Токвиль А. Старый порядок и революция

Подождите немного. Документ загружается.

Удивительно, как это кажущееся сегодня столь легко различи-

мым, оставалось так долго неясным и покрытым пеленой в глазах

даже самых прозорливых.

«Вам бы хотелось исправить злоупотребления ваших властей? —

говорит тот же самый Бёрк французам, — Но к чему нововведения?

Отчего бы не обратиться к вашим старым традициям? Отчего бы не

ограничиться восстановлением ваших прежних вольностей? Или,

если вам невозможно вернуть утраченный облик установлениям

ваших отцов, то отчего бы не бросить взгляд в нашу сторону?

Там вы вновь нашли бы старинное общее законодательство Ев-

ропы». Бёрк не замечает, что перед глазами у него революция, ко-

торая как раз и должна уничтожить это самое старинное общее

законодательство Европы, и не понимает, что речь идет только об

этом и ни о чем ином.

Но почему же эта революция, повсеместно подготовленная,

повсеместно созревшая, разразилась именно во Франции, а не в

любой другой стране? Почему у нас она приобрела такие черты,

какие не обнаруживаются больше нигде, или же проявляются только

наполовину? Этот второй вопрос решительно заслуживает того,

чтобы быть заданным; его изучение и станет предметом следую-

щих книг.

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА I

Почему феодальные права стали гораздо ненавистнее

народу во Франции, нежели в любом другом месте?

Одна вещь удивляет с самого же начала: Революция, чьей це-

лью, собственно, было повсеместное уничтожение средневековых

учреждений, разразилась не в тех странах, где эти учреждения,

лучше всего сохранились, заставляя народ сильнее всего ощущать

их обременительность и суровость, но, наоборот, там, где народ

ощущал их менее всего. Таким образом, ярмо оказалось наиболее

невыносимым именно там, где оно на самом деле было наименее

тяжелым.

В конце XVIII века в Германии почти ни в одной ее части крепо-

стное право еще не было полностью отменено, и в большинстве

своем народ по-настоящему был прикреплен к земле, как в средние

века. Почти все солдаты, составлявшие войска Фридриха II и Ма-

рии-Терезии, были подлинными крепостными.

В большинстве германских государств крестьянин не имеет

права покинуть владения своего помещика, а если покидает, то его

можно преследовать повсюду, где бы он ни находился, и возвращать

силой. Он подлежит вотчинному суду, который следит за его частной

жизнью и наказывает за невоздержанность и леность. Он не может

ни возвыситься в своем положении, ни сменить ремесло, ни же-

ниться без соизволения своего господина. Он обязан работать на

него большую часть своего времени. Многие годы его юности про-

ходят на службе в помещичьей усадьбе. Барщина в полном ходу, и

ее продолжительность в некоторых областях простирается до трех

дней в неделю. Именно крестьянин отстраивает и чинит усадьбу

своего помещика доставляет его продукты на рынок, возит его са-

мого, служит ему гонцом. Тем не менее, крепостной все-таки мо-

жет стать земельным собственником, хотя его право собственнос-

ти всегда остается весьма несовершенным. Он обязан возделывать

свое поле под надзором помещика и одним определенным образом,

он не может ни продать, ни заложить его по своей воле. В некото-

рых случаях его вынуждают продавать урожай, в других препят-

ствуют, и всегда указывают, что именно сеять. Даже наследство

не переходит целиком к его детям: какая-то часть обычно удержи-

вается помещиком.

Эти положения я разыскал вовсе не в стародавних законах, они

попадаются вплоть до кодекса, подготовленного Фридрихом Вели-

ким и изданного его преемником как раз в то самое время, когда

разразилась французская революция.

Ничего подобного уже давно не существовало во Франции: кре-

стьянин уходил, приходил, покупал, продавал, заключал сделки и

работал, как ему было угодно. Последние пережитки крепостниче-

ства давали себя знать лишь в одной-двух восточных, завоеванных

провинциях; во всех же прочих местах оно полностью исчезло, при-

чем сама его отмена восходит к эпохе столь отдаленной, что даже

дата забылась. Научные изыскания, проведенные в наши дни, до-

казывают, что в Нормандии оно не встречается уже с XIII века.

Но в положении народа Франции произошел еще один перево-

рот: крестьянин не только перестал быть крепостным, он стал зе-

мельным собственником. Этот факт, еще и сегодня мало оценен-

ный, имел, как мы увидим, столько последствий, что если мне будет

позволено, я хотел бы остановиться и рассмотреть его поподробнее.

Долго считалось, что раздел земельной собственности совпада-

ет по времени с Революцией и был осуществлен именно ею. Всяко-

го рода свидетельства доказывают совершенно обратное.

По меньшей мере за двадцать лет до этой революции в сельскохо-

зяйственной среде уже сожалеют, что земля дробится сверх меры.

«Раздел наследств, — замечает Тюрго [5] около того же времени, —

таков, что достаточное для одного семейства делится между пятью-

шестью детьми. И эти дети вместе со своими семьями отныне уже

не могут кормиться единственно за счет земли». Неккер [6] сказал

несколько лет спустя, что во Франции имеется несметное число

мелких сельскохозяйственных наделов.

Вот что я нахожу в секретном донесении некоего интенданта

незадолго до революции: «Наследства делятся постоянно, что тре-

вожит, а поскольку каждый хочет урвать себе кусок отовсюду, то

клочки земли дробятся и мельчают до бесконечности». Не кажется

ли, что это написано в наши дни?

Я самолично взял на себя безмерный труд, чтобы в некотором

роде восстановить старорежимный кадастр, и кое-чего в этом до-

бился. Согласно закону 1790 года, установившего поземельный

налог, каждый приход был обязан представить роспись владений,

существовавших тогда на его территории. По большей части эти

росписи исчезли, но я, тем не менее, обнаружил их в некоторых

деревнях и, сравнив с современными документами, увидел, что

число собственников в этих деревнях наполовину, а то и на две

трети превышало нынешнее число, что кажется весьма примеча-

тельным, особенно если вспомнить, что с той поры общее населе-

ние Франции выросло более чем на четверть.

Уже тогда, как и в наши дни, любовь крестьянина к земельной

собственности достигала крайних пределов, обостряя и все про-

чие страсти, вызванные землевладением. Цены на продаваемую

землю всегда завышены, — замечает один превосходный наблюда-

тель того времени, — что происходит из-за страстного желания

всех поселян сделаться собственниками. Все сбережения низших

классов, которые в других местах откладываются частным поряд-

ком или помещаются в общественные фонды, во Франции предназ-

начены к покупке земли.

Среди всего того нового, что замечает Артур Юнг, посетив нашу

страну в первый раз, нет ничего, что поразило бы его больше, чем

раздел земли среди крестьян; он утверждает, что им принадлежит

на правах собственности половина земли во Франции. «У меня не

было ни малейшего представления о подобном положении дел», —

пишет он, и действительно, нигде кроме Франции и ее ближайшего

соседства ничто подобное тогда не встречалось.

В Англии были крестьяне-собственники, но там они попадались

уже гораздо реже. В Германии во все времена и повсеместно на-

блюдалось некоторое количество свободных крестьян, имевших в

полной своей собственности участки земли. Особые, а порой и

странные законы, определявшие крестьянское право собственнос-

ти, обнаруживаются в самых древних германских судебниках; но

этот род собственности всегда был явлением исключительным, а

количество мелких землевладельцев весьма невелико.

Германские государства, где в конце XVIII века крестьянин был

почти таким же свободным собственником, как и во Франции, рас-

положены большей частью вдоль Рейна; там же шире всего распро-

странились и приобрели наибольший пыл французские революци-

онные страсти. И наоборот, те части Германии, где подобной сво-

боды не наблюдалось, дольше всего оставались невосприимчи-

вы к этим страстям. Замечание вполне достойно того, чтобы его

сделать.

Итак, считать, что раздел земельной собственности во Фран-

ции совпадает по времени с Революцией, значило бы следовать

общему заблуждению; на самом деле он гораздо старше ее. Рево-

люция, правда, продала все земли духовенства и значительную часть

дворянских земель, однако тот, кто захочет справиться непосред-

ственно с актами этих продаж, как мне самому некогда хватило

терпения сделать, увидит, что большая часть земель куплена людь-

ми, которые и без того уже были землевладельцами; так что, если

собственность и перешла из рук в руки, то количество собственни-

ков возросло гораздо менее, чем предполагалось. Их во Франции и

так уже было несметное число, следуя амбициозному, но на сей

раз верному замечанию г-на Неккера. Следствием Революции был

не раздел земли, но ее освобождение на какое-то время. Все эти

мелкие собственники были и в самом деле весьма ограничены в

использовании своих земель, обремененные множеством сервиту-

тов, от которых им не позволялось избавиться.

Эти повинности были, без сомнения, тяжелы, но казаться невы-

носимыми их заставляло именно то, что, вроде бы, как раз и долж-

но было уменьшить бремя: те же самые крестьяне более чем где бы

то ни было в Европе были избавлены от власти своих сеньоров; а

это еще одна революция, не менее великая, чем та, что сделала их

собственниками.

Хотя старый порядок еще довольно близок к нам, поскольку мы

повседневно встречаем людей, родившихся при его законах, одна-

ко уже кажется, что он затерялся где-то во тьме времен. Коренной

переворот, отделивший нас от него, произвел тот же эффект, что и

долгие века: все, что не было им разрушено, подернулось пеле-

ной. Таким образом, осталось мало людей, которые сегодня могли

бы точно ответить на вопрос: как управлялась деревня до 1789 года?

И действительно, нельзя этого сказать четко и подробно, не изучив

предварительно не книги, но административные архивы того вре-

мени.

Я часто слышал: дворянство, давно переставшее участвовать

в управлении государством, до конца сохраняло власть над дерев-

ней: сеньор правил крестьянами. Это весьма похоже на ошибку.

В XVIII веке все приходские дела велись некоторым количеством

должностных лиц, которые уже не являлись сеньориальными пред-

ставителями, и которых сеньор более не выбирал; одни назнача-

лись интендантом провинции, других избирали сами крестьяне.

Вот от этих-то властей и зависело распределение налогов, почин-

ка церквей, строительство школ, созыв и руководство приходскими

собраниями. Они надзирали за имуществом коммуны и определяли

порядок пользования им, от имени общины возбуждали и вели тяж-

бы. Сеньор уже не только не возглавлял управление всеми этими

местными мелкими делами, но даже не вмешивался в него. Все

должностные лица прихода находились под руководством или кон-

тролем центральной власти, как мы покажем в следующей главе.

Более того, сеньора уже почти не видят действующим в качестве

представителя короля в приходе, посредника между королем и обы-

вателями. Уже не ему поручено применять здесь основные законы

государства, созывать ополчение, взимать сборы, обнародовать

повеления государя, распределять пособия. Все эти обязанности и

права принадлежат другим. На самом деле сеньор не более, чем

обыватель, которого его льготы и привилегии отделяют и отдаляют

от всех прочих; он отличается своим положением, но не властью.

Сеньор всего лишь первый среди обывателей — напоминают

интенданты в посланиях своим субделегатам.

Если вы выйдете из прихода и рассмотрите кантон, то вновь

обнаружите это же зрелище. Нигде дворяне не управляют, ни вме-

сте, ни порознь; это было особенностью Франции. Во всех осталь-

ных странах эта характерная черта старого феодального общества

сохранялась: владение землей и правление ее жителями все еще

было неразделимо.

Англией как правили, так и распоряжались главные землевла-

дельцы. В тех частях Германии, где государям полнее всего уда-

лось избавиться от дворянской опеки в государственных делах,

например, в Пруссии и Австрии, они в основном сохранили за по-

мещиком управление деревней, а если и дошли в некоторых мес-

тах до контроля над ним, то нигде еще не заняли его место.

По правде сказать, французские дворяне уже давно соприкаса-

лись с общественным управлением только в одном пункте — право-

судии. Главные среди них сохранили право иметь судей, которые

вели некоторые процессы от их имени и время от времени устанав-

ливали полицейские правила в пределах сеньории; но королевская

власть постепенно урезала, ограничила и подчинила себе вотчин-

ное правосудие до такой степени, что еще пользовавшиеся им сень-

оры рассматривали его уже не как власть, а как источник дохода.

Так же обстояло дело и со всеми особыми правами дворянства.

Политическая их часть исчезла; осталась только денежная, зато

порой весьма возросшая.

Сейчас я хочу говорить лишь об этой части прибыльных приви-

легий, которая по преимуществу носила название феодальных прав,

поскольку именно они более всего касаются народа.

Затруднительно сказать сегодня, в чем именно эти права состоя-

ли в 1789 году, потому что их число было огромным, а разнообразие

изумительным, к тому же многие из них уже тогда исчезли или видо-

изменились, так что смысл слов, их обозначавших, был неясен даже

современникам, а для нас он и вовсе темен. Тем не менее, если спра-

виться с книгами специалистов по феодальному праву и вниматель-

но присмотреться к местным особенностям, то замечаешь, что все

наличные права можно свести к небольшому количеству основных

видов, остальные же, хоть и существуют, но являются всего лишь

отдельными разновидностями.

Следы сеньориальной барщины всюду полустерты. Большая

часть дорожных сборов сокращена либо уничтожена; тем не ме-

нее, мало было провинций, где бы они еще не встречались во мно-

жестве. Во всех провинциях сеньоры имеют право на рынки и яр-

марки. Известно, что во всей Франции только они обладают

исключительным правом охоты. Обычно они единственные владе-

ют голубями и голубятнями, почти повсюду они обязывают кресть-

янина молоть зерно на их мельницах, выжимать виноград в их да-

вильнях. Повсеместно распространено и весьма обременительное

право «посулов и продаж» (lods et ventes) — налог, который платят

сеньору всякий раз, когда продают и покупают земли в пределах

его сеньории. Наконец, на всей территории земля обложена земель-

ными рентами, цензивами и оброками в деньгах или в натуре, кото-

рые выплачиваются сеньору собственником, и от которых этот пос-

ледний не может откупиться. Сквозь все это многообразие

проступает одна общая черта: все эти права более-менее привяза-

ны к земле или ее плодам и непосредственно касаются того, кто ее

обрабатывает.

Известно, что сеньоры духовные пользовались теми же преиму-

ществами, поскольку Церковь, имевшая другое происхождение,

другое предназначение и другую природу, нежели феодальный

строй, в конце концов все же тесно переплелась с ним, и, хотя ни-

когда и не позволяла этому чужеродному телу окончательно погло-

тить себя, все же настолько глубоко внедрилась в него, что словно

срослась с ним.

Епископы, каноники, аббаты, таким образом, тоже владели ле-

нами и оброчными землями в силу своих церковных должностей.

Монастырь обычно обладал сеньориальной властью над деревней,

на чьей земле был расположен. Он имел крепостных в той един-

ственной части Франции, где они еще оставались; использовал

барщину, взимал сборы на рынках и ярмарках, имел свою пекарню,

свою мельницу, свою давильню, своего вотчинного быка. К тому

же, духовенство во Франции, как и во всем остальном христианс-

ком мире, обладало правом десятины.

Но мне особенно важно заметить здесь, что во всей Европе тог-

да обнаруживались одни и те же феодальные права, в точности

те же самые, но в большинстве стран континента они были гораз-

до тяжелее. Упомяну только сеньориальную барщину. Во Франции

она встречалась редко и была легкой. В Германии повсеместной и

тяжелой.

Более того, многие права феодального происхождения, которые

сильнее всего возмущали наших отцов, считавших их противными

не только справедливости, но и цивилизации, такие как десятина,

неотчуждаемые земельные ренты, пожизненные оброки, «посулы

и продажи», все это, называвшиеся на несколько выспренном язы-

ке XVIII века земельной кабалой, частично существовало тогда и

у англичан; многие из них наблюдаются там даже сегодня. Они не

мешают английскому сельскому хозяйству быть самым усовершен-

ствованным и богатым в мире, и английский народ едва замечает

их существование.

Почему же тогда те же самые феодальные права возбудили в

душе французского народа столь сильную ненависть, что даже пе-

режив их, она, казалось, не угасла? Причина этого явления с одной

стороны кроется в том, что французский крестьянин стал земель-

ным собственником, а с другой — в том, что он полностью избавил-

ся от власти своего сеньора. Без сомнения, имеется довольно и

других причин, но я думаю, что эти две — главные.

Если бы крестьянин не владел землей, он не был бы так чувстви-

телен ко многим повинностям, которыми феодальная система отя-

гощала земельную собственность. Так ли уж важна десятина тому,

кто всего лишь арендатор? Он вычтет ее из арендной платы. Так ли

важна земельная рента тому, кто землей не владеет? И даже огра-

ничения в возделывании земли не так важны тому, кто возделыва-

ет ее для другого.

С другой стороны, если бы французским крестьянином все еще

управлял сеньор, феодальные права показались бы ему не столь

нестерпимыми, потому что он видел бы в них лишь естественное

следствие устройства страны.

Когда дворянство владеет не только привилегиями, но и властью,

когда оно управляет и руководит, ее особые права могут быть одно-

временно более обширными и менее заметными. В феодальную эпо-

ху на дворянство смотрели так же, как сегодня на правительство:

налагаемые им повинности терпели в силу предоставляемых им га-

рантий. Дворяне владели обременительными привилегиями, доро-

гостоящими правами, но они утверждали общественный порядок,

осуществляли правосудие, обязывали к исполнению законов, при-

ходили на помощь слабому, вели общинные дела. По мере того, как

они переставали делать все это, бремя их привилегий казалось все

тяжелее и тяжелее, а само их существование становилось непо-

нятным.

Прошу вас, представьте себе французского крестьянина XVIII века,

или, скорее, того, которого вы знаете, поскольку он с тех пор остался

прежним: изменилось его положение, но не его нрав. Вообразите его

таким, каким рисуют его документы, неоднократно приводимые мною,

столь же страстно влюбленного в землю, на приобретение которой он

посвящает все свои сбережения и которую покупает за любую цену.

Чтобы получить ее, ему нужно сначала заплатить налог — не прави-

тельству, но другим владельцам, его соседям, столь же чуждым, как и

он сам, управлению общественными делами и имеющим власти едва

ли больше него. Наконец, он получил ее, он вкладывает в нее вместе с

зерном всю свою душу. Этот маленький клочок земли, который принад-

лежит ему на правах собственности во всей пространной вселенной,

преполняет его гордостью и независимостью. Однако являются те же

самые соседи и отрывают его от собственного поля, обязывая работать

в другом месте безо всякой оплаты. Хочет ли он защитить свои посевы

от дичи, те же самые соседи ему в том препятствуют; они же поджида-

ют его у речной переправы, чтобы потребовать плату за переход. Снова

он обнаруживает их на рынке, где они продают ему право продавать его

же собственные плоды; а когда, вернувшись домой, он хочет по своему

усмотрению употребить остаток своего хлеба, который созрел у него на

глазах и под его руками, он может сделать это лишь после того, как

смелет его на мельнице и испечет в печи все тех же людей. На то, чтобы

рассчитаться с ними, уходит изрядная часть дохода с его маленького

имения, и от этой обузы нельзя ни избавиться, ни откупиться.

Что бы он ни делал, он всюду натыкается на этих докучливых

соседей, которые отравляют ему радость, мешают его работе, по-

едают плоды его рук, а когда он заканчивает с этими, появляются

другие, одетые в черное, и забирают себе большую часть урожая.

Вообразите себе условия жизни этого человека, его характер,

нужды, страсти, и прикиньте, какие запасы ненависти и зависти

накопились в его сердце.

Феодализм оставался самым крупным из наших гражданских

учреждений, переставая быть учреждением политическим. Усе-

ченный таким образом, он возбуждал еще больше ненависти, по-

этому вполне справедливо можно сказать, что, уничтожение час-

ти наших средневековых учреждений сделало оставшиеся еще

отвратительнее.

ГЛАВА П

Централизованная администрация есть учреждение

старого режима, а вовсе не Революции или Империи,

как то утверждают

Однажды, в те времена, когда у нас во Франции были полити-

ческие собрания, я слышал, как один оратор, говоря о централиза-

ции управления, заявил: «Это прекрасное завоевание Революции,

которому завидует вся Европа». Я вовсе не против того, что цент-

рализация была прекрасным завоеванием, я вполне согласен, что-

бы Европа нам завидовала, но утверждаю, что это отнюдь не завое-

вание Революции. Наоборот, это произведение старого режима и,

добавлю, единственная часть старорежимного политического уст-

ройства, уцелевшая при Революции, потому что лишь она одна смог-

ла приноровиться к новому социальному порядку, который эта Рево-

люция установила. Читатель, которому хватит терпения прочесть