами,

построенными по их образцу. Все стихотворение задумано как воспроизведение

слышащегося короткое время голоса из прошлого, который произносит (иногда

шепчет) и приведенные слова, и другие, автором не воспроизведенные, звучащие

в самой природе, в ручьях, в болоте, в ключе.

Второе стихотворение (1963), образующее естественное соответствие перво-

му, — «Namen fur den Verfolgten»

(«Имена для преследуемых») — входит в по-

смертный сборник стихов Бобровского. В нем аналогичное построение (с началь-

ным der 'тот, который', как и в первом стихотворении обозначающее пришельца,

чей загадочный голос говорит по-прусски) подготавливает использование двух

прусских слов, которые оба есть в том же словаре

— angurys 'угорь' (форма

указывает на приспособление к литовской орфографии, ср. лит. ungurys при

прусск. angurgis в тексте словаря, на основании чего восстанавливается праформа

*angUrys

, как у Бобровского) и gerwe 'журавль'

. Эти слова и развивающее их

значение строки симметрично вводятся каждое двумя строками в серединной стро-

фе,

которой предшествует предупоминание тех же слов в конце первой строфы:

Der hereinkommt,

im verhengten Fenster

spricht er die Namen nach,

die ich ihm gebe,

Vogelnannen und den Namen des Raubaals.

Тот,

КТО

приходит сюда,

в занавешенное окно

повторяет имена,

которые я ему даю,

птичье имя и имя для угря.

Прусских слов не содержат последняя — и третья строфа:

Zuletzt gebe ich ihm

den Namen Holunder, den

Namen des Unhorbaren, der

reif geworden ist

und steht voll Blut

Наконец, я имя ему

дам для бузины, имя

дам неслыханного, имя

того,

что уже созрело

и полное крови стоит.

Здесь может иметься в виду и то, что прусское имя бузины (чьи красные пло-

ды объясняют ассоциацию с кровью) остается неизвестным (неслыханным). Если

в первом стихотворении незавершенность известного прусского словаря переда-

ется самим подбором слов, включающим и отсутствующие в прусских текстах

(Laurio, wittan), то в последнем рядом с известными именами животных упомя-

нуто,

но не названо и имя растений, которое никто не знает, кроме автора, да-

ющего прусские имена вещам.

Тема имен объединяет второе стихотворение с эпилогом большого стихотво-

рения, которое Бобровский еще в июле 1952 г. посвятил пруссам и их судьбе, —

«Pruzzische Elegie»

(«Прусской элегии»).

В этой небольшой поэме, написанной (в еще большей мере, чем другие стихи

Бобровского) под сильным воздействием торжественного стиля аналогичных

вещей Гёльдерлина, прусских слов нет. Есть только имена трех прусских богов,

входивших в общебалтийский пантеон (по Симону Грунау, за которым следуют

и современные ученые), — Перкуна, Пикола и Патримпа. Пруссов Бобровский,

обращаясь к ним, называет:

Volk

Perkuns und Pikolls,

des ahrenumkranzten Potrimpe!

Народ

Перкуна и Пикола,

колосьями увенчанного Патримпа!

Перкун, на этот раз литовский, а не прусский, возникает в своей главной ипо-

стаси преследователя черта и в полумифологическом конце 3-й главы «Литов-

ских клавиров». По-видимому, тема Перкуна (упоминаемого с его важнейшим

древним мифологическим атрибутом — бородой и в другом более позднем сти-

хотворении Бобровского «Absage») продолжается в «Прусской элегии» и дальше,

когда пруссы в ней определяются как

Volk,

geopfert dem sengenden

Blitzschlag

Народ,

что был в жертву принесен бешеному

удару молнии.

(Перкунас как вызывающий молнию упомянут в связи с его священным камнем в

начале 2-й главы «Литовских клавиров».) Объединяющая два более поздних сти-

хотворения, о которых речь шла выше, тема природы, говорящей об исчезнув-

ших пруссах на их языке и называющей прусские имена явлений, намечена и в

предпоследней строфе «Прусской элегии»:

Namen reden von dir,

zertretenes Volk, Berghange,

Fliisse...

Имена говорят о тебе,

Пропавший народ, склоны гор,

Реки...

Некоторые из упоминаемых дальше образов природы прямо продолжаются и в

последующих стихотворениях о пруссах.

Биографическая значимость темы уничтожения пруссов и их борьбы, возглав-

ленной жрецами, свидетельствуется и письмами Бобровского, и ранними его

стихотворениями, такими как «Lieder der Talissonen (PreuPen 1240)»

, о которых

стало известно после его смерти. Юные годы, проведенные Бобровским в Клай-

педе и в литовской деревне возле этого города, заставили его всю жизнь, по его

признанию, думать и писать о долгой истории несчастий и вины, начинающейся

с немецкого рыцарского ордена. Лирические воспоминания о природе, деревнях

и городах Литвы, которыми полны его стихи (особенно ранние — пятидесятых

годов),

и в них, и в его прозе (особенно в «Литовских клавирах») переплетены с

возвращающейся мыслью о старой (и вновь повторявшейся) исторической вине

немцев по отношению к ненемецкому населению сопредельных стран.

«Литовские клавиры» — роман, в большой мере посвященный музыке, но и

сам построенный как музыкальное произведение (это не метафора: Бобровский

хорошо знал музыку, был исполнителем, и эти его профессиональные знания

ощутимы и в литературном его труде). Одной из основных возвращающихся тем

в нем стала идея дорогой автору и многим его героям, немцам и литовцам, ста-

рой литовской культурной традиции, олицетворенной прежде всего поэзией До-

нелайтиса. В 6-й и следующей за ней главах романа звучат строфы из «Времен

года» литовского поэта в переложении Бобровского, использовавшего и старый

перевод. Но Донелайтис и его судьба вводятся с самого начала в 1-й главе, где

обсуждается обдумываемая Фойгтом опера: «Sagen wir kurz, das es um Christian

Donalitius geht, in dieser Oper, einen litauischen Dichter, also besser um Kristijonas

Donelaitis, Pfarrer zu Tolmingkehmen vor zweihundert Jahren, einen Mechanikus,

Linsenschleifer, Thermometer und Barometerbauer, Hersteller dreier Claviere (ein

Fortepiano, Zwei Flugel), der Idyllen geschrieben hat, litauische Hexameter, vor Klop-

stock, aber nach gleichem Prinzip: Hefung gleich betonte Silbe und soweiter, aber doch

anders, namlich uber die Leute, Kleinbauern und Magde, und uber die landliche Arbeit,

Idyllen ohne Schafer und Schaferin, aus Liebe, es ist schon gesagt: zu wem»

'Коро-

че говоря, о Христиане Доналитиусе речь идет в этой опере, о литовском поэте,

так что лучше назовем его Кристианом Донелайтисом, священником в Тольмин-

хеме тому двести лет, механике, шлифовальщике линз, термометров и баромет-

ров изготовителе, смастерившем три клавира (одно фортепиано, два клавикорда),

писавшем идиллии, литовские гекзаметры, еще до Клопштока, но по тому же

принципу: ритмическое выделение одинаково ударенных слогов и тому подоб-

ное,

но вместе с тем и совсем от него отличное: о простолюдинах, земледельцах,

девушках из народа и о сельских работах, идиллии, где нет пастухов и пастушек,

что писались с любовью, уже сказано, к кому'. В 7-й главе, следующей за той,

где вводятся немецкие переложения строф из «Времен года», Донелайтис являет-

ся уже в качестве героя после рассуждения о том, как оживает прошлое: «Zwei

Manner. Perticken um das Sonntagsgesicht, in schwarzen Schoprocken, weipen Hem-

den, vielknoptigen, kaum gemusterten Westen, deren drei Oberknopfs geofinet sind,

Kniehosen, Schuhen, mit weipen Schnallen. Wir wollen uns ihre Nahmen aufsagen.

Bitte, Hochwurden, stehen Sie auf. Das konnten wir sagen, dann stunde der eine Mann,

an den wir uns wandten, da und ware leicht zu beschreiben; als der gewisse Christian

Donelaitis, Pfarrer zu Tolmingkehmen...» (140—141) 'Двое мужчин с париками и с

лицами на воскресный лад, в черных камзолах, белых рубашках, жилетах про-

стой ткани со множеством пуговиц, из которых три верхние не застегнуты, шта-

нах до колен, башмаках с белыми пряжками. Мы хотим произнести их имена.

Пожалуйста, ваше преподобие, встаньте. Мы так могли бы сказать, и тогда бы

встал один из мужчин, к которому мы обратились, и его было бы легко описать:

это некто Христиан Донелайтис, священник из Тольминхема...' Как всякая ли-

рическая проза поэта, «Литовские клавиры» автобиографичны. Бобровский не

только в опере своего героя Фойгта и в этом романе хотел воскресить Донелай-

тиса и его образы. Ему же посвящено и стихотворение «Das Dorf Tolming-

kehmen» (1962), где Бобровский обращается к Донелайтису.

В 7-й главе «Литовских клавиров» Донелайтис, обретший зримый облик, бе-

седует со вторым священником — пастором Шпербером. Диалог литовца (не-

немца) с немцем — мучительная цель романа. Казалось бы, она почти достигнута

в 4-й главе в беседе Фойгта, говорящего по-литовски с Шалугой, отвечающим на

превосходном немецком, и Сторостасом, перемежающим литовские фразы не-

мецкими. Но их разговор не знает только языковых барьеров. Шалуга обрушива-

ет на Фойгта свое пренебрежение немецкой наукой о литовском языке и фольк-

лоре, создавшей всего лишь «eine Art Volksmuseum, — ein imaginares auPerdem»

(100) 'подобие этнографического музея, к тому же существующего только в во-

ображении'. Терминология напоминает ту, которую позднее употребит А. Маль-

ро.

Но в романе Бобровского тема призрачности традиции возникает не раз в

мысленных диалогах его персонажей с Фойгтом. В 1-й главе, слушая Фойгта, Га-

вен думает о том, что филологическая традиция немецко-литовского общества

прошлого века «jetzt aber nur in den Kopfen und Meinungen des Professors Storost,

des Professor Kurschat, des Geheimrats Bezzensberger und anderen Herren existiert,

oder in ihren Schriften, falls sie gestorben sind inzwischen, es tut nicht sehr viel zur

Sache» (15) 'существует, однако, только в головах и образе мыслей профессора

Фойгта, профессора Сторостаса, профессора Куршата, действительного советни-

ка Бецценсбергера и других господ или в их сочинениях, в случае если они тем

временем умерли, что по существу мало что меняет'. Призрачность подчеркива-

ется соположением имен знатоков, существующих только в качестве персонажей

романа, и литуанистов XIX в. Роман, в котором учитель Пошка бредит Донелай-

тисом и как бы переносится в его время наяву, то и дело балансирует на смеща-

емой автором и героями границе между прошлым и настоящим: «Wenn man das

weip:

was das ist, Zeit» (140) 'Когда бы знать, что это такое — время'. Но память о

прошлом, начиная с первых шаГов немецкого рыцарского ордена, тяготеет над

автором и над романом. Роман, как и стихи Бобровского, существует не в том

времени (календарном — лето 1936 г.), которое в нем обозначено. Его действие

происходит в истории — во всей истории Литвы, Пруссии и соседних областей

за последние полтысячелетия. В финале 3-й главы говорится о том, что делали

немецкие рыцари в конце XIV — начале XV в., а в начале следующей главы речь

идет о восстании 1525 г., когда объединились угнетенные пруссы с немецкими

крестьянами. Бобровский говорит от имени всех, живших на этих землях на про-

тяжении столетий. Оттого призрачность происходящего в романе, где на события

1936 г. двойной экспозицией ложатся изображения Донелайтиса и его современ-

ников и судьбы многих, кто жил задолго до них. Как описываемые в романе кар-

тины Чюрлениса, образы двоятся в атмосфере мифа.

В стихах еще отчетливее, чем в «Литовских клавирах», видно, что Бобровско-

го влекло и далеко вспять от истории, к ее мифологическим истокам. В стихо-

творении «Wilna» рядом с Мицкевичем оживают Гедимин и звуки его охотничь-

его рога, слышится песня Лиздейко. Бобровский стал одним из поэтов, продол-

жающих вильнюсский миф, традицию воспевания Вильнюса как города, в кото-

ром соединились те разные языковые и этнические стихии, которые с детства ок-

ружали Бобровского и позднее отозвались в его стихах и прозе.

Городской пейзаж старого Вильнюса служит фоном в стихотворении «Alter

Hof in Wilna» («Старый дворик в Вильне»), где берега и воды Вилейки — повод

для возникновения образа вод символических:

Himmel ist uns

ein Wasser...

Небо — Это мы,

воды...

В этих и других стихах Бобровского Вильнюс, как в древних преданиях о го-

роде, становится образом Вселенной, вырастает из окружающей Вселенной и

растет в историю, длящуюся до нас.

В полифонии (по отношении к Бобровскому термин вдвойне уместный) голо-

сов,

спорящих в «Литовских клавирах», звучат и ноты отчуждения по отноше-

нию к простой реставрации мифологического прошлого. Учитель Пошка, истин-

ный знаток литовских песен, осуждает театрализованное представление Сторос-

таса в тексте, выразительно вводящем литовские формы, в романе редкие: «Ein

Festspiel, aber ein Schauerdrama: Vytautas Didyais. Der

Gropffirsf,

der Didkunigaik-

5tis,

immer herumtrampelnd auf dem Stein, das tut man doch nicht, und die Laumen

und Ullaimen in weipen Hemden um ihn herum. Und die Laumen blau. Und Perkunos

verspricht ihm PreuPen und Polen und Nowgorod und Kiew auch gleich, und Bangpu-

tys das Baltische und das Schwarze Meer, und Pajibelis, mit Schwarzen Tuchern be-

hangt, geht hinten immer hin und her und schreit: Tokia beda, und: ASaru pakalne»

'Торжественный спектакль, но это — зрелищная драма: Vytautas Didysis. Вели-

кий князь, Didkunigaikgtis, все топчется на камне, что тут поделаешь, а вокруг не-

го лаумы и улаймы в белых рубахах. И синие лаумы. А Перкунас обещает ему

Пруссию, и Польшу, и Новгород, а также и Киев, а Бангпутис — Балтийское и

Черное моря, а Пэйбелис, увешанный черными платками, все ходит кругом и

восклицает: Tokia beda и A§aru pakalne'. Правда, профессор Фойгт — собеседник

Пошки — с ним не соглашается и с интересом слушает народные песни в финале

спектакля, где появляется и бог Пикулис. В «Литовских клавирах» симпатии ав-

тора на стороне литовского фольклора традиции Донелайтиса, но дан и весь диа-

пазон возможных оценок попыток воскрешения старого балтийского запаса ми-

фологических представлений вплоть до сугубо критических, доходящих даже и

до их сопоставления с иронически показанными праздниками Патриотического

союза германских женщин.

В критических статьях о Бобровском его часто описывают как писателя, про-

тивостоявшего национальному немецкому движению. Это верно, но недостаточ-

но.

Во-первых, Бобровский сумел увидеть особую сторону истории части стран

Центральной и Восточной Европы. Его Белендорф, живущий в Митаве и печа-

тающий свои стихи в местной интеллигентской газете, связан с Гёльдерлином и

другими крупнейшими поэтами Германии. А описанный в рассказе о Белендорфе

проповедник Мариенфельд «gar nicht erst auper Landes gegangen, nicht nach