Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому

Подождите немного. Документ загружается.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Физики — современники Маха обратили внимание на этот факт

(и множество его контекстов), прежде всего, в связи с исследовани-

ем теплоты, электричества, магнетизма и, разумеется, радиоактив-

ности. Все эти исследования вступали в конфликт со сложившимися

(и к тому же антропоморфными) представлениями о первоосновах

мироздания, а также потребовали переосмыслить традиционные пред-

ставления о теории, научном законе, их отношении к объекту, а пото-

му — и статус «принципа простоты», который у Маха трансформиро-

вался в «принцип экономии мышления».

Таким образом, физика в такой непростой ситуации, видимо, настоя-

тельно нуждалась в том, что я бы назвал «собственной прикладной

философией». И потому философско-гносеологические (лингвистиче-

ские, психологические, историко-научные) экскурсы крупных ученых —

не простое любопытство и не пробы пера в околонаучной эссеистике,

а насущная необходимость в философском обеспечении своей работы,

в прикладной философии. Это — веление времени. Когда та или иная

наука обнаруживает проблемы, с которыми не может справиться с помо-

щью применения «стандартных» теоретических средств, она вынуж-

дена обратиться к собственным основаниям и анализу собственных

методологических орудий. В тот исторический период, о котором мы

теперь говорим, такой «горячей точкой» оказалась сначала термодина-

мика (точнее, тепловое излучение). В том, что этот процесс (как и вооб-

ще все процессы передачи энергии) непрерывен, были уверены все —

в том числе и Мах. Мах даже считал непрерывность фундаментальным

принципом и мироздания, и познания. Согласно общепринятой теории

выходило, что нагретое тело, независимо от его температуры, долж-

но излучать бесконечно большую энергию в ультрафиолетовой части

спектра. Этот вывод был абсурден, не говоря уже о том, что в экспери-

менте ничего похожего не происходило. Казалось бы, «частный слу-

чай», к тому же — теоретический казус, который сначала восприни-

мался как «маленькое темное облачко» на светлом горизонте науки.

К тому же теоретиков-физиков было тогда немного. Теперь мы знаем,

что из таких «мелочей» выросли и релятивистская физика, и кванто-

вая механика, а потом и грандиозная техника, связанная с ними. А то,

что и Мах, и Планк работали профессорами на философских факуль-

тетах, видимо, оказалось немаловажным обстоятельством: они скорее

других увидели и трагичность ситуации («ультрафиолетовая катастро-

фа», «крушение принципов»…), и грандиозность тех интеллектуальных

проблем для физики (и математики), которые совсем недавно счита-

лись заботой философов. Среди них такие: «Что значить знать?», «Что

А. Ф. ЗОТОВ

такое истинное знание?», «Что такое заблуждение?» и, наконец, «Что

такое мир и как он устроен?».

Если наука — это подлинное, т. е. обоснованное знание, если оно интер-

субъективно, если главной задачей ученого является поиск законов,

если содержание научного знания вложено в понятия, то каков онто-

логический статус законов и понятий в той ситуации, которая сло-

жилась в новой науке? Можно ли повторить эксперимент, если собы-

тия индивидуальны и их совокупность представляет собою «поток

опыта»? Можно ли разделить «субъективное» (как «человеческое»

и «моё» от «объективного», всегда ли это возможно, и как это сделать?

И т. д. и т. п. — до бесконечности…

Итак, физика теперь нуждалась в философии; в собственной, в «при-

кладной» философии. И главную работу по философско-методологи-

ческому обеспечению своей деятельности они пробуют взять на себя.

Если даже они обращаются к философской классике, то руководству-

ются при этом принципом, который позднее сформулировал «мето-

дологический анархист» Пол Фейерабенд: «anything goes!»15. Ну, пусть

на самом деле не совсем все, а только кое-что, к тому же благодаря

довольно произвольной интерпретации, которую позволяют философ-

ские положения. И, соответственно, когда в этом будет нужда

. Пусть же

философ, мысль которого парит в сфере абстракций, т. е. «всеобщего»,

упрекает ученого в философской непоследовательности, в неразборчи-

вости, в эклектичности и пр. — если физик не чистый теоретик, то он

«подгонит» формулу к усредненному экспериментальному результату

или представит ее как «предельный случай», «идеализацию; а если ему

так дорога теоретическая форма — то он придумает некую — искусст-

венную — математическую операцию, которая потом получит статус

теории…17

15 «Сгодится все!» (англ.).

16 В самом деле, ученый ведь не будет уподобляться Иванушке из русской сказки,

который, следуя совету матушки — кланяться и говорить «Таскать вам не пере-

таскать!», если встретит крестьян с мешками пшеницы, — повторяет это и то-

гда, когда встречает похоронную процессию…

То, что это — не мои домыслы, иллюстрируют два примера. П. Н. Лебедев, выдаю-

щийся физик-экспериментатор (1866–1912) рассказывал студентам о комичном

случае на коллоквиуме у Августа Кундта в Мюнхенском университете. Молодой

М. Планк, докладывая о работе по термодинамике насыщенных растворов, за-

кончил доклад словами: «Здесь существует… некая принципиальная трудность,

так как получить насыщенный раствор практически невозможно». Кундт уди-

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

И еще одно следствие для «прикладной философии»: будучи пре-

вращены физиком во вспомогательные средства его работы, фило-

софские понятия становятся «анонимными»! Поэтому Мах не защища-

ет большинство своих философских идей как свою интеллектуальную

собственность (а также использует позаимствованные им у философов

понятия как свои). Это касается даже таких важных, как «принцип

непрерывности», «принцип экономии мышления» и «нейтральности

опыта». Такова, по-видимому, и судьба философии: когда она избавля-

ется от метафизических претензий и высокомерного чувства само-

достаточности и, самое главное, превосходства по отношению к дру-

гим сферам культуры и «прикладным» наукам, она и сама становится

«прикладной». Такой была позиция К. Маркса, выраженная в «Тезисах

о Фейербахе»:

Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истин-

ностью, — вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практи-

ке должен доказать человек истинность, т. е. действительность и мощь,

посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недей-

ствительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схо-

ластический вопрос

18.

Этот поворот ставит по новому и вопрос о единстве мира, и вопрос

о единстве знания, и тему оснований знания, и проблему обоснования

вился: «Как так? Я не понимаю». Планк объяснил: «Ведь по мере насыщения

скорость растворения становится все меньше, и поэтому процесс… идет беско-

нечно долгое время». Кундт ответил на это, что так долго ждать не может, и по-

тому предложил сначала нагреть раствор, а потом его остудить. С этим Планк

не мог не согласиться, хотя был сконфужен, почему это не пришло ему в голо-

ву. А все объясняется тем, что он, Планк, был слишком теоретиком. (Из после-

словия Е. М. Кляуса к книге М. Планка «Единство физической картины мира».

М., 1966.) Второй пример: я помню, как в мои студенческие годы был поражен,

встретив в переведенном учебнике по квантовой механике, автором которого

был Д. Бом, главу о теории перенормировок: ведь до того я был уверен, что пе-

ренормировка — это искусственный математический прием, который исполь-

зуют для того, чтобы расходящийся ряд превратить в сходящийся, изменив по-

рядок его членов. В результате можно избавиться от бесконечной суммы всех

членов ряда, которая, естественно, физического смысла не имеет. Теперь, кста-

ти, поступают еще проще…

18 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М., 1974. Т. 42. С. 261.

А. Ф. ЗОТОВ

науки. По-новому, но не впервые! Разве механицизм XVII — XVIII вв.

не был попыткой ответа на этот вопрос, а редукция всех природных

процессов к механике не была программой обоснования науки? Ее

вариации мы находим и в теориях электричества, и даже в атомной

физике: вспомним планетарную модель строения атома. Условием даль-

нейшего прогресса науки было преодоление такой формы редукцио-

низма, при сохранении установки на единство науки. Многие ученые

(если не большинство), но уже после Маха, видят оптимальное реше-

ние в понимании научного знания как математического (символиче-

ского) моделирования того материала, с которым имеет дело ученый.

Несколько экстравагантно эту позицию выразил А. Эддингтон:

Наша сегодняшняя концепция физического мира достаточно широка,

чтобы включить почти что угодно. Я полагаю, что читатель с этим легко

согласится. Может быть, в этом согласии, сделанном от всего сердца, будет

некоторый оттенок иронии. То, что мы получаем на основе всякого фено-

мена — это система символов, связанных математическими уравнениями.

Вот то, к чему сводится физическая реальность, когда она испытала воздей-

ствие тех методов, которые физик умеет применять. Скелетоподобная сис-

тема символов сама прокламирует собственную пустоту. Может быть (или,

лучше сказать, хотелось бы, чтобы так было), ее можно было бы наполнить

некоторыми вещами, которые ее трансформируют из скелета в субстан-

цию, из проекта в исполнение, из символов в интерпретацию символов.

И если физик никогда не достигал решения проблемы живых тел, то он

не должен дальше осмеливаться показывать свой результат и говорить —

«это вы». Ему стоило бы лучше сказать: «Вот совокупность символов, кото-

рая заменяет вас в представлении и объяснении тех из свойств, которые

я смог наблюдать и измерить. Если вы хотите иметь более глубокое знание

вашей собственной природы, относительно которой вы хотели бы интер-

претировать эти символы — более интимное знание той реальности, кото-

рой я не могу достигнуть иначе чем при помощи символизма — вы можете

быть уверены, что у меня нет иной соперничающей интерпретации, чтобы

предложить ее. Скелет есть вклад физики в решение проблемы Опыта19.

Если бы Эддингтон жил в нашей стране и читал книгу Ленина, то он

поостерегся бы писать такое — ведь у него и в самом деле «материя

исчезла, остались одни уравнения»… Мах, предлагая свою концепцию

редукции всего состава знания к «нейтральным элементам» опыта, ощу-

19 Eddington A. Sentiers de la Science. Paris. 1936. P. 408–409.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

щениям, был менее радикален и при этом получил, казалось бы, более

эффективное «многофакторное» решение: во-первых, если редукция

окажется успешной, то знание на всех его уровнях будет обосновано. Во-

вторых, не будет никаких разрывов в процедуре обоснования, посколь-

ку ощущения «нейтральны» и потому никакой скачок («трансцензус»)

от объективного к субъективному не потребуется; онтологический дуа-

лизм устранен, традиционная научная и философская ценность — един-

ство мира — восстановлена. А для того, чтобы обоснование было совсем

надежным, Мах вводит еще и «принцип непрерывности»

. Поэтому

он очень осторожно, даже отрицательно, относится к своим колле-

гам-теоретикам, которые приписывают статус реальностей тем тео-

ретическим конструктам, которые позволяют им легче решать задачи

или избавляться от абсурдных выводов

. Это, в самом деле, разруши-

ло бы всю его концепцию обоснования научного знания, которая пред-

полагала редукцию всего состава науки к чувственным данным, и пото-

му тяготела к эмпиризму22.

Точнее,

не

вводит,

не

постулирует,

заимствует

из

классической

науки

(пом-

ните:

«Природа

не

делает

скачков…»?).

Но

Маха

это

означает,

что

«скачков»

не

делает

мышление.

Однако

для

этого

он

должен

утверждать,

что

нет

каче-

ственной

разницы

между

чувственным

содержанием

знания

абстрактными

теоретическими

конструкциями

—

иначе

корректная

редукция

ощущениям

была

бы

невыполнима.

Поэтому-то

Мах

определяет

понятие

как

«общее

пред-

ставление»,

чем

навлекает

на

себя

дружную

критику

коллег-теоретиков.

Позднее

Фейнман,

без

всякого

смущения,

как

нечто

само

собой

разумеющееся,

скажет

(в

Нобелевской

лекции):

«Одну

ту

же

физическую

реальность

можно

представить

себе

по-разному.

Так,

классическую

электродинамику

можно

по-

строить

или

на

основе

понятия

поля,

или

на

основе

представления

дейст-

вии

на

расстоянии,

или

еще

каким-нибудь

другим

образом.

свое

время

Мак-

свелл

заполнил

пространство

шестеренками,

Фарадей

—

силовыми

линиями,

но

так

или

иначе

сами

уравнения

Максвелла

остаются

своем

изначальном

виде

не

меняются

зависимости

от

тех

слов,

при

помощи

которых

пытают-

ся

вдохнуть

них

физическое

содержание.

Единственное

действительно

фи-

зическое

описание

явления

—

это

истолкование

смысла

величин

уравнении

точки

зрения

эксперимента,

или,

точнее

говоря,

способ

применения

урав-

нения

результатам

эксперимента.

раз

так,

то,

наверное,

наилучший

способ

создания

новой

теории

—

угадывать

уравнения,

не

обращая

внимания

на

фи-

зические

модели

физическое

объяснение».

См.

Фейнман Р.

Характер

физи-

ческих

законов.

М.,

1968.

С.

229.

22 Когда Эйнштейн говорил, что отношение понятия к реальности скорее анало-

А. Ф. ЗОТОВ

Несмотря на резкую критику философов (ладно бы только филосо-

фов!), он не мог отказаться от «нейтрального монизма» как онтологи-

ческой конструкции, как картины мира. Ведь она не только следовала

из его методологически-гносеологических принципов и соответствова-

ла его системе базовых научных ценностей, но и придавала его подходу

некое внутреннее совершенство. А оно само было такой же общепризнан-

ной научной ценностью, как и соответствие данным эксперимента.

Но, несмотря на все усилия Маха, его программа обоснования науч-

ного знания не была принята большинством научного сообщества. Его

возражения философам (и приверженцам «наивного реализма» из сре-

ды ученых) в том духе, что-де он не сумасшедший, а, как все нормальные

люди, верит, что его лаборатория — не иллюзия, что министр, который

награждал его орденом, существует не в его воображении, и т. д., не возы-

мели действия. Но ведь был и другой аргумент: как быть с тем фактом,

близким душе естествоиспытателя и к тому же подтвержденным суще-

ствованием и реальными успехами физиологии человека и эксперимен-

тальной психологии, что человек — даже ученый-теоретик — природное

существо, что чувственное познание обеспечивают природные, физио-

логические механизмы? Разве не значит это, что есть непрерывный пере-

ход, неразрывная связь между человеком и остальным миром?

23 Но Мах

предпочел отказать в праве на реальное существование и атомам, и элек-

тронам, и квантам, назвав все это «порядочным шабашем ведьм».

В итоге он оказался среди тех маститых физиков, которые стали

в решительную оппозицию к квантовой теории. А значит, препятст-

вовал и развитию термодинамики, в которой был признанным спе-

циалистом. М. Планк, творец-основоположник квантовой механики,

вспоминая на склоне лет тех авторитетных ученых, которые препят-

ствовали принятию его (и не только его!) идей и его научной карьере,

гично отношению гардеробного номера к пальто, чем бульона к говядине — он,

конечно же, имел в виду, прежде всего, Маха.

23 Сегодня, кажется, это не выглядит таким бесспорным — после того, как идея

«третьего мира» К. Поппера уже не кажется бредом сумасшедшего. А если об-

ратиться к тем специалистам, которые занимаются искусственным интеллек-

том, то сомнительным-то как раз покажется общее определение сознания и

мышления и интеллектуальной деятельности в целом, как особых «свойств»

человеческого мозга. А то, что совсем еще недавно казалось истиной, не тре-

бующей доказательства, — что суть сознания в том и состоит, чтобы «отражать

природу», сегодня, наверное, все философы рассматривают как очень непол-

ное, определение сознания.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

припомнил и Маха. И даже высказал горькую максиму: «Идеи не умира-

ют — умирают носители старых идей». Планк знал, что говорил — ведь

даже сам он, когда большинство физиков признали реальность кванта,

предпочитал трактовать их как математический прием, который помо-

гает теоретику справиться с «ультрафиолетовой катастрофой».

Эта «драма идей» (а вовсе не «лавина открытий»!) завершилась

в «практической методологии» торжеством теоретического конструкти-

визма уже в первой трети ХХ столетия24. А вот попытка Маха укрепить

научное здание физики посредство редукции всего содержания этой

науки к чувственному опыту оказалась неудачной. Дело дошло до того,

что немало физиков экстра-класса, защищая творческую роль теорети-

ческого мышления, не только принимают тезис о том, что без иррацио-

нального момента прогресс науки невозможен

, но и готовы отрицать

какую-то пользу от изучения истории и ее преподавания будущим физи-

кам. Послушаем еще раз Р. Фейнмана, выдающегося физика, нобелевско-

го лауреата (его многотомный курс, «Фейнмановские лекции по физи-

ки», был любимой книгой студентов физфака МГУ — и моей тоже):

Любая схема типа «ищите законы симметрии», или «запишите все, что

знаете, в математической форме», или «угадывайте уравнения», сей-

Тогда А. Эддингтон, характеризуя сложившуюся ситуацию с изрядной долей

свойственного ему юмора, писал: «В моей обсерватории есть телескоп, кото-

рый концентрирует на натриевой пленке в фотоаппарате луч, приходящий от

некой звезды. Я пользуюсь классической теорией для того, чтобы провести свет

сквозь линзы и сконцентрировать их в фокусе объектива; затем я обращаюсь к

квантовой теории для того, чтобы свет был способен позволить электронам по-

кинуть пленку, чтобы они были сосредоточены в фотоумножителе. Если я пере-

ставлю местами эти теории, то квантовая теория мне покажет, что свет не мо-

жет быть сконцентрирован в аппарате; а теория классическая скажет мне, что

свет этот не сможет выбить электроны, если он с ними столкнется. У меня нет

никакого логического основания не пользоваться теориями таким образом —

однако эксперимент убеждает меня, что я не имею права этого делать. Ситуа-

цию отметил сэр Вильям Брег, когда он говорил, что мы используем классиче-

скую теорию в понедельник, среду и пятницу, а квантовую теорию во вторник,

четверг и субботу; и это должно заставить нас проявить некоторое сочувствие

к тому, кто придерживается такой философии вселенной, которая принимает

одну форму в рабочие дни недели, а другую — в воскресенье». См.: Eddington A.

La Nature du monde physique. Paris, 1929. P. 201–202.

25 Об этом говорили и Эйнштейн, и де Бройль, и, наконец, Нильс Бор.

А. Ф. ЗОТОВ

час всем известна, и такими схемами все время пытаются пользовать-

ся.… Каждый раз, когда образуется длительный затор, когда накаплива-

ется слишком много нерешенных задач, это потому, что мы пользуем-

ся теми же методами, которыми пользовались раньше. Новую же схему,

новое открытие нужно искать совсем на другом пути. Так что от истории

науки не следует ждать особой помощи»

26.

Подобная позиция, но в более умеренной (и более конструктивной)

форме, сформулирована в «принципе соответствия» Н. Бора. Он сме-

нил в роли методологического ориентира «принцип непрерывности»

Э. Маха. Этот новый принцип можно сформулировать так: «Новая тео-

рия должна включать в себя формулировки прежней в качестве пре-

дельного случая». И здесь вопрос об источнике новых идей остается

открытым.

Так выглядит область методологических проблем (если вы соглас-

ны принять мой термин — «прикладной философии») современной

физики. Правда, с появлением новой информационной техники бук-

вально в последнее десятилетие произошло немало перемен. Кстати,

и Фейнман свою Нобелевскую премию получил не за новую концеп-

цию. (Хотя, как он рассказал в Нобелевской лекции, он пользовался

разными «полуэмпирическими ухищрениями», подгоняя свою матема-

тическую конструкцию к экспериментальным данным, но, в конечном

счете, «…почти все идеи, возникшие в процессе исследования, в кон-

це концов оказались ненужными для конечного результата. Например,

мне не понадобились наполовину запаздывающие и наполовину опере-

жающие потенциалы… Мысль о том, что заряды не действуют на самих

себя, пришлось оставить… То же самое можно сказать о позитроне

как пятящемся электроне. Такое представление было очень удобным,

но, строго говоря, и без него можно было обойтись, ибо оно приводит

к тем же самым результатам, что и теория дырок в море отрицатель-

ных энергий»27.)

Что же осталось? Математическое преобразование «того, что было

известно ранее, хотя в новой формулировке гораздо легче решать те

или иные конкретные задачи»

28.

А несколько лет назад мне попало на глаза сообщение, что Нобе-

левская премия по физике (!) присуждена за компьютерную програм-

26 Фейнман Р. Характер физических законов. С. 180.

27 Там же. С. 228.

28 Там же. С. 228–229.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

му, с помощью которой компьютер решает большой класс физических

задач, которые раньше ученые решить не могли.

Что же будет дальше, если теперь надежда создать Mathesis Universalis,

о чем мечтал Лейбниц, возлагается на физиков-программистов?! Вот

как рассматривает перспективу своей науки Р. Фейнман:

… мне кажется, что в будущем произойдет одно из двух. Либо мы узна-

ем все законы, т. е. мы будем знать достаточно законов для того, чтобы

делать все необходимые выводы, а они всегда будут согласовываться с экс-

периментом, на чем наше движение вперед закончится. Либо окажется,

что проводить новые эксперименты все труднее и труднее и все дороже

и дороже, так что мы будем знать о 99,9 % всех явлений, но всегда будут

такие явления, которые очень трудно наблюдать и которые расходятся

с существующими теориями, а как только вам удалось объяснить одно

из них, возникает новое, и весь этот процесс становится все более мед-

ленным и все менее интересным. Так выглядит другой вариант конца.

Но мне кажется, что так или иначе, но конец должен быть29.

Это похоже на правду, что, конечно, печально для тех, кто физикой

занимается и физику любит.

А как с философией? По Фейнману, когда наступит конец физике,

тогда «…наступит время философов, которые все время стояли в сто-

роне, делая глупые замечания… Ведь как только законы станут извест-

ны, они смогут придумать для них объяснение. Например, всегда най-

дется объяснение трехмерности нашего мира.… Но это объяснение уже

нельзя будет критиковать за то, что оно не дает нам двигаться дальше.

Наступит время вырождения идей, вырождение того же сорта, кото-

рое знакомо географу-первооткрывателю, узнавшему, что по его следам

двинулись полчища туристов30.

Я, понятно, не сторонник такого мнения и хотел бы, чтобы сохра-

нился (возродился?!) и высокий статус научного рационализма в куль-

туре, и живой импульс научного поиска. Чтобы эта надежда в научном

сообществе была, будущим ученым следует знать свою историю, осо-

бенно историю тех периодов, которые называют то «кризисными»,

то «революционными» — и в том, и в другом случае это были эпохи

философских и методологических поисков, даже когда они сопрово-

ждались и идеологической борьбой, и человеческими страданиями.

29 Там же. С. 190–191.

30 Там же. С. 191.

А. Ф. ЗОТОВ

Публикация этой книги, прежде всего, преследует эту цель. Ведь книга

рассчитана на умного, творчески мыслящего читателя, который хочет —

и способен — не только понять ее непосредственное содержание,

но и смысл — т. е. увидеть «Анализ ощущений» Э. Маха и как историче-

ский памятник, но и как пример поиска истины. В этом я вижу оправ-

дание моего предисловия, которое не краткое изложение содержа-

ния книги, а попытка рассказать, как ее, на мой взгляд, следует читать,

чтобы увидеть больше того, что в ней написано. И захотеть узнать боль-

ше об этом несказанном31.

Август 2005

31 В этом плане я солидарен с мнением Л. Витгенштейна, что главное в книге — это

не то, что в ней сказано, а то, что в ней как раз не сказано.