Токвиль А. Старый порядок и революция

Подождите немного. Документ загружается.

порой; именно ему давали отчет. В конце XVII века это еще тоже

иногда встречается.

В XVIII веке уже не сам народ действует в составе общего со-

брания. Оно почти всегда представительно. Но, что достойно

внимания, нигде оно не избирается общественными массами и

не получает их духа. Везде оно состоит из нотаблей, именитых

людей, часть которых появляется там в силу неотъемлемого пра-

ва, другие посланы цехами и прочими объединениями, и каждый

выполняет наказ, данный ему этим маленьким частным сообще-

ством.

Чем ближе к концу века, тем больше в составе этого собрания

нотаблей по праву; депутаты от промышленных корпораций стано-

вятся все менее многочисленными или вовсе перестают там появ-

ляться. Встречаются лишь представители коллегий, то есть со-

брание состоит теперь из одних буржуа и почти не содержит

ремесленников. Но народ не так прост, как кажется, и не дает

провести себя этой видимостью свободы; он повсюду перестает

интересоваться делами коммуны и живет внутри собственных стен

словно чужой.

Напрасно магистраты пытаются время от времени пробудить в

нем тот муниципальный патриотизм, который совершил столько

чудес в средние века: он остается глух. Даже самые важные инте-

ресы города его, кажется, более не трогают. Там, где сочли, что

надо сохранить пустую видимость выборов и были бы весьма не-

прочь, чтобы народ пришел голосовать, он упрямо от этого воздер-

живался. Для истории подобный спектакль самое обычное дело.

Почти все властители, уничтожившие свободу, поначалу стара-

лись сохранить ее формы: это было видано от Августа и до наших

дней; делая это, они льстят себе, будто объединяют нравственную

силу, которую всегда дает общественное одобрение, с удобства-

ми, которые способна предоставить одна лишь нераздельная

власть. В этом предприятии почти все потерпели провал и скоро

обнаружили, что невозможно долго сохранять лживую видимость

там, где уже нет реальности.

В XVII веке муниципальное правление повсюду выродилось в

мелкую олигархию. Несколько семейств вели там все дела част-

ным порядком, вдали от общественного надзора и не будучи ответ-

ственны перед ним; этой болезнью администрация поражена по

всей Франции. Все интенданты доносят об этом, но единственное

лекарство, которое они мыслят, это все больше и больше подчи-

нять местные органы власти центральному правительству.

Однако трудно было сделать это в большей степени, чем уже

было сделано; независимо от указов, которые время от времени

преобразовывали администрацию всех городов (е), особые законо-

положения, существовавшие в каждом из них, часто перечеркива-

лись незарегистрированными подзаконными актами совета, издан-

ными в ответ на предложения интендантов и без предварительного

расследования, а порой и не ставя в известность самих жителей

города.

«Эта мера, — жалуются жители одного города, ставшие жерт-

вой подобного постановления, — потрясла все городские сосло-

вия, которые никак не ожидали ничего подобного».

Города не могут ни установить ввозную пошлину, ни взимать

какой-нибудь налог, ни закладывать недвижимость, ни затевать

тяжбу, ни сдавать в аренду свое имущество, ни распоряжаться им,

ни по собственному усмотрению тратить излишки своих доходов

без вмешательства какого-нибудь постановления совета по доне-

сению интенданта. Все их работы выполняются согласно планам и

расценкам, которые одобрил совет очередным постановлением, а

исполнение отдается с торгов при обязательном участии интен-

данта и его субделегатов. Руководит работами обычно государ-

ственный инженер или архитектор. Вот что должно весьма уди-

вить тех, кто считает, будто все, наблюдаемое ими во Франции,

недавнего происхождения.

Но центральное правительство идет еще дальше в управлении

городов, чем это определено самими правилами; тут его власть го-

раздо обширнее, чем его право.

Вот что я обнаружил в одном циркуляре, адресованном гене-

ральным контролером всем своим интендантам: «Вы должны отне-

стись с особым вниманием ко всему, что происходит в муниципаль-

ных собраниях. Вам надлежит дать об этом наиточнейший отчет,

указав все решения, которые там будут приняты, чтобы незамед-

лительно переслать нам, присовокупив ваш собственный отзыв».

Действительно, из переписки интендантов со своими субделе-

гатами явствует, что при их посредстве правительство вмешива-

лось во все городские дела, как крупные, так и самые ничтожные.

Его извещают обо всем, и оно обо всем имеет решительное мне-

ние, регламентируя все, вплоть до праздников. Именно оно в неко-

торых случаях требует свидетельств общественного ликования,

увеселительных огней и иллюминации домов. Я обнаружил одного

интенданта, подвергнувшего штрафу в 20 ливров нескольких чле-

нов городской стражи, отсутствовавших на благодарственном мо-

лебствии.

Равным образом и муниципальные должностные лица выража-

ли чувства, соответствующие их убожеству.

«Мы все нижайше умоляем вас, Монсеньер, — пишут некото-

рые из них интенданту, — оказать нам свое благоволение и покро-

вительство. Мы постараемся проявить себя достойными их, покор-

ствуя любому приказанию Вашего Вельможества». — «Мы никогда

не противились вашей воле, Монсеньер», — пишут другие, все еще

пышно именующие себя отцами города.

Вот так класс буржуазии готовится к правлению, а народ к

свободе.

Если бы хоть эта тесная зависимость городов уберегла их фи-

нансы! Утверждают, что без централизации города тотчас же разо-

рились бы: не знаю; но зато бесспорно, что в XVIII централизация

не мешала им разоряться. Вся административная история того вре-

мени переполнена неразберихой в их делах.

Переходя от города к городу мы повстречаем другие органы вла-

сти, другие формы, но ту же зависимость.

Я отчетливо вижу признаки, указывающие на то, что в средние

века жители каждого городка, каждой деревни составляли общ-

ность, обособленную от сеньора. Он ее использовал, надзирал за

ней, правил ею, но в ее общем владении было некоторое имуще-

ство, принадлежавшее только ей; она сама избирала своих вожа-

ков и самостоятельно распоряжалась своими делами.

Это старинное приходское устройство обнаруживается у всех

наций, переживших феодализм, и во всех странах, куда эти нации

занесли осколки своих законов; его следы заметны по всей Анг-

лии, а в Германии оно было вполне живо всего шестьдесят лет на-

зад, как можно убедиться, читая кодекс Фридриха Великого. В са-

мой Франции в XVIII веке тоже сохранялись кое-какие его остатки.

Я вспоминаю, как был удивлен, когда впервые изучая в архивах,

чем же таким являлся приход при старом режиме, обнаружил в этой

столь бедной и закабаленной общине многие из черт, которые пора-

зили меня некогда в сельскохозяйственных коммунах Америки, и

про которые я решил ошибочно, что они обязаны своей самобытно-

стью Новому Свету. Ни те, ни другие не имеют постоянного пред-

ставительства, муниципальных органов, собственно говоря, и те,

и другие управляются должностными лицами, которые действуют

раздельно под руководством всей общины. И тут, и там время от

времени происходят общие собрания, где все население, объеди-

нившись в одно целое, избирает своих магистратов и направляет

их в главных делах. Одним словом, они похожи так, как только

живой может походить на мертвого.

Это два существа со столь различной судьбой были на самом

деле едины в своем рождении.

Враз перенесенный далеко от феодализма и полностью предос-

тавленный самому себе, средневековый сельский приход превра-

тился в township Новой Англии [9]. Обособленный от сеньора, но

зажатый в мощной руке государства, во Франции он стал тем, о

чем мы сейчас расскажем.

В XVIII веке количество и наименование должностных лиц при-

хода менялось в зависимости от провинции. Из старых документов

явствует, что они были многочисленнее в те времена, когда обще-

ственная жизнь была наиболее активной; по мере того, как актив-

ность затухала их количество сокращалось. В большинстве прихо-

дов XVIII века они сведены к двум: один называется сборщик, другой

чаще всего синдик. Обычно эти муниципальные должности были

выборными, или же предполагалось, что они таковы, однако по-

всюду они становились скорее орудиями государства, нежели пред-

ставителями общины. Сборщик взимает талью под непосред-

ственным руководством интенданта. Синдик, отданный под

постоянное начало интендантского субделегата, представляет его

во всех операциях, имеющих отношение к общественному порядку

или управлению. Он его главный уполномоченный, когда речь идет

о милиции, государственных работах, исполнении всех основных

законов.

Сеньор, как мы уже видели, остается в стороне от всех частно-

стей управления, он за ним даже не наблюдает и не помогает; бо-

лее того, заботы, которыми он раньше поддерживал свою власть,

теперь кажутся ему недостойными его, по мере того, как разруша-

ется сама его власть. Теперь, если бы его пригласили заняться этим

он счел бы, что его гордость задета. Он более не управляет, но его

присутствие и его привилегии мешают тому, чтобы в приходе ус-

тановилось доброе правление взамен его собственного. Частное

лицо, столь отличное от всех прочих, столь независимое, столь об-

ласканное судьбой, ослабляет господство любых правил.

Поскольку соприкосновение с ним заставляло бежать в сторону

города одного за другим (как я покажу дальше), всех тех из обыва-

телей, кто обладал достатком и знаниями, то вокруг него остава-

лось лишь стадо невежественных и грубых крестьян, неспособных

управлять общественными делами. «Приход, — справедливо заме-

тил Тюрго, — это скопище лачуг и ничуть не менее косных обыва-

телей».

Административные документы XVIII века переполнены жало-

бами, порожденными неумелостью, косностью и невежеством при-

ходских сборщиков и синдиков. Министры, интенданты, субделе-

гаты, сами дворяне беспрестанно сетуют на это, но никто не

доискивается до причин.

Вплоть до самой Революции сельский приход во Франции со-

храняет в своем правлении некоторые внешние признаки того де-

мократического устройства, которое наблюдалось в нем в средние

века. Идет ли речь об избрании муниципальных должностных лиц,

или об обсуждении какого-нибудь общинного дела —деревенский

колокол созывает крестьян на сход к церковной паперти, туда, где

имеют право присутствовать как бедные, так и богатые. Правда,

когда собрание созвано, ни обсуждения, ни голосования, собствен-

но говоря, не происходит, но каждый может выразить свое мнение,

и какой-нибудь нотариус, призванный по этому случаю, прямо под

открытым небом заносит все высказывания в общий протокол.

Когда сравниваешь эту пустую видимость свободы с подлин-

ным бессилием, которое за ней скрывалось, то уже в мелочах обна-

руживаешь, что и наиболее полновластное правление может ужи-

ваться с некоторыми формами самой крайней демократии таким

образом, что к утеснению добавляется смешная сторона, когда все

делают вид, будто не замечают его. Это демократическое приходс-

кое собрание вполне могло выражать пожелания, но оно имело не

больше прав осуществить свою волю, чем муниципальный совет

города. Оно даже говорить могло лишь тогда, когда ему открывали

рот; потому что созвать его разрешалось лишь испросив на то осо-

бое разрешение интенданта, или, как тогда говорили, применитель-

но к делу, его благосоизволение.

Будь оно хоть единогласным, его решения не становились обя-

зательными, оно не могло ни продавать, ни покупать, ни сдавать

внаем, ни затевать тяжбу без разрешения совета. Приходилось до-

биваться постановления совета даже для того, чтобы починить

поврежденную ветром церковную кровлю или обваливающуюся

стену у дома священника. Любой, самый отдаленный от Парижа

приход был подчинен этому правилу так же, как и ближайшие.

Мне попадались такие, что испрашивали у совета позволение по-

тратить 25 ливров.

Обыватели удержали в основном право избирать всеобщим го-

лосованием своих магистратов, но часто случалось, что интендант

навязывал этому маленькому избирательному корпусу такого канди-

дата, которому вовсе не удалось собрать большинства голосов. В дру-

гой раз он отменял решения стихийно состоявшихся собраний, са-

молично назначал сборщика и синдика и до бесконечности

откладывал любые новые выборы. Я видел тому тысячи примеров.

Невозможно представить себе судьбу более жестокую, чем у

общинных должностных лиц. Последний представитель централь-

ной власти, субделегат, заставлял их подчиняться любому свое-

му капризу. Он часто приговаривал их к штрафу, порой даже зак-

лючал в тюрьму, поскольку гарантии, еще защищавшие граждан

от его произвола, здесь уже не существовали. «Я велел посадить

под замок нескольких общинных старшин, — пишет один интен-

дант в 1750 году, — за то, что они вздумали роптать, и заставил

эти общины оплатить проезд всадников коннополицейской стра-

жи. Этим средством я легко их усмирил». Так что на приходские

должности смотрели уже не как на честь, а как на обузу, от кото-

рой старались отделаться с помощью любых уверток.

И, однако, эти последние осколки былого приходского самоуправ-

ления все еще дороги были крестьянам, и даже сегодня из всех обще-

ственных свобод единственная, которую они хорошо понимают, это

приходская, и только это из всех дел, имеющих общественную приро-

ду их интересует по-настоящему. Тот, кто добровольно отдает прав-

ление целой нацией в руки единовластного повелителя, возмущается

при мысли о том, что не скажет своего слова в руководстве собствен-

ной деревней: столько еще веса в самых пустых формах.

То, что я сказал о городах и приходах, надо распространить на

все прочие сообщества, имевшие обособленное существование и

коллективную собственность.

При старом порядке, как и в наши дни, не было ни города, ни

поселка, ни деревни, ни самого крошечного местечка во Фран-

ции, ни больницы, ни фабрики, ни монастыря, ни учебного заведе-

ния, которые могли бы независимо осуществлять свою волю в ча-

стных делах, либо самостоятельно распоряжаться собственным

имуществом. Таким образом, тогда, как и теперь, администрация

держала всех французов под своей опекой, и, хотя это заносчивое

слово еще не было произнесено, то сама вещь уже существовала.

ГЛАВА IV

Почему административное правосудие и гарантии

для чиновничества являются установлениями

старого порядка

Не было другой страны в Европе где обычные суды были бы так

мало зависимы от власти, как во Франции; но и нигде также не

были в большем ходу особые суды. Эти две вещи гораздо ближе

друг к другу, чем можно себе представить. Поскольку король никак

не мог влиять на судей — ни сменить их, ни перевести на другое

место, ни даже, чаще всего, повысить в чине, одним словом, ни

запугать, ни польстить честолюбию, то он чувствовал себя довольно

стесненным такой независимостью. И это побудило его к изъятию у

них, гораздо более широкому, чем в любой другой стране, тех дел,

которые непосредственно интересовали органы его власти, и к со-

зданию для своего особого употребления более зависимых судов,

которые, представляли бы подданным некую видимость правосу-

дия, но на самом деле были бы не опасны королю.

В таких странах, как, например, некоторые германские госу-

дарства, где обычные суды никогда не обладали такой независимо-

стью от власти, как во Франции того времени, подобной предосто-

рожности никогда не принимали и административное правосудие

никогда не существовало. Государь имел здесь достаточно влия-

ния на судей, чтобы не нуждаться в комиссарах.

Тот, кому придет охота прочесть королевские указы и деклара-

ции, обнародованные в последнем веке монархии, равно как и по-

становления совета, относящиеся к этому же времени, найдет

мало таких, где власти, принимая какую-нибудь меру, забыли бы

сказать, что любые спорные вопросы и вызванные ими судебные

разбирательства будут в ведении исключительно интендантов и

совета. «Кроме того, Его Величество повелевает, чтобы все спор-

ные вопросы, которые может повлечь за собой исполнение на-

стоящего постановления, со всеми их принадлежностями, были

переданы на суд интенданта, помимо обращения в совет. Запре-

щаем нашим судам и трибуналам брать их на рассмотрение».

Это обычная формула.

Там, где дела улаживались законом или старинным обычаем, и

где эта предосторожность не была принята, совет вмешивался бес-

престанно путем эвокации, забирая себе из рук обычных судей те из

них, которые затрагивали администрацию. Среди документов сове-

та полно постановлений об истребовании дел подобного рода. Мало-

помалу изъятие становится общераспространенным, факт превра-

щается в теорию. Не в законах, но в умах тех, кто их применяет,

утверждается, словно государственное правило, мысль, что все про-

цессы, в которых замешаны интересы государства, или порожден-

ные толкованием какого-либо административного акта, не подле-

жат ведению обычных судей, чья единственная роль состоит в

вынесении решений по делам частных лиц. Тут мы всего лишь на-

шли формулу, сама же идея принадлежит старому порядку.

Начиная с этого времени, большая часть спорных вопросов, воз-

никших по поводу взимания налогов, относится исключительно к

компетенции интенданта или совета. Так же обстоит дело и со

всем, имеющим касательство к дорожной полиции и обществен-

ным средствам передвижения, путям сообщения, речной навига-

ции, и т.д.; в общем, именно в административных судах разреша-

ются все те дела, где затронута государственная власть.

Интенданты проявляют большую заботу о том, чтобы эта исклю-

чительная юрисдикция постоянно расширялась; они уведомляют

генерального контролера и направляют совет. Причина, которую

приводит один из этих магистратов, чтобы добиться эвокации, весь-

ма достойна того, чтобы ее сохранить: «Обычный судья, — заявля-

ет он, — подчинен определенным правилам, которые обязывают

его пресекать деяния, противоречащие закону; но совет всегда

может отступить от правил ради полезной цели».

Часто можно наблюдать, как в согласии с этим принципом ин-

тендант или совет перетягивают к себе такие дела, чья связь с го-

сударственным управлением едва уловима, и даже такие, которые

не имеют ее вовсе. Один дворянин, поссорившийся со своим сосе-

дом и недовольный решением судей, просит совет об эвокации сво-

его дела. Интендант, к которому обратились за разъяснениями,

отвечает: «Хотя речь здесь идет о правах частных лиц, рассмотре-

ние которых принадлежит судам, Его Величество всегда может,

когда ему угодно, оставить за собой рассмотрение дел любого рода,

ни перед кем не отчитываясь в своих побуждениях».

Обычно именно к интенданту или к прево, начальнику коннополи-

цейской стражи отсылаются после эвокации те из простолюдинов,

кому случилось нарушить порядок каким-нибудь насильственным дей-

ствием. А повод к подобным эвокациям дает большинство бунтов, ко-

торые весьма часто порождала дороговизна зерна. Интендант в таких

случаях берет себе в помощники некоторое количество сведущих

людей — своего рода импровизированный совет префектуры, и вер-

шит суд уголовным порядком. Я нашел приговоры, вынесенные по-

добным образом, которые осуждали людей на галеры и даже на смерть.

Уголовные процессы, где судьей был интендант, в XVIII веке встреча-

ются довольно часто.

В том, что касается административного права, современные за-

коноведы уверяют нас, будто после Революции произошел большой

прогресс: «Раньше судебная и административная власти были сме-

шаны между собой, — заявляют они. — С тех пор их разъединили и

поставили каждую на свое место». Чтобы лучше оценить прогресс,

о котором тут говорится, ни в коем случае не надо забывать, что

если, с одной стороны, судебная власть при старом порядке и выхо-

дила постоянно за пределы своих естественных полномочий, то, с

другой стороны, никогда полностью их не осуществляла. Видеть

лишь одну из этих вещей и не замечать другой значит иметь ложное

и неполное представление о предмете. Судам то позволяли издавать

подзаконные акты касательно управления общественными делами,

то запрещали вести настоящие процессы, что означало вытеснение

их из собственной вотчины. Мы действительно изгнали правосудие

из административной сферы, куда прежний режим позволил ему не-

законно пробраться, но в то же самое время само правительство по-

стоянно вторгалось в естественную сферу правосудия, и мы его там

оставили: будто смешение властей не опасно как с одной стороны,

так и с другой, и даже хуже того, поскольку вмешательство правосу-

дия в сферу администрации портит лишь дела, тогда как вмешатель-

ство администрации в правосудие развращает людей и грозит сде-

лать их одновременно рабами и революционерами.

Среди девяти-десяти конституций, навечно утвержденных во

Франции в течение шестидесяти лет, имеется одна, в которой особо

сказано, что ни один представитель администрации не может быть

судим обычным судом без предварительного на то разрешения [10].

Эта статья показалась столь удачной, что, уничтожив саму консти-

туцию, частью которой она являлась, ее позаботились извлечь из-

под обломков и с тех пор всегда ревниво укрывали от всяческих ре-

волюций. У администраторов все еще сохранилась привычка

называть привилегию, дарованную им этой статьей, одним из вели-

чайших завоеваний 89 года, но в этом они ошибаются, поскольку

при старой монархии правительство заботилось ничуть не меньше,

чем в наши дни, избавлять своих чиновников от неприятной обязан-

ности исповедоваться перед правосудием, будто заурядные гражда-

не. Единственное существенное различие между двумя эпохами в

том и состоит: до Революции правительство могло покрывать своих

служащих только прибегая к незаконным средствам, тогда как пос-

ле оно смогло позволить им легально нарушать закон.

Когда при старом режиме суды хотели преследовать какого-ни-

будь представителя центральной власти, обычно вмешивался со-

вет со своим постановлением и похищал обвиняемого у судей, пе-

редавая его комиссарам, которых сам же назначал; поскольку, как

пишет один государственный советник того времени, админист-

ратор, преследуемый обычным путем, встретил бы предубежден-

ность со стороны судей, и тогда пострадал бы королевский автори-

тет. Такого рода эвокации случаются не время от времени, но

постоянно, и не только ради крупных чиновников, но и ради самых

ничтожных. Достаточно связать себя с администрацией тончайшей

ниточкой, чтобы уже никого кроме нее самой не опасаться. На де-

сятника ведомства путей сообщения, руководившего строительным

нарядом, подал жалобу один крестьянин, с которым он круто обо-

шелся. Совет затребовал дело, и главный инженер, докладывая

интенданту, пишет на сей счет: «По правде говоря, десятник впол-

не заслуживает наказания, но это не повод давать делу ход, потому

что для администрации путей сообщения важнее всего, чтобы зау-

рядное правосудие не слышало и не получало жалоб на руководи-

телей работ от их подчиненных. Если этот случай получит продол-

жение, то работы затруднятся из-за бесконечных судебных

разбирательств, вызванных озлобленностью, которую эти должно-

стные лица вызывают у населения».