Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому

Подождите немного. Документ загружается.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

представления ученых о правилах познавательной деятельности и ее

структуре, обобщающие практику научного поиска и многое другое),

а также результаты «вторичного» осмысления этих идей самими авто-

рами, их коллегами, их учениками. Об этой стороне своей деятельно-

сти ученые обычно рассказывают студентам, обсуждают их в кулуарах

конференций, пишут в популярных статьях, когда их просят «расска-

зать о себе и о своей науке», а иногда и в специальных книгах, если это

представляется им принципиально важным.

Как раз этот случай мы имеем, когда обращаемся к таким трудам

Э. Маха, как книга «Анализ ощущений». Она не посвящена его физиче-

ским исследованиям — во всяком случае, непосредственно — как и все

прочие сочинения этого автора, переведенные на русский язык в нача-

ле прошлого века5. Поэтому открывается она («Вместо предисловия»)

статьей А. Богданова «Чего искать русскому читателю у Эрнста Маха?»

Как и другая книга Э. Маха, «Познание и заблуждение. Очерки по психологии ис-

следования», переизданная в 2003 г. Превосходное предисловие к ней, написан-

ное проф. Ю. С. Владимировым, настолько полно представляет и биографию,

и творческий путь Э. Маха как физика, что я считаю себя обязанным адресо-

вать заинтересованного читателя к этому источнику, обратившись здесь к дру-

гим важным вопросам, относящимся к этой теме.

А. Богданов (Малиновский Александр Александрович) был видным обществен-

ным деятелем России в революционную эпоху конца ХIX и первой трети ХХ

столетия. За участие в деятельности Народной Воли был исключен из Мос-

ковского университета, где учился на отделении естественных наук, был со-

слан. Получив медицинское образование в Харьковском университете, не-

сколько лет работал Петербурге, был членом РСДРП, большевиком и даже

членом ЦК, т. е. активно участвовал в революционном движении, был аресто-

ван и побывал в эмиграции. В 1914 г. вернулся в Россию, работал в военном

госпитале, в революционные годы сотрудничал в большевистских изданиях

«Вперед» и «Пролетарий». После октябрьского переворота 1917 г. читал лек-

ции по экономике в Московском университете, бы одним из организаторов

«Пролеткульта», членом президиума Коммунистической академии, организа-

тором и директором Института переливания крови, написал несколько фан-

тастических романов. Умер в 1928 г. в результате медицинского эксперимен-

та над собой. Занимался философией, где его взгляды были близки таковым

Маха и Авенариуса («Эмпириомонизм»), за что был нещадно руган В. И. Ле-

ниным. Известен также как социолог, автор книги «Тектология. Всеобщая

организационная наука», которая была довольно прохладно принята совре-

менными ему социологами и экономистами. Но после появления кибернети-

А. Ф. ЗОТОВ

Немецкий вариант этого текста был опубликован в качестве юбилей-

ной статьи к 70-й годовщине со дня рождения Маха в журнале «Die

Neue Zeit» под названием «Эрнст Мах и революция». Богданов защи-

щал здесь тезис, что философские идеи Маха имеют больше значение

для пролетарского революционного движения, поскольку-де мировоз-

зренческие принципы, которые проповедует в этом сочинении Э. Мах,

весьма близки марксизму как идеологии пролетариата.

Видимо, Мах читал этот текст Богданова — во всяком случае, он

написал краткое предисловие к этому русскому переводу его сочине-

ния, где выразил благодарности и переводчику (Г. Котляру), и издате-

лю (С. Скирмунту), и автору этого текста. Однако в этом предисловии

Маха нет ни сочувствия, ни возражений касательно идеологических

оценок Богдановым его сочинения. Рискую предположить, что если бы

Мах познакомился с теми контекстами, в которых обсуждались его

идеи, и особенно с сочинением В. Ленина «Материализм и эмпириок-

ритицизм», где его позиция («физический идеализм») была подверг-

нута жестокой критике, — то это, скорее всего, его немало позабавило,

но уж наверняка не вызвало желания вступать в дискуссию — настолько

чуждыми политическим страстям, бушевавшим тогда в России, казались

ему содержание и смысл его размышлений о предмете, в котором сам

он не считал себя знатоком. Ведь он только хотел разобраться в неко-

торых моментах познавательного процесса (или, в современных тер-

минах, в механизме обработки информации человеческими сущест-

вами), адекватное представление о которых могло бы предотвратить

серьезные ошибки в «опытных» науках — т. е. таких, которые должны

базироваться на чувственных данных.

В литературе по истории науки (если авторы не игнорируют мето-

дологические аспекты работы ученых, что бывает нередко) обычно

внимание акцентируется на том обстоятельстве, что на рубеже двух

прошлых столетий физики занялись исследованием таких объектов,

которые недоступны непосредственному наблюдению, включая наблю-

дение с использованием специальных оптических устройств, увеличи-

вающих изображение объекта. Рождалась «физика микромира»; и это

ки, в послевоенные годы, пережила «второе рождение», поскольку, соглас-

но мнению советских философов, занимавшихся философскими вопросами

кибернетики, и многих наших специалистов в этой области, предвосхитила

ряд важнейших принципов этой науки. (Напомню, что «отец кибернетики»

Н. Винер определял предмет ее как исследование процессов управления и свя-

зи в машине, человеке и обществе.)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

вызывало, с одной стороны, кризис наглядности применительно к ее

«базовым» объектам, таким, как электрон или другие, сравнимые с ним

по размерам, частицы.

Совсем незадолго до Маха и появления «физического идеализма»

У. Томсон (лорд Кельвин), великий английский физик, теоретик и изо-

бретатель, заявлял, что понять какое-либо физическое явление — зна-

чит построить его модель. При этом, замечу, вопрос о том, как следует

определить это понятие, не очень его заботил, как и других английских

(и американских) естествоиспытателей. На континенте ситуация была

иной. Здесь была сильна традиция теоретической строгости научного

мышления. Показателен спор, который вел А. Пуанкаре с Д. Максвел-

лом, упрекая его в том, что математический аппарат его теории элек-

тромагнетизма полон произвольных допущений, и потому теория эта

скорее похожа на английскую фабрику, чем на хрустальный дворец

строгой научной мысли. И это правда. Только экспериментальное под-

тверждение существования сантиметровых электромагнитных волн,

наличие которых следовало из концепции Максвелла, заставило его

примириться с этой теоретической моделью.

Выше я отметил, что «поздний» Эйнштейн упрекал Маха в недооцен-

ке роли теоретической мысли в науке. Я не буду рассуждать здесь о том,

в какой мере этот упрек справедлив — хотя тот факт, что Мах имено-

вал свою общую установку «эмпириокритицизмом» — т. е. философией

критического опыта, — и тем самым демонстрировал свою привержен-

ность к эмпиризму, но такому, который должен быть «очищен» приме-

нением некоторого комплекса интеллектуальных процедур, которые

призваны превращать опыт «грубый», наполненный разного рода тол-

кованиями эмпирического материала и предрассудками, на котором

только и может быть основана «опытная» наука.

Поэтому скажем так: эмпиристская позиция Маха предполагает необ-

ходимость специального обоснования знания не в меньшей мере, чем

теоретический пуризм Пуанкаре! В этом плане оба они — «континенталь-

ные» ученые, в отличие и от Кельвина, и от Максвелла (не говоря уж

об американце Фарадее, с его причудливыми моделями электричест-

ва, которое течет по трубам, похожим на те, с которыми имеет дело

мастер-водопроводчик).

Таким образом, по сути, «опыт» (научный опыт) Маха — это в нема-

лой степени методологическая — т. е. теоретическая — конструкция;

и потому каждый эксперимент ученого предстает как пример класса

возможных экспериментов, всех тех, которые были проведены и могут

быть проведены для исследования данного явления. Научный экспе-

А. Ф. ЗОТОВ

римент осмыслен, ученый знает заранее, что «должно получиться», удив-

ляется, если не все получается так, как ожидалось (и, тем более, если

получается нечто совершенно неожиданное). Поэтому эксперименты

должны быть воспроизводимыми (в других условиях, другими учеными,

на другой аппаратуре и т. д.). Экспериментальная реальность ученого

совсем не похожа на «мир Гераклита», где «все течет».

Вот для чего Маху понадобилось разобраться и с механизмами ощу-

щения, вот для чего он обращался к исследованиям специалистов-фи-

зиологов, прежде всего экспериментаторов, вроде Фехнера; вот почему

в своей книге он рассказывает о конструкциях разных приборов, кото-

рые используются в процессе наблюдения и пр.

Но прежде всего он анализирует очевидности «обычного» воспри-

ятия, ссылается на факты, в справедливости которых может убедиться

каждый — и притом здесь не нужно знать физиологию нервных про-

цессов и даже устройство рецепторов! Такой подход избавляет Маха

от профессиональной ограниченности специалиста, который, зная мно-

жество тонких деталей процесса, способен потерять связь целого

и отличить нужное для ответа на данный конкретный вопрос от «пери-

ферии» сведений, без которой в данном случае вполне можно было бы

обойтись.

На эти размышления наталкивает нас уже название этой книги Маха:

«Анализ ощущений и отношение физического к психическому». Если

(для краткости…) ограничиться первой частью заглавия, то незаметно

происходит некая смысловая аберрация: тот анализ ощущений, кото-

рому посвящена книга, посвящен теме, суть которой раскрывается

во второй, «курсивной», части заголовка! И тогда становится понят-

но, что не следует видеть в тексте что-то вроде сводки данных по всем

исследованиям работы рецепторов, что проблема здесь совсем другая —

это проблема сознания (или, в терминологии современной англо-амери-

канской «философии сознания», mind-body problem). Она примыкает

к философской теории познания, хотя и с нею далеко не тождествен-

на, даже если учесть перемены в содержании этого последнего поня-

тия, которые произошли в нем за последнее столетие.

7 Например, отождествляя физиологию зрения со зрительным восприятием как

познавательным процессом — и в итоге подменяя второй предмет первым.

В результате тот, кто хотел бы получить, к примеру, консультацию касатель-

но роли зрительных образов в интеллектуальной деятельности у специали-

ста такого рода, понимает, что ничем ему помочь не может. К этой теме мы

еще вернемся.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Тому, кто открыл эту книгу, наверняка известны слова Маркса, что-де

«от прежней философии остаются только логика и теория познания».

Но все-таки стоит уточнить: остаются скорее термины, обозначающие

соответствующие разделы философии, но не их содержание! Преж-

ние представления о знании и познании органично входили в состав

прежних философских систем и были их разделами (самое большее —

натурфилософскими моделями, а не результатами научных исследова-

ний, которые позже стали разделами физиологии ВНД, генетической,

социальной и общей психологии, исторической антропологии, лин-

гвистики и информатики, — или же образовали предмет комплексного

исследования, область которого продолжает расширяться и поныне,

где создается новая аппаратура и новые методы, о которых не толь-

ко во времена Аристотеля и Платона, но и во времена Маха не могли

и помыслить.

Поэтому рекомендовать большую часть конкретного материала

(который занимает большую часть этой книги) как источник сведе-

ний, хотя бы начальных), о механизме ощущений я бы не рискнул: здесь

полезнее воспользоваться более современной популярной литерату-

рой, которая имеется в избытке. Но этот материал сегодня интересен

под тем углом зрения, что через него, с его помощью, обратив внимание

на его выборку автором, его организацию в книге, способ его интер-

претации и пр. можно реконструировать способ мышления Маха, его

теоретические и методологические ориентации. А через это — пред-

метную организацию мира науки той эпохи и парадигму тогдашнего

научного мышления.

Читатель этой книги должен уподобить себя археологу — ведь послед-

него интересуют не сами черепки разбитой посуды на древнем пепели-

ще, не остатки строений и все такое прочее. Он вовсе не собирается

использовать все это в собственном хозяйстве — для него это свиде-

тельства прошлого, знаки (символы); это скорее «тексты», чем «вещи»,

поскольку они способны рассказать тому, кто понимает их язык, о про-

шлой культуре, и тем самым и о нас самих, поскольку мы суть наше про-

шлое, мы выросли из прошлого, даже когда этого не сознаем — разу-

меется, если остаемся людьми, если к нам еще применим тезис, что

человек есть субъект культуры, а история — специфический способ

человеческого бытия. Казалось бы, это азбучные истины, но как часто

о них забывают…

Поэтому я счел небесполезным добавить еще несколько штрихов

к общей картине духовной жизни научного сообщества, к которому

принадлежал Э. Мах — и как физик, и как философ.

А. Ф. ЗОТОВ

Самым важным моментом здесь было образование «большой науки».

Этот термин, по большому счету нестрогий, был запущен в обращение

Дэвидом Прайсом, видным американским ученым, профессором физи-

ки, вице-президентом Колумбийского университета, одним из ученых

и политиков, которые создавали Брукхэвенский атомный центр.

Понятие «большой науки» включает несколько характеристик.

Во-первых, научная деятельность стала массовой профессией. Во-вто-

рых, необычайно выросли расходы на науку, включая как важный

момент государственное финансирование. В-третьих, наука стала глав-

ным источником технологий, далеко оставив позади изобретательст-

во. В-четвертых, возникла наднациональная сеть научных организаций

разного рода. В-пятых, вырос качественно социальный статус ученого;

в частности, специфический способ мышления и мировоззренческие

установки, которыми руководствуются ученые, стали образцом для дру-

гих областей социально-значимой деятельности; само собой разумею-

щимися стали такие понятия, как «научные основы политики», военное

искусство превратилось в раздел «военных наук»; стандартной формой

определения философии стала формула: «философия — это наука о…».

Соответственно, термин «научное сообщество» перестал быть метафо-

рой, словом для внутреннего употребления в группе людей, которые

сознавали свою особость в отношении остального населения; теперь

он обозначает автономный глобальный социальный организм, со сво-

ей структурой, своим языком, своим типом мышления.

Так вот, творчество Э. Маха пришлось на первую фазу формирования

«большой науки», и симптомом этих перемен стал факт, что ученые ста-

новятся философами. Это значит, что наука вступает в пору зрелости, при-

знаком чего является способность к саморефлексии. Ученые становятся

философами — это значит, возникает «новая порода» исследователей

жизни науки, которые обращаются и к истории науки, и к методам науч-

ного мышления, и к психологии научного творчества, и к организации

научной деятельности.

Как раз это событие зафиксировал в своей книге «Сто лет филосо-

фии» английский историк философии из Оксфорда Джон Пассмор.

В этой книге есть глава: «Естествоиспытатели становятся философами».

Именно так — «становятся философами», а не «обращаются к философ-

ским темам». Вот как начинает автор эту главу:

В ХIХ в. естествознание как социальный институт достигло своего совер-

шеннолетия: оно стало захватывать школы и университеты, стало тре-

бовать, чтобы наряду с библиотеками воздвигались лаборатории, стало

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

провозглашать себя — вместо классической филологии и философии —

подлинным фактором образования. Естественно, эти претензии оспа-

ривались; наука могла завоевать себе место под солнцем только в ущерб

закрепленным традицией интересам. Воинственность Геккеля, Гексли

и Клиффорда олицетворяла переходящую в наступление науку. Эти писа-

тели привлекли внимание публики к возникновению новой и, как вскоре

оказалось, необыкновенно влиятельной социальной силы…

<…> Между тем, часть ученых обнаружила другой симптом возмужания,

выразившийся в интроспективном анализе и самокритике. Вначале эта

самокритика сосредоточилась на изгнании из науки, и прежде всего

из механики, всего того, что могло бы смутить позитивистское созна-

ние. По существу, ученые составили своего рода приложение к неокан-

тианству8.

Когда Э. Мах в «Научно-популярных лекциях» 1896 г. обращается

к «профессиональной» философии в борьбе против «ложных идей ста-

рой метафизики» — он, конечно же, вспоминает о Канте. Но для него

«Критика чистого разума» Канта — скорее пример, чем источник идей,

которые можно применить к его предмету — механике. И это совсем

другая установка, чем та, которую проповедовал «поздний» Ленин,

говоря о необходимости «союза философов и естествоиспытателей»

и когда он несколько изменил тот тон, который был характерен для его

оценок сочинений Маха, Пуанкаре и др. ученых, в которых они зани-

мались философскими вопросами науки. «Философия естествоиспыта-

теля Маха относится к естествознанию как поцелуй христианина Иуды

относится к Христу» — вот что пишет он в своей книге «Материализм

и эмпириокритицизм»

9. Эта оценка распространяется им на всех уче-

ных, которые им были зачислены в разряд «физических идеалистов»:

им, уверен Ленин, нельзя ни на йоту верить, когда они обращаются к фило-

софским проблемам!

Но ведь вот какая странность: именно эти ученые в эпоху «рево-

люции в физике» как раз и сделали наиболее выдающиеся открытия,

создавали новые теории — короче, обеспечили прогресс научного зна-

ния — прежде всего, в области теоретической физики, но также и в экс-

периментальной, коль скоро она была ориентирована «безумными

идеями»10 теоретиков!

8 Джон Пассмор. Сто лет философии. М.: Прогресс — Традиция, 1998. С. 247.

9 Ленин В. И. Соч. Изд-е 2. Т. ХIII. М., 1935. С. 284.

10 Выражение Н. Бора.

А. Ф. ЗОТОВ

Другая странность: почему физики, адепты той науки, которая

стала бесспорным лидером естествознания в то время, когда она, нако-

нец-то, избавилась от философских влияний, сами начинают занимать-

ся философскими рассуждениями, вместо того, чтобы повысить свою

философскую грамотность, обратившись к классическому философ-

скому наследию, которое было (по видимому, незаслуженно) предано

критике и забвению? Надо отметить, что сам тот факт, что крупные

естествоиспытатели — современники Маха чуть ли не поголовно уст-

ремились в философию, доказывает, что прежнее отторжение фило-

софии в научном сообществе уже прошло. Хотя среди «философов

науки» сложилась мощная группа, члены которой, выступая от име-

ни науки и в защиту науки, сделали главной своей задачей поиски

надежных методов избавления науки от остатков метафизики, пред-

лагая, в качестве критериев «демаркации», сначала разные вариан-

ты верификации научных высказываний, а потом фальсификации,

но радикальный вариант такой программы уже не стал господствую-

щим, и даже само понятие «позитивизма» быстро девальвировалось.

К примеру, и сам Мах, которого квалифицируют как одного из лиде-

ров «второго позитивизма», как я уже отмечал, вполне уважитель-

но пишет и о Спинозе, и о Шопенгауэре, и о Платоне, и о Геракли-

те — не говоря уж о «критическом» Канте. Может быть, потому, что

работал на философском факультете? Но он раз за разом повторяет —

«Нет философии Маха!». Ну, пусть, нет так нет. Но, может быть, он

говорит так потому, что помнит содержание университетских курсов

по философии, на которых каждая мало-мальски известная концеп-

ция была системой, учением, и носила имя своего создателя? Философ-

ские представления Маха, и в самом деле, по большому счету не были

ни учением, ни даже хорошо уложенной дедуктивной конструкцией.

Но он вряд ли сомневался в том, что имеют право на существование

такие предметные области, которые можно называть «философски-

ми проблемами» физики, математики, биологии, химии и пр., при-

чем это вовсе не то же самое, что философские взгляды того или иного

мэтра соответствующей науки. Важно, что эти проблемы и способы

их решения не могут быть просто импортированы из «профессио-

нальных» философских учений, но это вовсе не значит, что соответ-

ствующие исследования непременно поверхностны и проводились

непрофессионально. Напомню, что на рубеже двух прошлых столе-

тий состоялось несколько Всемирных математических Конгрессов,

которые обсуждали — в этом были уверены они сами — вовсе не оче-

редные, так сказать, «технические» достижения своих коллег, не про-

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

сто отчитывались о своей работе, а обсуждали проблемы оснований

математики, ее предмета и ее логики. Все это они и называли фило-

софскими проблемами математики, или прямо — «философией мате-

матики». Но вернемся к философии физики. Луи де Бройль, выдаю-

щийся физик из младшего поколения тех, кто жил и работал в эпоху

революции в физике

11, писал:

В общем, ученые не имеют «философии», которая была бы их собст-

венной. Они не довольствуются слишком общими и слишком амбициоз-

ными философскими системами, они испытывают известное отвраще-

ние к малодоказательным рассуждениям и мудреному языку философов

по профессии. Тем не менее, некоторые ученые любят развивать общие

идеи относительно науки, которой они занимаются, ее прогресса и ее

будущих перспектив. Некоторые даже интересуются функционированием

нашего разума в ходе научного исследования и принимаются за критику

познания. А. Пуанкаре был среди них…

И Мах тоже. Когда Мах говорит, что он «не философ», то это не testi-

monium pauperitatis об уровне его философских поисков и решений13.

То, с чем мы имеем дело в данном случае (как и в случае философ-

ских размышлений Эйнштейна, Планка, Пуанкаре, Бора, Гейзенберга

и др.), — это другая форма философии. Ситуация здесь, как мне представ-

ляется, скорее аналогична ситуации, которая возникает в типич-

ных для нашего времени междисциплинарных исследований в науке.

И вряд ли сегодня кто-либо осмелится сказать о серьезном биофизике,

что он-де «крупный физик, но мелкий биолог» (или наоборот). Хотя,

наверно, бывает и так, но, скорее всего, подобные оценки бессмыслен-

ны, поскольку речь идет о другом предмете, и его органическая целостность

не совместима с подобными расчленениями.

Более того, подобная операция сомнительна и применительно к нау-

кам, которые находятся в процессе активной трансформации, которая

непременно сопровождается изменениями предмета, и особенно его

«инструментальной периферии». Возьмем пример профессионального

языка. То, что она важна, существует, и притом довольно стара, извест-

но всем: достаточно, не будучи специалистом в той или иной области,

побывать на научной конференции или почитать специализирован-

11 Кстати, он был иностранным членом Академии наук СССР.

12 Louis de Broglie. Savants et decouvertes. Paris, 1951. P. 52.

13 Как его характеризует Ленин: «крупный физик, но мелкий философ…»

А. Ф. ЗОТОВ

ный журнал. Есть специализированные предметные словари, известен

феномен профессиональных сленгов. Причем замечу, у каждого такого

лингвистического образования есть и своя особая логика — не только

у математики, которая в составе науки сама, если использовать выра-

жение одного из корифеев теоретической физики, есть «язык и логи-

ка вместе». Но мне лично, да и моим коллегам, не удалось припомнить

случая, когда ученые-физики обращались за решением этих проблем

к профессиональным лингвистам общего профиля или к мастерам худо-

жественного слова.

Весьма интересна и другая, примыкающая к только что обозначен-

ной, тема культурных заимствований, которая выводит на важные мето-

дологические, психологические и даже мировоззренческие проблемы.

Мах (правда, не в этой книге) затрагивает эту тему. Образуя начальный

слой знания, устойчивые предметы, сознание стабилизирует комплек-

сы чувственных данных, «элементов опыта», приписывая им «имена».

Имя — «аку сти че ский при знак» ком плек са, со хра няю щий его в па мя ти,

при знак са мый не из мен ный и удоб ный. Во круг не го, как «яд ра», на рас-

та ют дру гие при зна ки. По это му имя — не «эти кет ка» предмета, а скорее

его “арматура”: оно функ цио наль но, оно «по пра ву» пред став ля ет ин-

ди ви да, к ко то ро му от но сит ся. И не важ но, что оно слу чай но по про ис-

хо ж де нию; не важ но так же то, что все, обо зна чен ное им од на ж ды, мо-

жет пе ре ме нить ся. Ес ли ос та ет ся имя вещи — ос та ет ся ее «яд ро». Имя

удоб но — с его по мо щью мы за ме ща ем в сознании це лое од ним при зна-

ком, не ут ра чи вая при этом це ло ст но сти. Уз на ва ние ве щи, как бы оно

ни происходило, есть «ста би ли за ция», фор ми ро ва ние комплекса ощу-

щений как то ж де ст вен ной вещи, ка ко вая су ще ст ву ет че рез имя. Коль

ско ро есть име на — то нет ве щей «по доб ных», а суть ве щи «то ж де ст-

вен ные». Они да же ско рее «лич но сти», чем «ве щи». Но ес ли для того,

чтобы на чать жить и познавать, пред поч ти тель но сло во, то «в пер спек-

ти ве», для раз ви тия, луч ше по ня тие.

Коллеги Маха тоже обращались к этой теме — например, рассматри-

вая феномен «остаточного антропоморфизма» классической физики,

дисциплинарная типология которой указывает на ее источник: разде-

лами классической физики были механика, оптика, акустика, учение

о теплоте. Так же с базовыми понятиями: сила, закон, энергия, индук-

ция… Зрелая наука либо избавлялась — с немалым трудом — от этих тер-

минов, заменяя их символами, либо так радикально меняла их смыслы,

что они сами становились символами14.

14 Об этом пишут де Бройль, Борн, Планк, Эйнштейн и др.