Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории

Подождите немного. Документ загружается.

241

Z[\]^ i. ]SOVTU T\]OVTZS\`OaO bR[RTU

т. е. если я ставлю свое действительно существующее и одушевленное

«Я» в соотношение с действительно существующим и одушевленным

«не Я» или чужим «Я»; иными словами говоря, «самосознание есть

вместе с тем сознание другого», сознание своего «Я» достигает наи-

большей своей характерности лишь под условием его соотношения

с другим «Я»: они мыслятся как взаимно обусловливающие друг друга

части одного целого. С такой точки зрения, сознание своего «Я» ло-

гически, а не только психологически требует его противоположения

чужому «Я», т. е. ведет к утверждению, что и последнее существует

189.

Рассуждение подобного рода, однако, все же не дает возможности ус-

тановить объективные признаки, на основании которых познающий

субъект мог бы утверждать одушевленность той, а не иной конкретно

данной ему индивидуальности.

Если отрицать возможность теоретически доказать чужую оду-

шевленность, то при фактическом признании ее всяким нормаль-

ным сознанием приходится искать его обоснование в другой области.

Принцип признания чужой одушевленности действительно гораздо

тверже устанавливается в его регулятивно-телеологическом значе-

нии: категорически не утверждая его в данное время в качестве безус-

ловно доказанной истины, можно пользоваться им для целей позна-

ния в качестве научной гипотезы, нужной для объяснения некоторой

части действительности; но можно принять его и в качестве нравст-

венного постулата, без которого нельзя представить себе «другого»

как самоцель, в отношении к которой наше поведение и должно полу-

чить нравственный характер.

Принцип признания чужой одушевленности можно признать гипо-

тезой; она нужна психологу, социологу или историку для того, чтобы

объединять свое знание о наблюдаемых им чужих поступках и деятель-

ностях

190. Такая гипотеза, не противореча опыту, более вероятна, чем

189

Hume D. A treatise of human nature. B. ii. P. ii. Sec. 2 (ed. 1896). P. 340–341: «Ourself,

independent of the perception of every other object, is in reality nothing. For wich

reason we must turn our view to external objects: and’tis natural for us to consider

with most attention such, as lie contiguous to us or resemble us». Ср. Kant I. Kritik

der R. V., 2 Auﬂ . S. xxxix–xl, 275 ssq. В числе позднейших представителей ана-

логичных учений см., например, Schuppe W. Erkenntnisstheoretische Logik, 1878,

§ 23; Schubert-Soldern R. v. Über Transcendenz des Objects und Subjects. S. 86–91:

«Das fremde Ich ist nothwendiger, concreter Theil des Bewustseinganzen, ohne

welchen dieses Ganze überhaupt nicht denkbar wäre»: ср. Cohen H. Ethik des rei-

nen Willens, 1907. S. 211–214.

190

Kant I. Kritik der R. V., 2 Auﬂ . S. 354, 356, 673–676, 709, 714, 836.

242

³S]OOQOaTU T\]OVTT

обратное положение. В самом деле, положим, что я (

) высказываю

гипотезу об одушевленности

,…; она более приемлема, чем ги-

потеза о том, что

,…

—

механизмы: ведь при высказывании ги-

потезы об одушевленности

,… я (

) не попадаю в постоянное

противоречие с своим опытом, в котором я переживаю собственную

свою одушевленность, данную вместе с испытываемыми мною раздра-

жениями, с моими движениями и т. п.; между тем при высказывании

гипотезы об отсутствии одушевленности в

,… я принужден ис-

ключить себя (т. е.

) из сферы ее приложения, ибо я не могу признать

самого себя только механизмом. Следовательно, гипотеза о чужой оду-

шевленности в ее приложении к известной части действительности

оказывается в большем соответствии с данными нашего опыта, чем об-

ратное положение, что и придает ей большую вероятность191.

В качестве гипотезы принцип признания чужой одушевленности

действительно предпосылается и в психологии, и в социальных нау-

ках, и в истории; в теории и на практике, когда мы имеем дело с по-

добными нам существами, этот принцип оправдывает то доверие, ка-

кое наше сознание инстинктивно питает к нему, выдерживает про-

верку в его разумном приложении к эмпирическим данным и служит

для их объединения и для их объяснения. Само собою разумеется, что

такую гипотезу нельзя смешивать с мнимоэмпирическим знанием «чу-

жого Я»: ведь всякий познает «чужое Я» при помощи подстановки са-

мого себя в условия его душевной жизни и, значит, строит ее исходя

из представления о собственной своей индивидуальности, как не-

коего единства, а также из элементов собственной своей жизни; но

гипотетически конструируя «чужое Я» для объяснения его действий,

нельзя забывать, что познающий субъект не обладает эмпирическим

знанием «чужого Я» и принужден ограничиваться наблюдением над

«внешними» обнаружениями его душевной жизни, телесными процес-

сами, значение которых он толкует на основании собственного своего

«внутреннего» опыта; только благодаря такому допущению, напри-

мер, целесообразности данных действий, он получает, однако, воз-

можность установить некоторую непрерывность в их ряде, предста-

вить себе развитие данной деятельности, а значит, и соответствую-

щих событий и т. п.192

Наконец, с точки зрения «практического разума», принцип при-

знания чужой одушевленности принимается в качестве нравствен-

ного постулата. В самом деле, нравственное сознание моего «Я» тре-

191 Avenarius R. Der menschliche Weltbegriff, 1891. Ab. i. Kap. i, § 2; рус. пер., 1909 г. С. 6–9.

192

Simmel G. Probleme etc., 2 Auﬂ . S. 6–9; третье издание без существенных перемен.

243

Z[\]^ i. ]SOVTU T\]OVTZS\`OaO bR[RTU

бует, чтобы я признавал чужую одушевленность: ведь нравственно

свободная деятельность моего «Я» не может быть деятельностью без

объекта; но такой объект должен побуждать меня к нравственно сво-

бодной деятельности, а не механически «связывать» ее в причинно-с-

ледственном смысле; значит, он должен мыслиться мною таким же

нравственно свободным, признающим мою свободу субъектом, как

и я сам, что нельзя высказать, не признавая «чужого Я», не считаясь

с его индивидуальностью как самоцелью, не уважая в нем самобыт-

ной человеческой личности; следовательно, с указанной точки зре-

ния каждое «Я» должно признавать чужую одушевленность, хотя бы

оно и не могло доказать действительное ее существование. Таким об-

разом, с точки зрения безусловного требования нравственного своего

сознания, каждое «Я» постулирует одушевленность именно того, в от-

ношении к кому оно в данном месте и в данное время свободно предъ-

являет себе такое требование

193.

Впрочем, понятие о чужой одушевленности можно рассматривать

и с точки зрения его психогенезиса, т. е. интересоваться не основа-

ниями, в силу которых каждый из нас признает чужую одушевлен-

ность, а тем, каким образом представление о ней возникает в нашем

сознании. С такой точки зрения, приходится сказать, что представ-

ление о чужом «Я» уже дано в инстинктивном переживании чужой

одушевленности; следовательно, принцип признания чужой одушев-

ленности фактически включен в «сочувственное» ее «переживание»

и развивается через его посредство.

Сочувственное переживание до сих пор еще мало выяснено; может

быть, оно есть результат особого рода «конгениальности» или «со-

звучия» между однородно организованными существами. Вообразим,

что

вслед за

, благодаря «симпатии» (в широком смысле) и подра-

жанию, безыскусственно воспроизводит в себе внешние телодвиже-

ния

; но воспроизводя его действия хотя бы в зачаточном их виде

или даже испытывая только тенденцию к их воспроизведению,

пе-

реживает соответствующие им и более или менее прочно связанные

со своими собственными телодвижениями состояния сознания; зна-

чит,

, не противопоставляя себя

, может без всякой задней мысли

193

Kant I. Grundlegung zur Metaphysik der Sitten. Ab. ii. S. 53–54 (herausg. von J. von

Kirchmann); Kr. der P. v. B. ii. Kap. v, vi, viii. S. 158–159, 173, 175 и др. (herausg. von

J. von Kirchmann); Fichte J. G. Sämmtliche Werke. Bd. iii. S. 17–40, 47; ср. Bd. iv.

S. 230 ff.; Bd. vi. S. 305. Ср. еще Введенский А. О пределах и признаках одушевления.

б., 1892; Тезисы и Вторичный вызов на спор о законе одушевления в «Вопр.

филос. и психол.», кн. 16. Спец. отд. С. 115–118 и кн. 18. Спец. отд. С. 120–149.

244

³S]OOQOaTU T\]OVTT

(например, без научной цели) отдаться сочувственному переживанию,

его одушевленности и провести подстановку состояний своего созна-

ния под телодвижения

; вместе с тем

испытывает ассоциирован-

ные с ними состояния своего сознания как «чужие» и приписывает

их

, полагая, что последний «выражает» их во внешних проявлениях

своей жизни194.

В случаях подобного рода

гораздо легче и полнее переживает,

однако, те психические состояния, которые он сам уже ранее испы-

тывал в связи с соответствующими им обнаружениями и которые он

инстинктивно ассоциирует с внешними обнаружениями психических

состояний

Такая ассоциация

—

двойная, а именно:

ассоциирует свои состояния сознания с соответствующими

своими же действиями;

2) благодаря установившейся у него ассоциации подобного рода

ассоциирует чужое действие

, отождествляемое им со своим соб-

ственным, с соответствующим ему собственным состоянием своего

сознания.

Такая двойная ассоциация, а затем и простое воспоминание о ней,

надо думать, обыкновенно лежат в основе процесса «сочувственного

переживания».

Однородный психический процесс, вероятно, происходит и в слу-

чаях еще более сложного «сочувственного переживания»; его можно

представить себе в виде следующей схемы. Положим, что

пережи-

вает связь между своими представлениями и словами; вместе с тем,

различая своя «Я» от чужого,

сознает, что он (

) воспринимает та-

кие же самые сочетания звуков от другого лица

—

; благодаря выше-

указанному двойному ряду ассоциаций

получает возможность сочув-

ственно переживать то, что говорит

. Нечто подобное происходит

и при восприятии со стороны

вещественного образа с конкретным

содержанием (а не символа), под условием если он признает его про-

изведением чужого творчества

—

. Наконец, при наличности еще но-

вого (третьего) ряда ассоциаций между своими словами и веществен-

ными их символами, им самим начертанными,

может испытывать

194

Ribot Th. La psychologie des sentiments. P. 1896, ch. iv: la sympathie et l’émotion

tendre; Lippis Th. Leitfaden. Kap. xiv; Aesthetik. Bd. i. Hamburg u. Lpz., 1903; упот-

ребляемый мною термин «сочувственное переживание» близко подходит к тер-

мину Липпса «Einfühlung» («вчувствование»); возражения против его теории

см. в соч. Worringer W. Abstractoin und Einfühlung. München, 1909; Prandtl A. Die

Einfühlung. Lpz., 1910.

245

Z[\]^ i. ]SOVTU T\]OVTZS\`OaO bR[RTU

сочувственное переживание при восприятии однородных знаков, на-

чертанных

; в таком случае

связывает чужие начертания с состоя-

ниями собственного своего сознания.

Впрочем, воспроизведение чужой одушевленности связано не

только с ассоциированием известных представлений, но и с заключе-

нием по аналогии, хотя бы оно и не всегда ясно сознавалось. В сущ-

ности, заключение по аналогии, которому многие приписывают зна-

чение в качестве доказательства чужой одушевленности, вряд ли

может претендовать на такую роль. В самом деле, лишь в том слу-

чае, если я подменяю понятие о моем «Я» понятием об «одном Я»,

я могу по аналогии сделать заключение о «другом Я», т. е. перенести

свое представление об «одном Я» (в данном случае отождествляемом

с моим «Я») на «другое Я»; но в таком случае я уже исхожу из призна-

ния чужой одушевленности, ибо оно лежит в основе моего понятия

об «одном Я» как о некоем экземпляре, по которому я могу путем за-

ключения по аналогии судить о другом экземпляре того же вида195.

С такой точки зрения, заключение по аналогии уже предполагает при-

знание чужой одушевленности; но оно все же, кажется, не теряет сво-

его специфического значения при его квалификации:

, утверждаю-

щий наличность одушевленности в

, в сущности, по аналогии заклю-

чает лишь о специфическом виде одушевленности

, о его горе или

радости и т. п., т. е. связывает их с теми телодвижениями, в которых

выражает их; допуская душевную жизнь

судит только о переме-

нах, происходящих в ней, по знакомым ему из собственного опыта

специфическим внешним признакам; например, по слезам или смеху

«другого», действующих на него более или менее заразительным обра-

зом

заключает о тех состояниях сознания

—

горе или радости, ко-

торые он выражает.

В психогенезисе признания чужой одушевленности легко разли-

чить элементы, которые уже были вскрыты при анализе того же по-

нятия с теоретико-познавательной точки зрения, но в качестве фак-

торов, а не оснований. Каждый из нас, например, тем более утвер-

ждается в мысли об общезначимости истины, чем более замечает

ее общепризнанность: самое объективирование наших восприятий

находится в тесной зависимости от нашего же сознания, что дан-

ный объект признается реально существующим и другими «Я»; каж-

дый из нас постоянно ссылается и часто принужден ссылаться на чу-

жое мнение или чужой вывод относительно таких объектов; следо-

вательно, и в данном случае общепризнанность истины становится

195

Lipps Th. Op. cit., ib. S. 709.

246

³S]OOQOaTU T\]OVTT

фактором ее общезначимости и как бы социальным продуктом: объ-

ективное существование чужого «Я» признается с тем большею убе-

жденностью, чем больше утверждающий сознает, что то же «чужое

Я» и другими признается объективно существующим

196

. Развитие са-

мосознания находится также в тесной зависимости и от противопо-

ложения своего «Я» «чужому Я»: ребенок на втором месяце по рож-

дении уже различает прикосновение к нему матери или няни даже

в темноте, от других раздражений и приспособляется к ним: он дает

себя держать, ласкать и т. п.; но его самосознание растет в зависимо-

сти от его собственных усилий расширить свое «Я» и подражать тому

«другому», которого он уже различает от вещей, лишенных одушев-

ленности; развитие его личности, однако, продолжается и в после-

дующее время: он замечает, что окружающие его люди суть «чужие Я»,

аналогичные с его собственным «Я», и таким образом, начинает ясно

сознавать оба понятия в их взаимозависимости

197. Регулятивно-телео-

логическое значение признания чужой одушевленности можно также

представить себе в виде его генезиса. Такой принцип развивается, на-

пример, в зависимости от стремления любознательного ребенка или

дикаря почерпать из собственной одушевленности элементы, при-

годные, по его убеждению, для объяснения движения разных пред-

метов, существ и других явлений (анимизм); всякий из нас постоянно

воспроизводит чужую одушевленность, когда имеет дело с людьми

и т. п. Вместе с тем то одобрение или порицание, которое более или

менее резко высказывает наше «Я» о чужих действиях, естественно

предполагает одобрение или порицание того именно, кто действует,

т. е. способствует развитию чувства чужого «Я»: оно ярче пережива-

ется в подобного рода оценке, что легко заметить даже в трудах неко-

торых ученых социологов и историков; они более или менее ярко вос-

производят одушевленность людей в зависимости от более или менее

резкой оценки их действий.

Следует заметить, однако, что воспроизведение чужой одушевлен-

ности во всей ее полноте представить себе нельзя хотя бы уже потому,

что в таком акте всегда соучаствует то сознание, в котором чужая оду-

196

Clifford W. K. Lectures and Essays. V. ii. P. 74–76; впрочем, сам автор едва ли доста-

точно выясняет, какой именно точки зрения он придерживается

—

гносеоло-

гической или психогенетической. Ср. Schuppe W. Erkenntnisstheoretische Logik,

1878, § 23. S. 78, 80.

197

Baldwin J. M. Social and ethical interpretation in mental development. N.-Y., 1897.

P. 7–9; впрочем, автор не говорит о «расширении своего Я», заметном, напри-

мер, в интересе ребенка к своим игрушкам, ученого к своим книгам и т. п.

247

Z[\]^ i. ]SOVTU T\]OVTZS\`OaO bR[RTU

шевленность воспроизводится: «Я» не могу перестать быть «Я» даже

в момент сочувственного переживания чужого «Я». Такое переживание,

ассоциирование и заключение по аналогии обыкновенно сводится к

воспроизведению в себе не чужого «Я», а более или менее удачной ком-

бинации некоторых элементов его психики или даже просто отдельно

выхваченных состояний чужого сознания, игнорируя остальные

198.

Итак, и с гносеологической, и с психогенетической точки зрения,

принцип признания чужой одушевленности может получать весьма

разнообразные значения, не всегда, однако, различаемые учеными:

постоянно применяя его в психологии и других науках, они редко вы-

ясняют, в каком именно смысле они его признают. В таких науках пси-

холог, социолог или историк пользуются принципом признания чужой

одушевленности для научно-психологического понимания изучаемых

ими объектов, что и придает ему особого рода оттенок. Следует заме-

тить, например, что подобно другим ученым, имеющим дело с анало-

гичными объектами, и историк в сущности уже противополагает себя

как познающего субъекта познаваемому им объекту, т. е. тому именно

объекту, которому он и приписывает некую одушевленность. Вместе

с тем он основывает такое свое истолкование на предпосылке о едино-

образии природы вообще и единообразии психической природы че-

ловека в частности; эта предпосылка постоянно делается ученым: в ее

общем виде

—

в естествознании, в ее квалифицированном виде (еди-

нообразие психической природы человека)

—

в психологии. Историк

также пользуется понятием о единообразии психики, например, в тех

случаях, когда он рассуждает о единообразии в единстве и цельности

человеческих сознаний; исходя из положения, что единство и целост-

ность сознания, например, у

(историка) и

единообразны, историк

может заключить, что он на основании единства и целостности сво-

его сознания сумеет понять значение освоенного им элемента созна-

ния

в сознании самого

199. Лишь опираясь на такую предпосылку

о единообразии психической природы человека, историк может соз-

нательно пользоваться заключением по аналогии (в вышеуказанном

его смысле) для того, чтобы действием известных психических фак-

торов объяснять внешние обнаружения чужой жизни, которые дос-

тупны его собственному чувственному восприятию. Впрочем, не ме-

шает заметить, что смотря по тому, каких воззрений ученый придер-

живается на отношение «души» к телу

—

учения о психофизическом

параллелизме или учения о взаимодействии души с телом, и заключе-

198

James W. The principles of psychology. V. ii. P. 332–333.

199

Droysen J. G. Grundriss. § 10.

248

³S]OOQOaTU T\]OVTT

ние его о чужой одушевленности получает различные значения. Если

историк, например, остается верным учению о психофизическом па-

раллелизме, он судит по внешнему действию субъекта о сопровождаю-

щем его состоянии сознания, но не может предполагать причинно-с-

ледственное соотношение между ними; он, значит, не считает себя

вправе мысленно восходить от внешнего действия субъекта к состоя-

нию его сознания, как от следствия к причине, а рассматривает внеш-

нее действие субъекта лишь как признак, в соответствии с которым

последний и должен испытывать то, а не иное состояние сознания.

Если историк, напротив, склоняется к учению о взаимодействии души

с телом, он может сказать, что внешнее действие субъекта есть след-

ствие сложной причины, в составе которой состояние его сознания

играет известную роль; он, значит, имеет основание мысленно вос-

ходить от внешнего действия субъекта к состоянию его сознания, как

от следствия к причине, что, разумеется, придает его заключению бо-

лее аподиктический характер. Во всяком случае, процесс собственно

научного психологического понимания характеризуется не инстинк-

тивным воспроизведением чужой одушевленности, а возможно бо-

лее наукообразным заключением по аналогии; на основании анало-

гии с тою связью, какую ученый стремится возможно более точно ус-

тановить между данным состоянием своего сознания и внешним его

обнаружением, он заключает о наличности у постороннего лица со-

стояния сознания, соответствующего тому внешнему его проявлению,

тождество которого (по крайней мере, в известном отношении) с соб-

ственным его обнаружением предварительно установлено; он заклю-

чает, например, о тех, а не иных состояниях сознания (т. е. «души»)

постороннего лица по его внешним действиям

—

движениям, выраже-

нию лица, жестам, словам, поступкам и т. п. Таким образом, историк

стремится перевоспроизвести в себе то именно состояние сознания,

которое ему нужно для научного объяснения изучаемого им объекта;

он анализирует пережитые им состояния и выбирает то из них, ко-

торое, судя по чисто научному исследованию внешних его признаков

(внешнему обнаружению), всего более подходит к данному случаю;

он как бы примеряет наиболее подходящие состояния своего собст-

венного сознания к проанализированному и синтезированному им

внешнему обнаружению чужой одушевленности, подделывается под

нее и т. п.; ему приходится искусственно (в воображении или в дейст-

вительности) ставить себя в условия, при которых он может вызвать

его и т. п., хотя бы и несколько раз. Лишь после таких исследований

он может перевоспроизвести в себе то именно состояние сознания,

которое он считает нужным для надлежащего понимания чужих дей-

249

Z[\]^ i. ]SOVTU T\]OVTZS\`OaO bR[RTU

ствий. Наконец, следует иметь в виду, что ученый, в частности и исто-

рик, постоянно подвергает свое научно-квалифицированное психоло-

гическое построение чужой душевной жизни научному же контролю;

он признает его лишь гипотезой, сила которой зависит от степени ее

пригодности и области ее применения; он принимает ее лишь в том

случае, если факты ей не противоречат и если она помогает ему объ-

яснить эти факты.

Само собою разумеется, что в тех случаях, когда ученый стремится

научно применить принцип признания чужой одушевленности к по-

строению коллективного, а не единичного субъекта, содержание его

осложняется: ведь подобно психологу, занимающемуся коллективной

психологией, или социологу, историк, изучающий жизнь или исто-

рию человеческих обществ, часто подставляет свою одушевленность

под чужие действия целой социальной группы; он стремится предста-

вить себе чужую одушевленность в смысле коллективного сознания:

он должен построить, например, понятия о единстве коллективного

сознания данной группы, хотя бы временном и не распространяю-

щемся в одинаковой мере на всех ее членов,

—

об уровне ее сознания,

об общей ее воле, об объединенном ее действии или организованной

ее деятельности и т. п.

Понятие о чужой одушевленности в его применении к конструк-

ции объекта исторического познания окажется, однако, еще более

сложным по своему содержанию, если припомнить особенности соб-

ственно исторического знания и его задач.

Историк занимается научным построением действительности;

значит, он должен установить, что переживаемое им представление

о чужой одушевленности есть вместе с тем воспроизведение реально

данной одушевленности той именно индивидуальности, которой он

приписывает известные действия или в зависимости от которой он

изучает данный исторический факт.

Далее следует заметить, что при применении разбираемого прин-

ципа историк переносит общее понятие о своей одушевленности

на предшествовавшие ему поколения. Помимо сознательного при-

менения вышеуказанного принципа в одном из общих его значений,

он, следовательно, должен еще установить те основания, в силу ко-

торых он применяет его к объяснению прошедшего. Вообще можно

сказать, что историк предполагает некоторое сходство между своей

одушевленностью и одушевленностью изучаемого им исторического

деятеля, общественной группы и т. п. Если историк исходит из пред-

положения, что его психика и психика некогда бывшего другого ин-

дивидуума разнятся лишь в интенсивности комбинированных эле-

250

³S]OOQOaTU T\]OVTT

ментов, то соответствующие видоизменения в интенсивности эле-

ментов психики историка (например, при мысленном погружении

его в среду, где жил изучаемый им некогда бывший индивидуум) при-

близят его к пониманию психики последнего; но даже приняв такую

гипотезу, он может сомневаться в ее приложимости: она требует со-

хранения полного соответствия между обеими комбинациями, фак-

тическое осуществление которого едва ли может иметь большую ве-

роятность. Вообще при перенесении своей одушевленности на ранее

бывших людей осторожный историк все же будет различать понятие

о сходстве между своей одушевленностью и одушевленностью прежде

бывшего субъекта от понятия о сходстве между некоторыми элемен-

тами, общими обеим одушевленностям; лишь в последнем смысле он

может говорить с достаточным основанием о перенесении своей оду-

шевленности на человека прежнего времени; историк может прибли-

зиться к научно-психологическому пониманию прежде бывшей пси-

хики лишь путем научного анализа элементов своей собственной ду-

шевной жизни и признаков чужой, уже признанной им, с тем чтобы

установить общие им элементы; самая же комбинация последних ме-

жду собою и с другими элементами чужой душевной жизни может

представиться настолько своеобразной, что полное и живое понима-

ние ее все же будет еще очень ограниченным, даже если вообразить,

что историк сумел постигнуть те из них, которые отличались от его

собственных; но вероятность такого постижения все же может быть

мала, и его результаты окажутся гадательными.

Во всяком случае, историк уже пользуется принципом признания

чужой одушевленности для того, чтобы построить понятие о качест-

венном изменении в психике того лица (индивидуального или коллек-

тивного), деятельность которого он наблюдает в действительности;

он судит об одушевленности данного субъекта по его действиям и их

результатам и обратно исходит из предположения о его одушевленно-

сти для понимания его действий и их продуктов.

Такое понимание объекта исторического познания, однако, все

еще слишком широко; правда, оно дает основание различать объект

историзирующих дисциплин естествознания от объекта истории в уз-

ком смысле; но оно вместе с тем сближает ее с психологией и соци-

альными науками, недостаточно отграничивая от них область собст-

венно исторического исследования: ведь историк интересуется не

столько изменениями в чужой психике, сколько индивидуальным ее

воздействием на окружающую среду; не столько отдельно взятыми из-

менениями, сколько единичным и непрерывным рядом изменений,

т. е. становлением или происхождением того, что действительно ока-